Костяная песня

Виктор плеснул еще водки в кружку для эспрессо, залпом выпил. Заботливо убрал за ухо заплаканной Соне выбившуюся черную прядь и протянул ей чистую салфетку.

Они сидели в тесной хрущевской кухне уже шестой час, с тех пор, как вернулись из отделения. Сил разговаривать больше не было: Виктор периодически молча опрокидывал в себя водку, а Соня тихо плакала, бессильно навалившись на выцветшую кафельную плитку на стене. Ее и без того бледное лицо теперь было восково-белым, а тонкие губы приобрели землисто-серый цвет.

«Парни постоянно где-то ошиваются, — равнодушно пожимал плечами следователь в участке. — Нагуляется и вернется. Или запил, или с девкой.»

Китайские пластиковые часы с готическим орнаментом тихо звякнули, отмерив два часа ночи.

— Это я виновата, — прошептала Соня. — Надо было уволиться, как только у него начались рифты. Быть рядом. А я заставила его проходить через это одного, еще и в таком возрасте. Будто одних только гормонов недостаточно.

— Не неси бред, — скривился Виктор. — Все медиумы справляются сами, он что, принцесса? Видения и видения, ничего опасного. А мы пашем, как проклятые, чтобы поступил в вуз. Ему это просто нафиг не нужно.

Соня опять всхлипнула.

— Первые перемещения в Пустошь – это жуть. Будто тебя выдергивает из тела, бросает в призрачный холод, а потом медленно возвращает назад. Все было так реально — неупокоенные души, ветер, дыхание демонов…

— Рандомные рифты пройдут, — отрезал Виктор. — Ты сама говорила — духи живым не вредят. Тебе вообще и двенадцати не было, когда проснулась Сила. А этому лосю было сколько? Пятнадцать! Ты ведь его подготовила, все рассказала.

— Все равно. Он третий год сам не свой. Тебе сложно понять, ты не медиум… — по ее щекам снова побежали слезы. — Вить. С ним что-то происходит, я это чувствую.

Послышалось легкое металлическое царапанье, а затем замок входной двери щелкнул. Соня встрепенулась, уставилась на Виктора. Он сорвался со стула, метнулся в коридор.

Высокий, тощий, как жердь, парень держался одной рукой за комод, а второй пытался стянуть кроссовок. Его качало, подошва с хлопком шлёпалась о ламинат. По коридору разносился запах спиртного, прокисшей одежды и пота.

— Какого черта?! — первым опомнился Виктор. — Тебя не было три дня! Мать все больницы обзвонила! Мы подали заявление о пропаже!

— Ну и зря, — с трудом выговорил подросток. Кроссовок поддался и отлетел в угол. — Я не просил.

У Виктора дернулись скулы, лицо налилось свёклой. Он шагнул, ухватил сына за ворот толстовки, встряхнул.

— Совсем берега попутал? Где шлялся?

Парень пьяно ухмыльнулся.

— Не твоё дело. Мне почти восемнадцать, что хочу, то и делаю. Пусти!

Он рванулся, оступился и повис на отцовской руке, как на вешалке. С трудом нашёл опору, распрямился.

— Кость, что случилось? Почему ты не отвечал на звонки? — Соня вышла из-за спины мужа, сцепила пальцы на груди.

— Да потому что он бухал три дня, — рявкнул Виктор.

— Да пошли вы! — неожиданно резко выкрикнул Костя. Его мутный взгляд прояснился, и он с вызовом посмотрел на отца. — Ты и сам бухой! Ты чего вообще добился, чтобы мне мозги полоскать? Кроме того, что спишь с трупом?

Виктор помутнело в глазах. Все случилось мгновенно. Он пришел в себя от вскрика Сони и грохота мебели. Костяшки пальцев саднило. Пелена перед глазами спала, и он увидел сына, растянувшегося на полу возле перевернутой тумбочки: из его носа текла кровь, а сам он тихо смеялся, не пытаясь подняться.

— Вить… — испуганно выдохнула Соня. Она схватилась за плечо супруга, будто удерживая его.

— Я же никогда… — растерянно пробормотал он. — Даже в детстве, ремнем…

— Кость, иди в свою комнату, — тихо приказала Соня. — Завтра поговорим, когда протрезвеешь.

Она бросила на Виктора умоляющий взгляд и ушла в спальню. Костя перекатился на живот, с трудом поднялся. Вытер рукавом нос и, не глядя на отца, поплелся к себе.

Виктор остался стоять в полутемном коридоре. На душе было паршиво. Он устало провел ладонью по лицу и пошел в ванную. В зеркале отразилось осунувшееся, вытянутое лицо с потухшими глазами и острым подбородком. “Полысевший Николас Кейдж”, шутливо обзывала его Соня.

Умывшись и выключив везде свет, он устроился под одеялом возле жены.

— Сонь, то что он сказал, про труп… — прошептал он.

— Он не со зла. Пьяный. Боится видений — вот и злится.

— Это не оправдание. Через пару лет он научится управлять рифтами, будет ходить в Пустошь, говорить с душами. Или забудет все это к черту и станет нормальным человеком.

— Нормальным, — горько повторила Соня и отвернулась.

— Я же не это имел в виду! Ну что ты прицепилась к слову? Сомневаешься, что я тебя люблю?

— Не сомневаюсь. Просто… — она замялась, сжала простыню в кулаке. — Всё думаю: не надо было мне идти на инициацию. Я ведь провалила обряд. А теперь Костя страдает из-за меня.

— Сонь. Ведь ты и так всем пожертвовала. Силу, жизнь — все ему отдала. Не понимаю, как он после этого может хотеть пройти через это же.

Соня свернулась калачиком, положила голову Виктору на плечо.

— Мы же не можем его запереть, Вить. Ему через год восемнадцать. Старшина даст разрешение на инициацию и без нас.

Виктор молчал. Конечно, Соня была права. Они сделали всё, что могли: объясняли, предупреждали, пугали статистикой. Некромантами становятся меньше процента медиумов. Остальные погибают. Его жена тому подтверждение: она едва смогла вернуться нежитью.

Он поцеловал её в лоб — холодный, влажный, чуть сладкий на вкус — и закрыл глаза.

***

Путь до своей комнаты показался Косте бесконечным. Стены будто удлинялись, пол ходил волнами, а он все шел, аккуратно ступая, пытаясь устоять на ногах. Звуки пропали, и только одна нога, обутая в кроссовок, гулко отбивала шаг по ламинату, словно в пещере.

Дверь в его комнату была приоткрыта, и из щели лился ровный голубоватый свет. Костя вытянул руку и медленно, будто во сне, толкнул дверь. Она плавно распахнулась, открывая взору тесное пространство: кровать, компьютерный стол, узкий шкаф, черно-белые постеры грандж-групп. Монитор светился «синим экраном смерти».

Он шагнул внутрь и запер дверь на щеколду. Воздух казался густым и горячим. Перед глазами все плыло. Не раздеваясь, Костя рухнул на кровать и уставился в потолок. Разбитый нос болел, к горлу подкатывала тошнота. Может, в этот раз он выпил достаточно, чтобы рифт показался ему просто ночным кошмаром, как и рассказывала мать.

Или нет.

В глазах потемнело, потолок почернел, по нему пробежала рябь, и Костя почувствовал, как проваливается в черную вязь матраса.

В этот раз Пустошь была ледяной пустыней. До горизонта простирались припорошенные снегом поля, местами разорванные острыми ледяными гребнями. Тяжелые тучи заволокли небо, высоко над землей кружили вороны: единственные живые твари в этой мерзлой тишине. Вдали медленно брели полупрозрачные фигуры — неупокоенные души, привязанные к Пустоши незавершенными делами.

Промозглый ветер жалил лицо Кости сотнями игл, мышцы сводило. Он лежал на ледяной плите, отдаленно напоминающей его собственную кровать. Остальные медиумы могли бродить по Пустоши, общаться с душами. Он — нет. Тело не слушалось. Но главное — у остальных не было их личного демона.

Над ним склонилось знакомое лицо Азилиуса — распухшее, искаженное яростью. Глаза налились красным и были слишком большими для его черепа. Из спутанных черных паклей стекали капли, похожие на темную смолу. Они падали вниз и тихо шипели, прожигая корку льда.

— Сто лет… сто зим… — прохрипел он, растягивая слова, будто пробуя их на вкус. Оскал обнажил мелкие звериные зубы. — Вернулся принять мое предложение?

Костя сглотнул, чувствуя, как покрывается мурашками.
— Иди к черту, — выдохнул он, едва попадая зубом на зуб. — Я не дам тебе влезть в мое тело.

Азилиус запрокинул голову и издал звук — смесь визга и смеха. Воздух вокруг сделался вязким, наполнился запахом серы и ржавчины.

— Ты всегда сначала смелый. С кем я буду так веселиться… когда убью тебя?

— За два года не убил. Значит, не очень-то и хочешь. Или слабак.

Губы Азилиуса расползлись в широкой улыбке.

— Я тебя одним пальцем могу раздавить. Вот так.

Ноготь скользнул по щеке Кости — тонкий, как лезвие. Кожа зашипела, оставляя бордовый ожог. Боль пронзила лицо, у него потемнело в глазах. Он стиснул зубы так, что заскрипела эмаль. Выступили слезы.

Азилиус шумно втянул воздух, будто смакуя аромат Костиной боли.
— А знаешь, я сегодня в хорошем настроении, — прошептал он прямо у его уха. — Как насчет сделки? Отдашь мне часть своей жизни. Скажем, десять лет. Проснешься взрослым. Работа. Девки. Простая жизнь. Или продолжай приходить. Твои рифты случаются все чаще. Сколько ещё ты сможешь… вырываться из моих рук?

— Рифты стабилизируются, — пробормотал Костя. — Я буду приходить и уходить, когда захочу. Вернусь и вышибу тебе зубы.

Смех Азилиуса снова прорезал тишину, будто гвоздями царапали по стеклу.

— А что… за два года сильно стабилизировались? Ты такой же бездарь, как твоя мать. Она частенько сбегала сюда, когда ты родился. Ты еще сидеть не научился, а уже достал ее. Правда, ее силенок не хватало увидеть меня до самого обряда.

Он склонился еще ниже, так, что их лица разделяло не больше нескольких сантиметров.

— Знаешь, почему она решилась на инициацию? Чтобы исправить тебя. Ты родился с дефектом. Остеогенез. Это из-за тебя твоя мать умерла. Я долго пил ее жизнь, капля по капле. Ее глаза так безвольно тускнели… Она умоляла отпустить ее. Если бы не ее трюк с переносом Силы в твое тело… Забавно, что спустя пятнадцать лет ее выродок вернулся отдать должок.

Костины глаза наполнились слезами, размывая лицо Азилиуса в дрожащую маску. Лучше бы мать его не спасала. И не передавала эту бесполезную Силу. Он не мог ей пользоваться, не верил, что научится, и скорее всего, так навсегда и останется недочеловеком и недо-медиумом.

— Я отдам тебе год моей жизни, если свалишь нахрен из моих рифтов, — вымученно произнес Костя.

Азилиус на секунду замер.

— Слишком мало, — прошипел он. — Год жизни? Пустяк, песчинка! Не стоит больше одного дня покоя!

Ветер взвыл, взметая крупинки снега в безумные узоры.

— Хорошо, — прошептал Костя. — Один день. Дай мне один день без твоей уродской морды.

Азилиус выпрямился, оскалился.

— Сделка заключена…

***

Виктор с трудом разлепил веки — Соня трясла его за плечо и что-то кричала. Голова гудела, мысли путались и расползались: пить на пустой желудок — плохая идея.

— Что… что такое? — выдавил он.

— Вить, Костина комната заперта, он не отвечает. Я себе места не нахожу, вставай.

Солнце стояло в зените, превращая воздух в комнате в душное марево. Виктор потер глаза и медленно сел. Воспоминания о ночи вернулись, накрыв волной вины и похмельного стыда.

— Пошли.

Соня уже стучала в дверь.

— Костя! Кость, открой! — ее голос дрожал.

Она беспомощно обернулась. Виктор шагнул вперёд, ударил кулаком — с косяка посыпалась краска. Никакого ответа.

— Может ему плохо? — испуганно прошептала она.

Виктор глубоко вздохнул, отодвинул рукой Соню и поддал дверь плечом. Затем сильнее. На третий раз шпингалет с треском уступил, и дверь распахнулась, открывая пустую, залитую солнечным светом комнату.

— Куда он делся? Дверь закрыта изнутри, пятый этаж! Не мог же он… — он осекся, посмотрев на жену. Она закрыла руками рот, в ее глазах стоял ужас. Виктор проследил за ее взглядом. Под окном, на аккуратно расстеленной куртке, лежали человеческий череп, зеркало и чашка с пеплом.

— Вить… — шепнула Соня. — Он начал обряд.

— Что? Инициацию?

Она кивнула, не отрывая взгляда от черепа.

— Не может быть, — Виктор постарался ободряюще улыбнуться. — Старейшина не стал бы нарушать правила.

Соня молча подошла к окну и опустилась на колени у разложенных предметов. Несколько секунд смотрела на артефакты, потом подняла руку и вонзила зубы себе в запястье.

— Сонь, ты что задумала? С ума сошла?!

— Помолчи, — тихо сказала Соня, не поднимая глаз. — У меня не осталось Силы. Но через артефакт я могу достучаться до Старейшины.

Она выдавила несколько капель крови в чашку, размешала с пеплом и обмазала череп густой красно-серой массой. Остатки растерла по лицу и что-то зашептала.

Виктору показалось, что солнце скрылось за плотной тучей: свет в комнате стал тусклым, а предметы приобрели черно-серый оттенок, будто покрылись пеплом. Воздух дрогнул, запахло сырой землей и гнилью. Холод пробрался по полу, и волосы на затылке Виктора встали дыбом.

Шепот Сони зазвучал резче, грубее, и череп на полу вдруг стал меняться. Сухая кость стала темнеть, обрастать ошметками плоти, набухать жилами. Из глазниц потекла темная влага.

Виктор отступил, обхватил себя руками, зубы стучали.

Шепот Сони сменился низким, чужим голосом — будто из-под земли. В зеркале отразилось ее лицо: по нему стекали ручьи крови.

— Сон’яр, — раздалось из черепа. — И твой человек. Тихой ночи вам.

— Тихой ночи, Старейшина Ваахал, — наклонила голову Соня. — Пусть покой найдет вас.

Череп хрипло рассмеялся, и в груди Виктора разлилась гулкая пустота.

— Оставим формальности, дочь моя, — сказал голос. — Я уже тысячу лет не знаю покоя, и давно смирился с этим. Зачем ты позвала меня?

— Старейшина… Мой сын пропал. Вы говорили с ним, верно?

— Да, Сон’яр. Он просил об инициации.

Соня замерла.

— Что вы сказали?

Воцарилось молчание, и даже сердце Виктора словно перестало биться.

— У меня не было причин отказать ему, — наконец сказал Ваахал.

— Чтоо?! — взревел Виктор. — Ему семнадцать! Вы не могли!

Он хотел подойти ближе, но тело не слушалось.

— Почему правила были нарушены? — тихо, но жестко спросила Соня.

— Никто не может нарушить правила. Даже я. На момент просьбы ему было восемнадцать.

— А может, нам лучше знать сколько лет нашему сыну? — закричал Виктор.

— Сон’яр, — голос Ваахала наполнился металлом. — Твой человек жив только из-за моего уважения к твоему роду и к Силе, что когда-то текла в тебе. Но если он не замолчит, клянусь покоем, я помогу ему умолкнуть.

Воздух стал тяжелее, Виктору стало трудно дышать. Соня бросила на мужа умоляющий взгляд и снова отвернулась к черепу.

— Старейшина, — ее голос дрожал, — как он стал восемнадцатилетним за одну ночь?

— Мне это неизвестно. Но следы Силы, что я ощутил, ведут в Пустошь.

— Пустошь? — Соня затрясла головой. — Кто-то отнял у него год жизни, пока он был там? Но ведь души не могут влиять на живых! Медиумы там только наблюдатели!

— Это не совсем так, дитя мое, — мягко произнес Ваахал. — Ты из древнего рода прирожденных некромантов. Таких, кто рождается с Силой, а не вырывает ее из мертвых через обряд. Пустошь — лишь привал для неупокоенных. Обычные медиумы видят только ее. Но твой род видел Иной Мир и его Демонов. Таких, как ты, почти не осталось. Возможно, твой сын — последний.

— Но я… я не видела ничего, кроме Пустоши! — в отчаянии выдохнула Соня. — Никакого мира мёртвых!

— Да, ты была слаба… Я надеялся, что инициация пробудит твою Силу. Но обряд не удался. Я сожалею.

Соня стиснула виски, будто пытаясь удержать рвущиеся мысли.

— Старейшина… Те истории, которые сын рассказывал мне про Пустошь… Что его там мучает демон, что он чувствует боль… Я спрашивала вас, возможно ли это, а вы ответили — нет. Я убедила его, что это просто кошмары. Почему вы солгали? Почему не рассказали все с самого начала?

Череп дрогнул, и из глазниц вытянулась струйка черной влаги.

— Прости меня, дитя мое. Он должен был пройти путь сам. Ему суждено стать великим некромантом. Все остальное — неважно.

— Неважно? — прохрипел Виктор. — Наш сын не важен? Соня едва смогла вернуться после обряда. А она была намного старше, опытнее! Вы отправили ребенка на верную смерть.

— Это его путь, — голос старейшины звучал все тише. — Медиумы просто провожают заблудшие души. А некроманты убивают порождения Пустоши, сотканные из боли и ненависти. Без нас мир рухнет в хаос. Нам нужен ваш сын.

Голос угасал. Плоть на черепе истончалась, осыпаясь прахом. Через миг комнату вновь залил ослепительный солнечный свет. Только запах сырой земли еще висел в воздухе.

Виктор почувствовал слабость и тяжело осел на кровать. Головная боль мешала думать.

— Что теперь? — едва слышно спросил он.

Соня все еще сидела у расстрелянной куртки, не поднимая глаз.

— Я пойду за ним, — тихо сказала она.

— Что? Как? — Виктор вскинул голову. — Ты ведь больше не медиум!

Она повернулась. Ее лицо в кроваво-серых разводах было одновременно мертвенно-спокойным и яростно-решительным.

— Ты меня убьешь.

***

Мать часто рассказывала Косте о ритуале. Наверное, хотела предостеречь на примере своих ошибок. Он знал, что она едва выжила: редкие медиумы способны победить демона во время Инициации. Но у него все будет иначе. Старейшина сказал, что Костя особенный. Что он сильнее своей матери. И он ей это докажет.

Он стоял на пустыре, заросшем жухлой ржавой травой. Луга уходили в сизый туман, выцветая, как старая фотография. Впереди высились руины аббатства: башни с выбитыми окнами, готические арки, серые кельтские кресты, наполовину утонувшие в земле. Крыши на аббатстве не было, и каменная громадина словно светилась изнутри болезненным лунным светом. Камень был щербатым, покрытым мхом; крыша давно обвалилась, и теперь изнутри здание словно светилось тусклым, больным лунным сиянием. Туман тянулся по земле, по надгробиям, по тяжёлым плитам, устилающим дорогу от него до самого входа.

Костя попробовал сделать шаг, но не смог. Тело было чужим. Всего десяток метров отделяли его от порога, а он мог лишь бессильно сжимать кулаки.

Почему я решил, что в этот раз смогу?..

За два года рифтов он не сделал по Пустоши ни одного шага. Он закричал — обида и отчаяние с хрипом рвались из груди.

В ответ снизу донесся хруст — будто он наступил на сухую кость. Треск пополз дальше, под землю, под надгробья, вглубь стен аббатства. Туман колыхнулся, дохнул плесенью и мокрым деревом.

Несколько секунд Костя стоял, вслушиваясь в треск. Он различал тысячи отдельных фрагментов, погребенных под землей. Сознание с болезненной ясностью выделяло каждую кость: бедренная — тяжелая, чуть изогнутая; лучевая — тонкая, скользящая; грудные позвонки — сросшиеся четки. Бессчетные черепа, и каждый словно звучал своим звоном, своей нотой.

Страх обрушился внезапно — вязкий, животный. Он хотел отступить, но ноги не шевелились. Хруст поднялся выше, по лодыжкам, к груди, и вдруг внутри что-то щелкнуло.

Крик затерялся в тумане. Кости в теле ломались, крошились, собирались вновь. Он упал на колени, загребая в ладони влажную землю. Почва вздымалась, как огромная грудная клетка. С каждым вдохом из почвы тянулись тонкие жилы тумана, оплетали его тело, тянули вниз, к себе, пока его не прижало к холодной болотистой почве.

Он не мог двинуться; но он чувствовал, как пространство внутри аббатства рвется, и через щель медленно просачивается темная, леденящая душу сущность. Азилиус.

Туман переменился: белёсые волны окрасились в багрянец, запах сырости превратился в запах железа. Костя с трудом повернул голову и взглянул на аббатство. Демон стоял в дверном проеме. Его узловатые, мохнатые руки были сцеплены за спиной; глаза сияли кровавым светом; челюсть вытянулась, обнажая длинные, изогнутые зубы. Взгляд лениво скользнул по Косте.

— Думал, чего-то добьешься своей шалостью со взрослением? — проскрипел он. — Я бы убил тебя раньше… пока ты не вобрал Силу. Но и сейчас ты для меня — букашка.

Костя ощущал, как вокруг Азилиуса закручиваются плотные, медленные вихри Силы, втягивающие красный туман; неупокоенные души вокруг замерли и в следующий миг бросились прочь, словно волна паники прошла по всей Пустоши.

Азилиус медленно поднял руку, щелкнул пальцами, и на Костю пополз тяжёлый, липкий туман, готовый навсегда похоронить его. Он давил, путал мысли, и вскоре Костя перестал понимать, где находится. Боль пульсировала в каждой клетке, и ему просто хотелось забыться, прекратить эту муку.

Где-то глухо ударил колокол.

— Костя! Вставай! — раздался знакомый низкий голос.

Он с усилием разлепил веки. Из серой мглы проступили две фигуры — высокая, сутулая тень отца и миниатюрная, с длинными развевающимися волосами, тень матери.

— Кость, все будет хорошо! — крикнула Соня. — Слушай меня: сейчас ты переполнен Силой. Не дай ей сломать тебя, используй ее!

— Сон’яр… — голос Азилиуса отозвался громовым эхом по каменным сводам. — Не ждал, что ты снова посмеешь прийти. И свою жалкую семейку притащила… развлечь меня?

— Закрой свой поганы рот, — голос отца дрожал, но казался Косте твердым, как кость.

Азилиус двинулся вперёд. Лунный свет выхватил его заострённые черты, глаза вспыхнули зеркальным, колючим блеском.

— Бесполезный человечишка, — процедил он, глядя на Виктора. — Тебя я убью последним. Посмотришь, как я высосу твоего выродка до последней капли. А потом — твою жену.

Его улыбка искривилась, и он перевел взгляд на Соню.

— Ты на много лет пережила то, что отмерил тебе Ваахал.

— Не смей похабить имя старейшины своим поганым ртом, — прошипела она.

Демон расхохотался так громко, что стены задрожали, и сверху посыпалась каменная пыль.

— Ты ничего не поняла, да, Сон’яр? Ты всегда была туповата. Это Ваахал покалечил твоего ребенка. Изменил структуру костей еще в утробе. Потому он и родился с пороком.

— Чушь, — выдохнула она. — Зачем ему это?

— Это же очевидно, — Азилиус сделал еще шаг. — Тебе нужна была мотивация пройти обряд. А когда ты чуть не сдохла… Что ж, к тому моменту ты уже родила ему «план Б».

Он вдруг резко вздернул руки, и красный туман сжал тело Кости еще сильнее. Рядом вскрикнула Соня.

— Костя, — закричала она. — Сейчас через тебя проходят мощные потоки Силы. Направь ее: заставь ее работать на тебя, а не против.

— Я не могу тут двигаться, — простонал он. — Никогда не мог.

— Можешь, — её голос стал тверже. — Ты намного сильнее, чем думаешь. Забудь все, что я говорила раньше — что наша кровь слаба, что ты не выдержишь. Я просто хотела защитить тебя. Прости… И прости, что не верила твоим рассказам о рифтах. Но я верила в тебя. Всегда.

Туман сделался плотнее, стало почти невозможно дышать. Родители застонали и упали на колени. Азилиус разразился смехом.

Костя закрыл глаза и медленно вдохнул. Прислушался. Мир сузился до хруста костей — тонкого, как морозный лед. Он попытался услышать это не как боль, а как музыку. Ритм был чётким, упорядоченным — и он поймал его, как дыхание.

Теперь с каждым выдохом земля отзывалась мягче. Туман, оплетавший его тело, ослаб, а затем отступил, будто по команде. Костя пошевелил пальцами — и Пустошь дрогнула в ответ. Тысячи костей под землей откликнулись, подстроившись под его жест.

Боль не исчезла, но утратила власть. Теперь это был язык. И он понимал его.

Костя поднялся на колени, потом на ноги. Сделал первый шаг, и мир послушался: надгробные плиты дрогнули и со скрежетом выстроились в узкую дорогу, ведущую к аббатству. Шаги теперь давались легко, а кости под землей дрожали, ожидая приказа.

— Думаешь, победишь меня? — завизжал Азилиус, и красный туман возле него взвился в небо.

Накатила паника, но отступать было некуда. Костя знал правила: чтобы завершить обряд, ему нужно убить демона. Либо он станет некромантом, либо Сила разорвет его на части. Если демон не прикончить его раньше.

— Высший демон Азилиус, — прохрипел он, — именем Силы, я вызываю тебя на равный бой. Пусть Пустошь навеки погребет проигравшего, а победивший да обрящет покой.

Сердце колотилось, как бешеное, но кости под ногами дрогнули, отвечая ритуальному вызову.

Потоки Силы вокруг Азилиуса взметнулись, закручивая багровый туман в гигантскую воронку. Его глаза засветились ярче, а тело вдруг дернулось, словно ломаясь пополам, и начало расти, пока он не стал втрое больше.

— Вызов принят, Константин, дитя человека и медиума, — прогрохотал он. — Я выпью твою Силу… займу твое тело… и мы вместе порвем твой мир на части.

Он взмахнул рукой — небрежно, как если бы смахивал пыль. У Кости в груди что-то хрустнуло. Боль пронзила тело, кости задрожали, подчиняясь чужой воле. От груди к Азилиусу потянулся тонкий чёрный луч с искрой серебристой пыли.

— Костя, используй тех, кто здесь упокоен! — закричала Соня.

Демон рассмеялся. Костя сжал кулаки. Тело отзывалось болью, но она уже была привычной, необходимой. Останки под ногами стучали, и он ухватился за этот ритм. Все померкло: туман, каменные стены, бурая трава — все стало пепельно-серым. Он слышал только кости — единую, древнюю симфонию смерти. Он закрыл глаза и воззвал к мертвым.

Земля разверзлась: из багрового тумана поднимались скелеты, собираясь из разорванных фрагментов, как рой.

Азилиус взревел. Волна силы, густая, как кровь, ударила в землю, разбивая скелеты в прах; и сразу следом другая — в Костю. Тот отступил и взмахом руки поднял перед собой стену: кости взмыли из земли, складываясь в плотную решетку из ребер и черепов. Волна врезалась в щит, тот затрещал, но выстоял. Скелеты уже собрались вновь. Пустые глазницы вспыхнули мертвенным светом, и они двинулись вперед — медленно, но неуклонно.

Азилиус взрывал их в пыль, но из этой пыли мгновенно вставали новые, и снова шли, цепляясь и переползая друг через друга.

Костя чувствовал, как вибрации их костей проходят по его собственному телу, но он держал ритм. Он управлял хором.

Костяная стена дрожала, сдерживая ревущее пламя силы Азилиуса, а скелеты поднимались все выше, хватаясь за демона, забираясь ему на плечи, тянули его вниз.

Демон закричал, перекрывая треск костей. Еще секунда — и его тело ушло под землю.

Стало тихо. Не было больше ни хруста, ни криков ворон, ни колокола.

— Мам, пап, я победил, — прошептал Костя — и даже рассмеялся от облегчения.

Он обернулся, чтобы обнять родителей. Две тени за его спиной были едва видны: они таяли, расплываясь в тумане.

— Мы гордимся тобой, сын, — прошептал отец. По его прозрачной щеке скатилась слеза — яркая, как январский лед.

— Что?.. Пап, что происходит?

— Мы нашли свой покой, Костя, — мягко сказала Соня. — Души попадают в Пустошь, если их держит какая-то цель.

— Прошлый раз я бросил твою маму одну, — сказал отец. — Позволил ей пойти на инициацию без меня. Теперь мы пришли вместе.

— А я помогла тебе стать Некромантом, — еле слышно сказала Соня. — Мы больше не нужны тебе.

Их силуэты таяли, и Костя уже едва мог различать их в полумраке.

— Нет… нет-нет-нет… Мам, — его голос сорвался. — Я смогу вас вернуть! У меня есть Сила…

Отец слабо улыбнулся.

— У тебя она была всегда.

Еще миг — и на их месте осталась только легкая рябь.

Туман рассеялся. Вместо низких туч на небе теперь сияли яркие звезды.

— Я тоже вас люблю, — прошептал Костя. Слезы катились по щекам, оставляя дорожки на покрытом костяной пылью лице. — Больше всего на свете.

Он вышел из аббатства.

Сила внутри него бушевала, как рвущаяся наружу буря — его собственная и материнская, соединившиеся в один поток. Он перебрал в воздухе пальцами, и Пустошь ответила, подчиняясь ему.

У старейшины не будет ни единого шанса. Он заплатит за все, что сделал с Костиной семьей. А за ним — и весь мир, который позволил этому случиться.

Челюсть Кости хрустнула, вытягиваясь; кожа напряглась, мышцы дернулись, выпуская удлинившиеся клыки.

Белесый туман поднялся клубами, обвивая его ноги, грудь, лицо. И только две красных светящихся точки горели болью и ненавистью.