Костры СССР

1

- Просто поцеловать? – недоверчиво уточнил Марат.

Любка молча кивнула.

- И станем взрослыми?

- Ага.

И Любка шмыгнула носом. Ей, как и остальным, было страшновато. Бабаня за утянутый оберег ничего не скажет, она почти слепая, не заметит. А все равно страшновато. Черные силы нельзя просить о помощи, то всем известно! Они помогут, да, но потом такую плату заберут!

- Попробуем? – робко предложил Димка. – Ну поцелуем, что нам сделается?

- А потом как стребуют с нас жизни родных! – угрюмо сказал Колька.

- И где теи родные? – так же угрюмо заметил Марат. – Они уже там. Батяню на германской убили, мамку беляки порубили, младших холера прибрала. А у тебя, Колька, если мамка умрет, может, ей оно и лучше будет, отмучается болезная. Она и так чуть живая, а еще вас тянуть.

И ребята молча уставились на реку.

Над страной бушевал огонь гражданской войны, выкашивал взрослых пулями, осколками и тифом, а их дети… дети оставались сами по себе. Тут бы взрослым с голоду не помереть, не до чужих детей. Города полнились бродяжками, помирали и исчезали из жизни они без счету, но те, кто выживали, сбивались в злобные стайки. Компании подбирались иногда весьма причудливые, но эта, пожалуй, и из их ряда выбивалась.

Во-первых, у нее не было старшего. Обычно бродяжки сбивались вокруг того, кто постарше, а лучше вокруг взрослого. Вокруг того, кто посильнее, кто может защитить. А чаще, конечно, заставить и принудить. А у этой компании взрослого главаря не было. Был Марат, крепкий широкогрудый мальчишка, да только не старше остальных. Те же малые двенадцать лет. А что чуть повыше и заметно сильнее, так оно понятно – из семьи потомственных грузчиков. Да только где та семья…

Во-вторых, компании обычно собирались из одной среды. «Котловые» с Марьяновской – сплошь босота с Хитрого рынка, чужие к ним не прибивались, могли зарезать ни за что. «Портовые» - и так понятно, кто такие, они и до гражданской там же промышляли. «Вокзальные» - вот те да, те особенные, среди «вокзальных» и дети «бывших» попадались, и грамотные, и иноверцы, и командовал «вокзальными» настоящий взрослый вор. Но вот сельских там не встречалось, не приспособлены туповатые сельские к вокзальному промыслу, там и сметка требовалась, и ум, шустрость, а более того знание городских да дорожных порядков.

А в этой компании: Марат да Левка – бродяжки пришлые откуда-то с юга, причем Левка из нехристей, Димка из семьи приказчика, вырезанной грабителями в самом начале гражданской, Колька из благородных, а Любка вовсе не городская, с бабкой в пригородном селе пробавляется, а родителей после тифа прикопали. На всех пятерых взрослой родни – бабка почти слепая, на паперти христарадничает, да бледная болезненная женщина, колькина мамка. Тяжело бывшей благородной на фабрике, как заболела два года назад, так и не поправляется, тихо угасает, но все пытается младшую доченьку хоть чем-то накормить, на старшего уже не остается. Тяжелые в стране времена, голодные, не до жалости. Ну а Димка к сапожнику прибился, к беспросветному пьянице. Сапожник и не родня вовсе, так, земляк отца димкиного, из одной деревни они когда-то пошли в люди. Злой и бьет он Димку частенько, ну хоть ночевать пускает под крышу.

Так что голодная у компании жизнь, очень голодная. Иногда – вот как сейчас, по весне – хоть ложись и помирай, до того в животе пусто. А тут Любка. Притащила какую-то круглую железяку. Уверяет, что если поцеловать, враз взрослым станешь. Сказки, конечно, а вдруг правда? Жрать хочется, аж терпеть невмоготу. А взрослые работу могут найти, а на работе паек дают. Маленький паек, но у них сейчас и того нет. Да у них ничего нет. На Любке платьице драное непонятного цвета и вытертая до дыр бабкина кофта, а на мальчишках и того меньше. Как есть оборванцы, босота с Болотного конца. Такие ни сказкам, ни чужим обещаниям не верят, научила жизнь лучше всякого учебника. Но все же – вдруг правда? Да и делов-то – медяшку поцеловать. Да только страшновато. Все знают – черные силы задарма не помогают, а плата у них всегда страшная. Почему черные? А какие ж еще? Белых сил и нет на свете. Вон поп из церкви, что на Сенной, говорил про благодать, и что? Пришли солдаты, попа арестовали, крест с маковки сшибли, у входа бойца с винтарем поставили, теперь там склад военного имущества. А Христос даже не пикнул. Левка с Маратом лазили в церковь через решетку – седла там да ящики какие-то. Все тяжелое, большое, через решетку не протолкнуть. Через решетку только Левка пролезть может, потому что тощий и маленький, а седло никак не пролазит. Так и ушли ни с чем. Левка с голодухи тогда и слег, лежит на чердаке на тряпье всяком и никак встать не может, вчетвером друзья у речки сидят.

- Любка, ты хотела кусочков Левке принести, получилось? – нарушил молчание Марат.

- Принесла, - шмыгнула носом Любка. – Получше выбрала, плесневелые в сторону убрала, мы их с бабаней потом сварим, и будет хлебово.

- Пойдем Левку кормить, только воды еще возьмем, - решил Марат и поднялся первым.

Друзья сглотнули голодную слюну и потянулись следом. Корочки они и сами не прочь отведать, хоть и стыдно. Но стыд не голод, его легко перетерпеть. Только Марат сказал – Левке. И Любка Левке объедки, собранные на паперти бабкой, принесла, не съела сама по дороге. Потому что понимает – они-то еще бегают, а Левке совсем плохо. И друзья то же понимают, потому глотают голодную слюну и помалкивают.

Марат и Левка жили на чердаке фабричного барака. Взрослые туда не лазили, боялись провалиться на гнилье, а мальчишки легкие, мальчишкам можно. Ну и Любке тоже, она ж своя, совсем как мальчишка, только Любка. Так что огляделись, убедились, что никто не смотрит и уши не надерет, и прямо по стенке наверх, под крышу. А что? В стене такие щели, что пальцы легко можно просунуть, а больше и не надо.

А Левка был совсем плох. Почти прозрачный стал, и глаза мутные. В тряпье его почти и не видно.

- Левушка, мы тебе поесть принесли, - дрогнувшим голосом позвал Марат. – Корочек с водичкой. Они мягкие с водичкой, ты поешь, а?

Никого не осталось на свете у Марата, всю родню лихоманка военная прибрала, вот только Левка вместо младшего брата. А теперь и он умирает.

- Ничего не хочу, - тихо прошептал Левка. – Мне сейчас хорошо. Ешьте сами. Вам нужнее. А я… с братьями увижусь, с сестренками. Они там, наверно, меня заждались. Семеро нас было, последний я задержался.

- Левка, да попей хоть водички!

Но Левка светло улыбнулся и закрыл глаза.

- Ы-ы-ы! – сдавленно выдохнул Марат. – Левка, не оставляй меня, сгину! Любка, давай сюда свою железяку, нет сил смотреть!

- Вместе, - серьезно сказала Любка. – Ребята, вместе. Всегда компанией отбивались, так и дальше по жизни пойдем! В смерть и пламя – вместе!

Первой поцеловала затертую медяшку и передала Марату.

Она же и упала первой.

- Обманула тебя бабка, - угрюмо сказал Марат, когда пришел в себя. – Как были маленькие, так и остались.

- Не обманула, - возразила Любка. – Бабаня говорила – умом взрослые, не телом.

- Что ж не предупредила, Любка?! Что мне ум? Кто меня, маленького, на работу возьмет, паек выдаст, кто? Взрослые на бирже труда стоят, очередь на две улицы растянулась, дети кому нужны? Эх, Любка! И бабка твоя из ума выжила!

- Она, может, и выжила, - обиженно дрогнул голос у Любки. – Только кормит она меня. Как может, так и кормит. Сердце у ней доброе. А ум… старая она.

- Не скажи, Марат, ум тоже пригодится, - пробормотал Колька и сел. – Любаша, а бабка твоя не говорила, чей ум? А то я сейчас столько знаю, что страшно как-то. Я сейчас и инженер, и военный, и доктор…

- Доктор? – встрепенулся Марат.

- Доктор, Марат, доктор. Знаю я теперь, чем Левку напоить, чтоб очухался. В лес нам надо, корней накопать.

- Так лес за рекой, да и какой там лес, одно название…

- И такой сгодится. И река сгодится. Что ж мы, ребята, у реки сидим – и голодные? Там же рыба!

- Да какая в нашей Грязнушке рыба? – неуверенно пробормотал Димка. – Сколь себя помню, никто там не ловил.

- Димка, а ты точно поумнел? – прищурился Колька.

- Так… вроде да, а вроде и так же все осталось, не пойму пока. А что?

- А то, что весной у рыбы нерест, в камыши она идет.

- Командуй, Колька! – решительно сказал Марат. – Коренья, говоришь? Потом ум искать будем, надо Левку спасать!

И ребята мелкими обезьянками поползли по стене вниз.

Заступ они украли у дорожных рабочих. Сели перекурить рабочие, только самокрутки свернули – а заступа уже нет. Заступ Димка подхватил как самый быстрый на ноги, дунул вдоль по Сенной до переулка, там железяку Любке передал, а сам дальше рванул, только пятки босые засверкали. А уж Любка тот заступ так запрятала – сами потом еле нашли.

Еще Колька сказал, что нужна сеть. Сам же ее и вызвался связать, потому что теперь знает, как это делается. Только ниток нет.

Нитки решили поискать на военном складе. Если там седла валяются грудами, то и нитки для починки должны быть, дратва же из ниток делается. Левка в прошлый раз не нашел, но он ничего не нашел, потому что ночью лазил, а ночью темно и не видно. Так что лезть на военный склад пришлось днем, и лезть Любке, только ей получилось протиснуться сквозь решетку. Мальчишки ее еще больше зауважали, чем прежде – белая от страха, но зубы сжала решительно и полезла! А им только и осталось у сараев сидеть да от страха трястись. Боец-то с винтарем никуда не делся, а вдруг заметит да стрельнет? И не убежать – окошко с решеткой высоко, Любку подсаживать пришлось втроем и так же принимать придется. Но выручил Колька, как увидел за решеткой бледное любкино лицо, тут же побежал и бойца отвлек, за что отхватил знатного леща. Зато Любку Марат поймал и вдвоем с Димкой за сараи утащил, сильно ушиблась Любка, когда на складе шарилась, еле идти могла. Но нитки нашла, целый огроменный моток утащила. Даже два, но второй выронила у решетки, пришлось за ним Кольке возвращаться. Ничего, пронесло, улыбнулась им на этот раз воровская удача.

Копать коренья отправились рано утром, как только посерело небо. Утром – потому что до мостика через Грязнушку надо через весь Болотный конец идти, а там концовские. Поймают, тумаков надают и заступ отберут. А в конце ночи концовские еще спят. Весна, да ранняя, холодно по утрам. А концовские такая же рвань босоногая, выползают на улицу, только когда чуть потеплеет. Ну а друзьям деваться некуда, им Левку лечить. Любка ради такого дела даже к бабке на ночевую не вернулась, на чердаке с ребятами отсиделась. Холодно на чердаке, а все ж не так, как на улице. Кофта драная почти не греет, но со спины Марат, а по бокам Колька с Димкой, так вроде и терпимо. А с едой так и вовсе хорошо, удалось Димке обменять на торгу один моток ниток на солидную краюху хлеба, торговец еще и кусок сала сверху добавил. Пожадничал, конечно, торговец, дороже стоят нитки, но кто ж детям честную цену даст? Хорошо, удалось хоть что-то получить и с торга унести, еле смылись от «котловых». Зато сидят теперь, а в животе так приятно! Сало! С прослойками! По малому кусочку на каждого, но с хлебом – очень даже хорошо! А Левка съесть не смог, как ни упрашивали. Отказывается его желудок от еды, упорно отказывается. Удивительно вообще, как до сих пор жив. Правду говорят, что чернявые – живучие, как кошки.

Все у них ладно получилось с утра благодаря колькиному взрослому уму. Спустились, достали заступ и тихонько прошли через весь Болотный конец до самых мостков. Угваздали ноги босые в ледяной грязи, ну, Болотный конец не зря так прозывается, рабочие бараки на болотине стоят, в окрестных лужах камыш шумит.

На мостках удачно разминулись с телегой, кому-то из деревни приспичило в город поутру. Хотя понятно кому – торговцу. Городу без торговли не жить, ему, кроме еды, и дрова нужны, и сено, и много чего еще. Вот и этот ранний вез на телеге дрова. Хоть и весна, а все же холодновато, и подтапливать надо по уму, и еду на чем-то готовить. Ну, какие дрова… валежник. Но когда топить нечем, и валежник дрова.

Нужные коренья искали долго. Уж рассвело давно, а Колька все кругами да кругами. Только пальцами тычет – вон то копайте и вот тут. Зато накопали целую гору непонятно чего. Так Колька еще и листьев каких-то надрал, и коры ивовой, и еще чего-то, только ему известного.

Накопали, а нести в чем? Ну, до лужи, чтоб от земли отмыть, можно в подоле, это понятно, а до города как? Но тут вдруг отличилась Любка. Сказала, чтоб надрали ей обычной травы, что подлиннее, уселась, несколько прутиков загнула да корой увязала и лихо все травой заплела, да так ловко и плотно, что получилось что-то вроде гнезда певушки-крапивницы, только гораздо больше. Еще и с ручкой. Все коренья туда поместились. Повесили корзинку на палку и потащили. Ну а листья и траву - ту в пучки увязали и так понесли. А Марат еще и сучьев вязанку на плечо закинул.

Шли и тряслись – а вдруг концовские встретят? Но четко рассчитали, не встретились их извечные враги. Концовские с утра делами заняты. Все же при семьях, при плохом, но жилье, там и воды надо на стирку натаскать, и грязную воду в канаву выплеснуть, и за углем на станцию сбегать, и много чего еще. А вот ближе к обеду – тогда да, тогда по Болотному концу чужим не пройти. А они и есть чужие. Хоть и живут вроде на Болотном конце, а все же не совсем, краем на Сенную выглядывают, и концовские справедливо считают их фабричными. Барак же, где Колька с Димкой живут, от трикотажной фабрики построен. Но всё ж живут ближе к Болотному, так что фабричные их справедливо считают концовскими. Ну а достается от тех и других поровну.

Но в этот раз без приключений прошли. Добрались до своей Грязнушки, до излюбленных родных кустов, которые твердо считались закрепленными за их компанией, развели костерок, поставили на огонь чугунок с отбитым краем, который давно на помойке нашли, и Колька начал священнодействовать. А остальные у костра завалились, задубевшие ноги блаженно к теплу протянули.

- А как так получилось, Колька, что ты вон сколько всего теперь знаешь, а мы так дураками и остались? – лениво спросил Димка.

- У Любки спрашивай, - хмуро посоветовал Колька, не отрываясь от готовки. – Ее железяка.

- Да что Любка? Любка знает, что ей бабка наговорила. А ты теперь по уму взрослый. Сам как думаешь?

- Думаю, это мой ум, - сердито сказал Колька. – А у вас – ваш. Вот если б переворотов не было, я бы вырос, стал взрослым, так всё бы это и знал. Я же в гимназии должен был учиться, потом в Медицинской академии, как отец хотел.

- Это что же, по-твоему выходит, я по жизни дураком должен был пойти? – обиделся Димка. – Ну и что, что из приказчиков? Да я, если хочешь знать, получше вас всех считать умею!

- Не ссорьтесь, - тихонько попросила Любка. – Нет больше той жизни, и не будет. В той жизни Колька стал бы профессором, Димка хозяином лавки, я, наверно, воровкой, Марат в ватагу подался бы… А в этой - чего сами добьемся, то и получим.

- Да, но Кольке изначально легче! – возмутился Димка. – Он образованный теперь!

- По-своему всем легче! – рассудительно сказала Любка. – Марату легче – он сильный. Мне легче – я девочка, меня жалеют. Тебе легче – ты хитрый. И Кольке легче – он грамотный. Мы разные, так всегда было. Зато если мы вместе держаться будем, наши сильные стороны сложатся. И еще: Кольке много дано, так может, и плата будет страшной? Но он решился и с нами, и сейчас Левке питье варит. Давайте держаться вместе, как всегда держались? От сего дня – и на всю жизнь?

Марат решительно встал.

- Что, Колька, сварил свое лечебное питье? Давай сюда, мне Левку надо поить.

- Погоди, у меня лучше получится, - поморщился Колька. – Права Любка. Сейчас главное решить надо. Вместе держимся или каждый со своей обидой отойдет? А я не виноват, что грамотный.

- Мне решать не надо, - твердо заявил Марат. – Я друзей не брошу.

- Я тоже, - тихо сказала Любка. – Да и куда мне без вас?

А что вы на меня смотрите? – пожал плечами Димка. – Куда вы без меня? Кто торговался за нитки, не я, что ли? И бегаю я быстрее вас. И еще я теперь знаю, что такое интеграл, а вы не знаете и никогда не узнаете, вот!

- Вот и вставай, интеграл, - буркнул Марат. – Там Левке плохо, а ты тут лежишь, грязь на ногах сушишь.

До фабричного барака дошли, как обычно, но там попались на глаза местным проживальцам и по стенке забрались под вопли пьяного Колывана, чернорабочего с фабрики. Сильно ругался черный мужичонка, грязно, карами пугал, но его угроз никто не боялся. От Колывана сбежать легче легкого, а на чердак он сроду не полезет, побоится. Лестница аж черная от старости, и половины ступенек нет.

Левка не шевелился и глаз не открыл, но хотя бы дышал.

- Испей, Левушка! – жалобно попросил Марат. – Испей, полегчает!

И кружку Левке подсунул. Но у Левки даже ресницы не дрогнули. Тогда Колька решительно забрал у Марата кружку, одной рукой приподнял исхудавшего Левку, а другой ловко опрокинул содержимое кружки Левке в рот. Левка поперхнулся и закашлялся.

- Ты что творишь, ирод? – ахнул Марат.

- Лечу! - сердито отозвался Колька. – Мы, доктора, люди жестокие! Нам лечить надо, нам жалеть нельзя. Рот Левке раскрой, не стой столбом дубовым!

Вместе они кое-как напоили больного.

- Любаша, приложи Левке свой оберег, - решил Колька. – Вместе так вместе, негоже нехристя одного в беде бросать. Левка, целуй железяку, тебе говорю! А то ивовой корой напою, а она горькая!

Мальчик скривился, слабо шевельнулся и прикоснулся заветренными губами к оберегу. И обмяк без памяти.

- Только не умирай, Левушка, - жалобно попросил Марат. – Мы быстро, вот рыбы наловим и тебя накормим. Юшка рыбная – она дюже полезная!

Сеть Колька связал к ночи. Да и не сеть вовсе, а так, сетку для бредня, как он сказал. Мальчики смотрели, как он прилаживает к самодельной сетке кривые ветки вместо ручек, и неуверенно переглядывались.

- Колька! – наконец подал голос Димка. – Я не ною, у меня просто такой вопрос – ты с бреднем в нашу Грязнушку, что ли, полезешь?

- Ага.

- Там же топко!

- Топко, да не везде. Где по весне вода разлилась, не должно быть топко. И по камышам можно пройти. Наверно. У камышей корни клубком, удержат.

Ребята поежились. Весна же, вода ледяная, лихоманку запросто можно подхватить, и по голодухе уже не поправишься.

- Я пойду, - твердо сказал Колька. – У меня детство посытнее было, я крепкий. И Марат пойдет. А ваше дело – костер держать, чтоб было где сразу согреться и обсохнуть.

- Да вы хотя бы дня дождитесь!

- Концовские, - бросил Марат, и все замолчали.

Концовские – это да, они глазастые, они непонятное купанье на Грязнушке враз заметят. И тогда прощай и рыба, и бредень, концовские тоже голодные.

- Да, может, там и рыбы вовсе нет, - пробормотал неуверенно Димка. – Грязнушка – сущее болото. На Песчанке было б лучше.

- Далеко до Песчанки! – отрезал Колька. – И там чужие места. А еще там «портовые». А рыба в Грязнушке есть. Летом нету, а сейчас точно есть. Она на икромет в камыши прет. Ну, чего ждете? Разводите костер. Хворосту мало, но набрали же сухих конских катышей? Они тоже гореть должны.

Потом Димка с Любкой долго всматривались в темноту, вслушивались. Один раз вроде бы послышался вскрик, и Димка чуть не бросился спасать, Любка еле удержала. Сказано было – держать костер, вот и надо смотреть, чтоб не потух.

Колька с Маратом пришли по берегу, мокрые и вусмерть закоченевшие, даже зубами лязгать не могли. Сунулись чуть ли не в костер.

- Ну как, попалось чего? – жадно спросил Димка.

- А то. Сам посмотри.

Димка развернул клубок бредня и чуть не взвизгнул. Там была рыба. Много рыбы. Крупной, живой. А одна так совсем большая, почти с самого Димку, ну разве чуть поменьше, так ему по темноте почудилось.

Рыбу зажарили тут же на костре. И вдруг замялись как-то.

- Ешь первая, Любка, - неловко предложил Колька. – Совсем тощая, тебе расти надо.

Девочка посмотрела на друзей и вдруг заплакала. Так чудно, Любка – и плачет. Никогда не плакала, даже когда в драке нос разбивали, а тут разревелась, как маленькая. Но успокоилась и поела, и все с ней поели. Так тепло, так сытно стало! Так они еще ушицы сварили в котелке, и не просто так, а с кореньями, которые в лесочке накопали – вкусно!

Ушицу прямо из котелка хлебали поочередно, а самую наваристую гущу с донца Левке отнесли. Разбудили и накормили, целую лучинку ради этого дела пришлось спалить.

Левка встал через три дня. Ну, не то чтобы прямо сразу встал. Но сел кое-как сам, улыбнулся Марату жалко и пролепетал:

- Маратик, мне бы помыться, завонялся весь.

У Марата вдруг подозрительно заблестели глаза, шмыгнул носом он и отвернулся. А друзья сделали вид, что ничего не заметили. Марат – он же никогда не плачет, он из семьи грузчиков!