Костяной венец

Стекло вибрировало, посылая мелкую, противную дрожь прямо в висок. Я прижималась к нему лбом, пытаясь разглядеть хоть что-то, но тонировка была такой глухой и черной, что мир снаружи казался вымазанным в грязи.

Автобус дернуло. Колеса, судя по звуку, перемалывали гравий вперемешку со снегом. Мы ехали уже часов пять, а может, и все десять. Я потеряла счет времени сразу после того, как у меня отобрали телефон.

В салоне пахло дешевым ароматизатором «Морской бриз» и застарелым страхом. Нас было человек двенадцать, но стояла такая тишина, будто мы везли покойника. Никто не разговаривал. Даже дышали, кажется, через раз.

Я закрыла глаза, но темнота под веками оказалась хуже той, что снаружи. В ней сразу всплыла кухня.

Это было вчера. Или в прошлой жизни?

Отец сидел за столом, сцепив руки в замок так сильно, что костяшки побелели. Мама плакала, стоя у раковины. Не громко, не навзрыд, а как-то жалко, подвывая в кухонное полотенце.

А между ними, на клеенчатой скатерти, лежал лист бумаги.

— Это для ее же блага, Лена, — голос отца звучал глухо, будто он говорил из-под воды. — Ты же видишь... Мы не справляемся. В прошлый раз она чуть не заморозила кота. Просто посмотрела на него, и...

— Это был припадок! — выкрикнула мама, но не повернулась. Она боялась. Боялась посмотреть на меня. — Врачи сказали, это редкая форма эпилепсии... Неврология...

— Врачи не знают, что писать в картах! — отец ударил ладонью по столу. — В комнате было минус пять, Лена! Летом! У нее иней на ресницах был!

Я стояла в дверном проеме, чувствуя, как привычный холод начинает сворачиваться клубом где-то в желудке. Это было похоже на то, как если бы я проглотила кусок льда, и он не таял, а медленно полз по венам.

— Яра, — отец наконец поднял на меня взгляд. В его глазах не было любви. Там был животный ужас. — Ты ведь понимаешь? Там тебе помогут. Там... специалисты. Такие же, как ты.

Он пододвинул бумагу к себе. Взял ручку.

Скрип пера по бумаге прозвучал для меня громче выстрела. Отказ. Они подписывали добровольный отказ от родительских прав и согласие на передачу меня в «Специализированный интернат закрытого типа».

— Я не больна, — сказала я тогда. Мой голос был ровным, чужим. — Я просто...

Договорить я не успела. Мама зарыдала в голос, а отец быстро, размашисто поставил подпись. Как будто боялся передумать.

Автобус снова подбросило на кочке, вырывая меня из воспоминаний. Я ударилась головой о стекло и зашипела. Холод внутри меня шевельнулся, отозвался на боль. По стеклу, прямо от того места, где касался мой лоб, пополз тонкий, изящный узор инея. Несмотря на то, что в салоне работала печка.

Я быстро вытерла иней рукавом растянутого свитера, оглядываясь по сторонам. Заметил кто-нибудь?

Парень, сидевший через проход от меня, спал, натянув капюшон на нос. Остальные пялились в свои колени. Кажется, пронесло.

«Специалисты», — с горечью подумала я. — «Нас везут не лечиться. Нас везут прятать».

Внезапно мотор автобуса изменил тональность. Мы сбавили скорость. Водитель — плотный мужчина с красной шеей, отделенный от нас решеткой, — что-то буркнул в рацию.

Сквозь тонировку я увидела, как серую муть за окном разрезали мощные прожекторы. Мы приехали.

Пневматика дверей выдохнула с усталым, свистящим звуком, впуская внутрь ледяной воздух. Это был не просто морозный ветер — это была пощечина. Воздух пах хвоей, сырой землей и чем-то металлическим, похожим на вкус крови во рту.

— На выход! Вещи не забываем! — гаркнул водитель. Он даже не повернулся к нам, словно мы были заразными.

Я подхватила свой рюкзак — единственное, что мне разрешили взять из прошлой жизни, — и шагнула на улицу.

Снег под ботинками скрипнул, как ломающиеся кости. Вокруг царили сумерки, хотя часы показывали всего три дня. Мы стояли на расчищенном пятачке посреди бесконечного леса. Сосны здесь были неестественно высокими, их черные кроны смыкались над головой, закрывая небо.

Но смотреть на лес не хотелось. Взгляд притягивало то, что стояло перед нами.

Это не было школой. И на интернат это не походило.

Перед нами высился частокол. Огромные, потемневшие от времени бревна, заостренные кверху, уходили ввысь метров на пять. Это был настоящий острог, древняя крепость, какую рисуют в учебниках истории, только эта выглядела живой и зловещей.

По периметру стены тускло горели фонари, выхватывая из темноты странные наросты на верхушках кольев.

Я прищурилась, пытаясь понять, что это. Сначала показалось — причудливая резьба по дереву. Какой-то этнический декор, чтобы придать месту «традиционный вид». Но потом ветер качнул одну из фигур, и она глухо стукнулась о дерево.

Меня передернуло. Это были не деревяшки.

Это были черепа. Сзади коротко щелкнул затвор. Охранники вышли из автобуса и встали полукольцом. И я вдруг поняла: лес вокруг — не выход. Он выглядит одинаково во все стороны, будто нас привезли в центр лабиринта.

Выбеленные ветром и снегом, они были насажены на колья вперемешку с какими-то пучками сухой травы и лентами. Большинство — звериные: волчьи, медвежьи, лошадиные. Но парочка была подозрительно округлой формы, слишком похожей на человеческую. Пустые глазницы смотрели на нас сверху вниз с немым осуждением.

— Господи... — выдохнула какая-то девчонка слева от меня. У нее зуб на зуб не попадал от холода, она куталась в тонкое пальтишко.

Холод здесь был другим. Он не просто щипал кожу. Он пробирался под одежду, искал щели в защите, впивался в мышцы. Другие ребята уже начали топтаться на месте, растирать плечи.

А я замерла.

Странно, но мне не было холодно так, как им. Этот мороз казался мне... родным? Словно что-то внутри меня — то самое, темное и пугающее, из-за чего родители от меня отказались, — потянулось навстречу этому месту. Иней на моих ресницах не таял, но и не обжигал.

Тяжелые ворота, сколоченные из бруса и окованные почерневшим железом, начали медленно, со стоном открываться. В образовавшуюся щель пахнуло теплом и дымом, но это не принесло облегчения. Казалось, сама пасть чудовища раскрывается, приглашая нас войти.

— Добро пожаловать в «Китеж-Град», — прокаркал голос из динамика, спрятанного где-то среди черепов. — Проходите по одному.

Я поправила лямку рюкзака и шагнула первой. Если это ад, то лучше зайти в него с гордо поднятой головой.

Внутри главного корпуса пахло не мелом и тряпками, как в моей старой школе. Пахло воском, старой пыльной бумагой и почему-то сырой землей, словно мы спустились в погреб, а не вошли в холл.

Я огляделась, и дыхание перехватило. Это место напоминало музей, который захватили сатанисты. Вместо привычного линолеума под ногами лежал темный, отполированный тысячами ног камень. Стены были обшиты панелями из черного дуба, которые впитывали свет редких ламп, делая коридоры бесконечно мрачными.

Потолок терялся где-то в вышине, скрытый густыми тенями. Сверху свисала огромная люстра, сделанная из кованого железа и оленьих рогов. Лампочки в ней горели тускло, дрожащим желтым светом, который больше напоминал пламя свечей.

На стенах висели портреты. Никаких Пушкиных или Менделеевых. Со старых полотен на нас смотрели суровые мужчины с бородами до пояса и женщины в странных головных уборах, расшитых жемчугом. Их глаза, казалось, двигались вслед за нами.

— Построиться в шеренгу! — скомандовал чей-то сухой голос.

Мы сгрудились у подножия широкой лестницы, перила которой были вырезаны в форме переплетенных змей.

На верхней площадке стоял он.

Директор.

Он был высоким и неестественно худым, словно под его дорогим черным костюмом не было ничего, кроме костей. Лицо — гладкое, как маска, без единой морщины, но при этом ощущалось невыносимо древним. Волосы, зачесанные назад, отливали серебром.

Он начал спускаться к нам. Медленно. Бесшумно. Его ботинки не стучали по камню.

— Меня зовут Виктор Модестович Кощеев, — его голос шуршал, как сухие листья на ветру. — И с этой минуты я — ваш отец, ваша мать и ваш бог. Мир за стенами отверг вас. Он боится вас. А здесь... здесь мы научим вас быть полезными.

Он спустился и пошел вдоль строя, заглядывая каждому в лицо.

Девчонка в тонком пальто всхлипнула, когда он прошел мимо. Парень в капюшоне сжался. Кощеев рассматривал нас не как учеников. Так мясник рассматривает туши на рынке, прикидывая, сколько фарша выйдет из каждой.

Он остановился напротив меня.

Я выпрямилась, вцепившись в лямки рюкзака так, что пальцы побелели. Я ждала привычного презрения. Ждала, что он скажет «Пустышка» или поморщится, как отец.

Кощеев наклонился ближе. От него пахло формалином и дорогим одеколоном — странная, тошнотворная смесь. Его глаза были цвета мутной болотной воды.

Он смотрел на меня долго. Слишком долго. Тишина в холле стала звенящей.

Вдруг я заметила странную деталь. Под его левым глазом дернулась мышца. Мелкий, едва заметный нервный тик. Его зрачки резко сузились, превратившись в крошечные точки. Он чуть отшатнулся назад, совсем на миллиметр, но я это почувствовала.

Что это было? Отвращение? Я настолько ему противна?

— Фамилия? — спросил он, не разжимая тонких губ.

— Морозова, — ответила я. Голос предательски дрогнул. — Ярослава.

Кощеев медленно моргнул, справляясь с собой. Тик под глазом прекратился, лицо снова стало каменным. Но в ту секунду мне показалось, что я увидела в его мутных глазах что-то, чего там быть не могло.

Страх. Нет — не страх передо мной. Скорее… перед тем, что могло быть во мне. И он тут же спрятал эту эмоцию, как прячет нож в рукаве.

— Морозова... — протянул он, словно пробуя фамилию на вкус. — Посмотрим, Ярослава, надолго ли тебя хватит. Лед хрупок, когда по нему бьют молотом.

Он резко развернулся, взмахнув полами пиджака, как вороньими крыльями.

— Распределить их по клеткам! — бросил он кому-то в темноту коридора и начал быстро подниматься по лестнице, будто хотел как можно скорее оказаться подальше от меня.

Я выдохнула, только сейчас поняв, что не дышала. Почему он так смотрел? Неужели мое личное дело настолько ужасно?

Из тени вышел коренастый мужчина в форме охранника.

— Двигаем, мясо. Живее!

Охрана не дала нам разойтись. Наоборот, сбили в еще более плотную кучу перед огромными двустворчатыми дверями в конце коридора. Гудение толпы стало тише, сменившись тревожным шепотом.

Кто-то больно пихнул меня плечом, заставив пошатнуться.

— Эй, смотри куда прешь, отмороженная!

Я обернулась. Передо мной стоял парень. Высокий, светловолосый, с наглой ухмылкой на лице. Он совсем не выглядел напуганным, в отличие от остальных. Руки в карманах дорогой куртки, поза расслабленная, будто он не в интернат для изгоев приехал, а в ночной клуб, где его отец — владелец.

— Здесь места полно, — холодно ответила я, поправляя лямку рюкзака.

— Для таких, как ты, места всегда мало, — хмыкнул он, окинув меня оценивающим, презрительным взглядом. — Чё вылупилась? Думаешь, раз привезли, так спасут? Сейчас распределят по Клеткам, и взвоете.

— По каким еще клеткам? — не удержалась я.

Парень закатил глаза, всем своим видом показывая, как ему скучно разговаривать с деревенщиной.

— Кирилл, не трать время, — бросил он самому себе, но так, чтобы я слышала. — Они даже не знают про Клетки. Мясо. Просто мясо. Я здесь, чтобы взять своё, а вы... — он ткнул пальцем в сторону дверей. — Вы просто декорации. Я про это место всё знаю. Мой род здесь учился еще при царе Горохе.

Он отвернулся, потеряв ко мне интерес, и начал проталкиваться вперед, расталкивая других ребят локтями, словно ледокол.

— Придурок, — прошептала я.

— Он не просто придурок. Он — Волконский. Старая кровь.

Голос прозвучал у самого моего локтя. Тихий, скрипучий, но мелодичный.

Я вздрогнула и посмотрела вниз.

Рядом стояла мелкая девчонка. Рыжие косы, бледное лицо, усыпанное веснушками, и огромные, пронзительно-зеленые глаза. На шее у неё болталась целая гирлянда из странных амулетов — какие-то кости, камни, пучки травы.

— Леся, — представилась она просто, не протягивая руки. — А ты Яра, да? От тебя холодом несет, как из могильника.

— Что он имел в виду? — спросила я, кивнув в спину наглому Кириллу. — Про Клетки? Нас посадят за решетку?

Леся тихо, сухо рассмеялась. Звук был похож на треск сухих веток.

— Вроде того. Клетки — это... как бы тебе объяснить... как факультеты в обычных школах. Или кланы. Только здесь мы не учимся дружить. Каждая Клетка — это своя иерархия, свои правила, своя магия. Есть Клетка для буйных, есть для тихих, есть для тех, кто с мертвыми говорит...

Она внимательно посмотрела на двери.

— Распределение — это самое важное. Попадешь не туда — сожрут. Кирилл знает, куда хочет. Он метит в "Костяную Корону" или в "Волчью Пасть". Элита, чтоб их... А вот куда засунут нас с тобой?

Она шмыгнула носом и вдруг дернула меня за рукав.

— Приготовься. Сейчас начнется. Я чувствую запах крови. Старой, ритуальной крови.

В этот момент тяжелые створки дверей дрогнули и начали медленно, со скрежетом открываться, открывая вид на огромный, погруженный в полумрак зал.

Кирилл, стоявший в первом ряду, уверенно шагнул внутрь первым, даже не оглянувшись. Он вел себя как хозяин.

— Идем, — шепнула Леся. — Главное — не показывай страха. Кощей не любит трусов.