Костыль

Узлы перехода — инструмент надежный, но требующий определенной сноровки и внутренней дисциплины. Каждый узел требует своего ключа и своего слова, и если универсальный ключ еще можно подобрать экспериментальным путем, то слово угадать невозможно. Антон Бородецкий освоил эту науку давно, за несколько лет работы в Организации, когда мотаться по вызовам приходилось регулярно, не разбирая времени суток. Арки слушались его безотказно. Шагнул под покосившийся свод подворотни — и вышел в спальном районе, до отвращения похожем на тот, где он жил сам. Те же пятиэтажки-хрущевки, та же серая взвесь не то земли, не то глины на газонах, те же тополя, уже выросшие выше домов, и провода, провода, провода. Разница была в цвете фасадов: здесь когда-то выбрали бледно-зеленый, и краска за годы выцвела до оттенка болотной тины.

Антон хорошо знал такие места: они всегда казались чуть более плоскими, чуть менее настоящими, чем тот район, где он оставил свою квартиру. Эффект перехода, ничего не поделаешь. Где-то лаяла собака, где-то играла музыка, где-то неуверенный голос под расстроенную гитару исполнял скверную песню про голубой вагон. Нужный адрес нашёлся быстро: двадцать четвертый дом, третий подъезд. Обычная дверь с кодовым замком, кнопки с цифрами вдавлены в панель — как всегда, не работает.

Единственное, что не понравилось Антону, это компания во дворе дома. Четверо, может, пятеро. Сидели на лавке у покосившегося грибка песочницы, приятно проводили время: курили, сплевывали шелуху от семечек, изредка перебрасывались короткими фразами. Спортивные штаны, кепки-таблетки, злые рожи одна гнуснее другой. У лавочки стояли новенькие, свежевыструганые биты. Антон машинально отметил фактуру дерева — береза, судя по всему, работали старательно, даже лаком покрыли. Один, самый резкий, с цепурой на шее такой толщины, что она больше походила на якорную, проводил Антона взглядом. Антон сделал вид, что не замечает ни интереса к себе, ни всей компании. Прошел мимо, нырнул в подъезд.

Ощущение от встречи осталось неприятное. Липкое такое, как будто лицом в паутину попал. Антон знал, что сотрудника Организации при исполнении здесь не тронут — не их полёта птица, да и без этого статуса он вполне мог постоять за себя. Но дело не в силе. Просто не хотелось связываться. Не хотелось тратить на подобную публику энергию, внимание, внутренний настрой. К тому же Антон хорошо помнил то время, когда в Организации он не числился, а был просто пареньком из не очень благополучного района. Помнил замешательство одиночки при встрече со стаей, ощущение смутной, но реальной опасности от крепких ребят с битами — рефлекторное, въевшееся глубоко. Ну их, в общем. Пусть себе дальше сидят.

Антон поднялся на третий этаж, и все звуки стихли, заглушенные кирпичными стенами.

Дверь в нужную квартиру была обита стареньким, местами порванным дерматином. Из-под него клоками торчала пожелтевшая вата. Звонок — маленькая круглая кнопка в пластиковой нашлепке на косяке — судя по всему, не работал. Антон нажал раз, другой, третий, прислушался: внутри было тихо. Тогда он постучал, сначала вежливо, костяшками, потом кулаком. Старая дверь дребезжала, где-то в глубине квартиры отзывалось эхо, но никто не открывал.

Антон уже принялся прикидывать, не ошибся ли адресом, когда за дверью послышалось шарканье, кряхтенье и лязгнула цепочка. Дверь приоткрылась на ладонь, и из образовашейся темной щели кто-то уставился на Антона.

— Кто такой, доложись? — голос хозяина оказался неожиданно бодрым, скрипучим.

— Я из Организации, — сказал Антон дружелюбно. — Вызывали?

Щель пропала, цепочка загремела, дверь распахнулась. На пороге стоял старичок. Маленький, сухонький, в старой майке-алкоголичке и тренировочных штанах, болтавшихся на нем, как на огородном пугале. В одной руке старичок держал костыль, второй цепко ухватился за дверной косяк. Но глаза — яркие, синие, совсем не старческие — смотрели цепко и весело.

— А-а, молодёжь прислали! — обрадовался он. — Проходи, проходи, не разувайся, у меня тут все равно бардак небольшой. Как бабка моя преставилась, так никто убирать и не заставляет. А раз никто не заставляет, какой же дурак сам таким заниматься будет? Пыль вытрешь, а она завтра новая ляжет. Да и тяжело мне на трех ногах тряпкой ворочать!

Антон шагнул внутрь. Прихожая оказалась маленькой, плотно заставленной старой мебелью — платяной шкаф с облупившейся полировкой, еле видная из-за горы пожелтевших газет тумбочка, вешалка, ломившаяся от заношенных курток и плащей. Везде лежала пыль, культурные слои которой явно не тревожили годами. Старичок, ловко орудуя костылем, засеменил по узкому коридору, увлекая Антона за собой.

— А я уж думал, не дождусь никого, — тараторил он на ходу. — Сижу, какаву пью, а оно как зашумит, зашебуршит. Думаю, ну все, сейчас начнётся, а я и не одет. А вы, гляжу, серьезный молодой человек. В очках, надо же! Это хорошо, это правильно, глаза беречь надо. А то у меня зять всё в экран пырился, пырился, теперь в очках ходит, как сыч…

Он говорил без остановки, перескакивая с темы на тему, и Антон только кивал, пытаясь понять причину вызова. Прошли на кухню, встали на пороге.

В отличие от прихожей, на кухне кто-то наводил порядок. Но какой порядок! Мыли тут так яростно, будто хотели смыть с лица земли само помещение. Побелка на стенах местами вздулась и облезла, свисая мокрыми лохмотьями. Раковина сияла неестественной чистотой, но над ней красовался скрученный, перевязанный тряпкой кран. Старые, намокшие стулья с фанерными спинками валялись на боку, у одного была отломана ножка. Крашеный кухонный стол перевернули и прислонили к стене. Но главное — в центре кухни, на линолеуме, возвышалась гора.

Гора картошки.

Огромная, метра полтора в поперечнике, куча гнилых, проросших клубней. Их плотная масса переплеталась длинными, белыми, толстыми ростками, похожими на червей-переростков. Запах стоял соответствующий — сладковатая, тяжелая вонь прелой ботвы, сырой земли и разложения. Антону на миг почудилось, что ростки шевелятся, медленно и слепо ощупывая воздух вокруг.

— Красота, да? — с гордостью спросил старик, явно имея в виду картошку. — Урожай!

Бородецкий перевел взгляд на хозяина. Тот стоял, опираясь на костыль, и улыбался беззубым ртом.

— Откуда это? — спросил Антон, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— С дачи, — охотно ответил старик. — Картошечка. Своя, значит, экологически чистая. Дача у нас далеко, за лесом, там места глухие. Погреб имеется, хороший погреб, дед мой еще рыл. Мы картошку-то собрали, в мешки поклали, в погреб и спустили. А в город везти зачем? Мне она в городе ни к чему, я макароны больше уважаю. Ну и лежит она там, значит. Лежит год, лежит два... А на даче места нехорошие, сам понимаешь. Лес рядом, болото. Всякое бывает. Я и сам не люблю там появляться, все кажется, что кто-то в окошко стучит. А кто стучит — нету никого. Ветер, наверное.

Старик всё тараторил и тараторил, было видно, что он соскучился по внимательной аудитории.

— Мы эту картошку с бабкой тогда, года два назад, собирали, — рассказывал он, оживленно постукивая костылем по полу. — Хороший урожай был, думал, там на даче с ним и кончусь. Бабка-то у меня мастерица была сажать да выкапывать, я больше так, при ней на подхвате. Ну поклали мешки в ящики, в погребе, и оставили. Хотели весной привезти — не на балконе же ее хранить? У нас тут места нет! А зимой бабка... того, преставилась. Я на дачу с тех пор и не ездил. Два года как. Тяжело одному-то, да и места там, сам понимаешь...

Он замолчал, почесал щетинистый подбородок.

— А дальше что? — подбодрил рассказчика Антон.

— А дальше слушай. Сегодня ночью проснулся от тишины. Обычно сплю хорошо, а тут как толкнуло что. Лежу, слушаю. Вроде тихо. Потом слышу — на кухне вода шумит. Думал, кран опять прохудился. Встал, доковылял, а там...

Он махнул рукой в сторону кухни.

— Стою, глазами лупаю. Кухня вся мокрая, будто ее кто шваброй драил. Побелка с потолка облезла, кран сорвался, вода льёт, пришлось его тряпкой конопатить. Сам видишь! Я бы в жизни такого не учудил, что я, дурак, кухню уберу, а она завтра снова грязная! Тут ещё и она. Картошка наша. Горой лежит, ростками шевелит. Откуда знаю, что наша? А вот же, листы тетрадные в ней натыканы. Мы с бабкой всегда ящики в погребе такими листами помечали — где какой сорт. «Синеглазка», «Лорх», «Невская»... — Он полез в карман тренировочных штанов и вытащил смятый, полуистлевший клочок бумаги, протянул Антону. — Глянь.

Антон взял листок. Пожелтевший, в бурых пятнах сырости, с выцветшими чернилами. Действительно, «Синеглазка». Почерк был старушечий, аккуратный, с нажимом.

— Хорошо хоть ящиков с ней нет, — добавил старик почти жалобно. — А то была бы сейчас эта кухня до потолка забитая.

— То есть вы хотите сказать, — медленно проговорил Антон, — что картошка сама собой перенеслась к вам из дачного погреба? За много километров? И чтобы её разместить, кто-то вымыл кухню?

— А я почем знаю? — искренне удивился старик. — Может, и сама собой. Я ж говорю — проснулся, а она тут. Лежит, шуршит. Кухня вымыта. И листы наши торчат, для убедительности.

Антон присмотрелся к горе повнимательнее. Да, определенно, это была структура. Гнилые клубни образовывали некое подобие колонии, шара. Ростки, бледные и длинные, тянулись к стенам, к окну, к плинтусам. Некоторые уже добрались до раковины и обвили батарею.

— Ладно, — сказал Антон, принимая решение. — Сейчас попробуем разобраться. Я вам двери и окна заговорю оморочкой, на спотыкание. Если те, кто кухню мыл и картошку притащил, вернутся — не думаю, что их ваша дверь остановит. Но оморочка сработает. Споткнутся, замешкаются — может, и поймут, что тут им не рады. А главное, я буду знать, что кто-то к вам явился.

Бородецкий достал из кармана мелок. Хозяин с интересом наблюдал за приготовлениями, не возражая против изрисовывания стен своей квартиры.

— А может, эту картошку как-нибудь по-простому утилизировать? — спросил Антон, нанося на кухонную стену первый сигил. — Во дворе птицам отдадим? У вас же рядом помойка есть?

Старик хитро сощурился и мотнул головой в сторону горы. Антон проследил за его взглядом и у основания кучи, среди переплетенных ростков, заметил несколько серых голубиных перьев. И мелкие, явно птичьи, косточки.

— Нет уж, молодой человек, — сказал старик уже без прежней шутливости. — Вы её, давайте, совсем уберите. А то я когда пришел, тут еще окно было открыто. И птички, дуры, полезли клевать. Теперь вон, только перышки и остались.

Антон вздохнул. Работа предстояла паршивая.

Она и оказалась паршивой. Картошка не хотела исчезать. Пусть эта куча не была живой в обычном смысле, но в ней чувствовалась какая-то тупая, растительная воля. Заклинание развеивания просто скользнуло по клубням, лишь слегка подсушив ростки. Пришлось применять «Очищение огнем», но без открытого пламени, осторожно, чтобы не спалить деду и без того пострадавшую от нелепой уборки кухню. Картошка шипела, воняла горелой кожурой, подергивалась, но понемногу скукоживалась, чернела и превращалась в пепел. Антон провозился с проклятой кучей минут сорок. Старик все это время сидел в коридоре на табуретке, курил «Приму» и рассказывал, чем он занимался на Северах, а также какие там были комары — величиной с воробья, вот те зуб, молодой человек, что не вру.

Наконец все было кончено. Последний клубень лопнул с тихим всхлипом, рассыпавшись в пыль. Антон вытер пот со лба, убрал мелок. На кухне стало чисто, но паленым теперь воняло так, что приуныл даже неугомонный хозяин квартиры.

— Ну все, уважаемый, — сказал Антон устало. — Порядок. Двери и окна я обработал, месяца на два хватит. Опять что появится — свяжитесь с Организацией. К тому же, если оморочку кто потревожит — я почувствую и быстро приду. Поспрашиваем, что это у вас за помощники такие.

— Спасибо, сынок, спасибо, — закивал старик. — А может, чайку? Посидишь, нервишки поправишь. У меня заварка есть хорошая, со слоном.

Антон отказался. Хотелось поскорее проветриться от гнилостного запаха. Он вышел в подъезд, прикрыл за собой хлипкую дверь, прислонился к стене и достал сигареты.

Закурил. Голоса четких пацанчиков внизу стали слышнее. Кажется, теперь они переместились ко входу. Что-то обсуждали, иногда громко похохатывали. Идти вниз и снова встречаться с ними взглядами, чувствовать их тупое, настороженное внимание не хотелось совершенно. Антон решил постоять здесь, на площадке между третьим и четвертым этажами, благо там была оставлена кем-то консервная банка, исполняющая обязанности пепельницы.

Он курил и рассматривал стены. Исписаны, изрисованы. Зеленая краска, старая побелка, и поверх всего — граффити, ругательства, бессмысленные каракули. Взгляд скользил по ним без интереса, пока не наткнулся на одно место.

Неизвестный художник очень старательно оттер стену. Тер так, что краска слезла, обнажив серую штукатурку. Это напоминало погром на дедовой кухне — такой же чистый, вытертый пятачок. И на этом пятачке краской неопределённого цвета была нарисована звезда.

Что-то с этой пятиконечной звездой было не так. Антон присмотрелся внимательнее. Верхний левый луч получился совсем неудачно. Он выгибался в сторону, как толстый червяк, как пиявка, присосавшаяся к правильной геометрической фигуре. Пусть корявым был весь рисунок, но эта кривизна выглядела намеренной. Не могла ведь рука художника дрогнуть исключительно на этом луче?

Антон добил сигарету, бросил окурок в банку. Звезда красовалась на стене. Ничего магического в ней не чувствовалось. Просто рисунок. Но зачем для его нанесения стирали другие надписи?

Голоса внизу стихли. Антон прислушался. Тишина. Потом шаги. Кто-то осторожно поднимался по лестнице.

Антон вздохнул, отлепился от стены и отправился вниз, навстречу. В конце концов, он сотрудник Организации, маг, а не забитый очкарик. Иногда это забывается — так что подтверждения своего статуса, хоть и неприятные, бывают полезны.

На площадке второго этажа Антон столкнулся с тем самым парнем, у которого на шее висела цепь. Тот шел вверх, двое его дружков ждали у подъезда, виднеясь в грязном подъездном окошке. Он глянул на Бородецкого в упор, с непонятным вызовом.

— Закурить есть? — спросил он.

Антон молча протянул пачку — бери, угощайся. Парень цапнул сигарету, сунул за ухо. Не поблагодарил. Вблизи его лицо оказалось совсем молодое, лет двадцать, не больше, но с той налетанной, преждевременной жесткостью, которая быстро проступает у пацанов, рано начавших строить из себя серьезных людей.

— Слышь, — сказал он негромко. — Организация?

Антон промолчал. Просто смотрел сверху вниз, ждал.

Пацанчик усмехнулся, переложил биту из руки в руку.

— А мы чуяли. Чего жегёшь?

— Работа, — коротко ответил Антон.

— К кому ходил?

Антон чуть помедлил, но лезть в бутылку смысла не было. Здесь, в этом дворе, они знали всё, или почти всё, так что вопрос был скорее для порядка.

— К старику. С сорок девятой.

— А, к этому, — парень понимающе кивнул. Лицо его чуть расслабилось, потеряло вызывающее выражение. — Нормальный дед. Он как бабку схоронил, так и не выходит почти. Мы ему с пацанами помогаем иногда — хлеба купить, молочка, мусор вынести. А то так бы и помер у себя, на костыле в магазин ему телепаться сложно.

Антон развел руками: мол, нормальный, значит нормальный.

— А что там у него? — спросил парень уже без всякого наезда, скорее с любопытством. — Мы видали — свет ночью горел, вода текла. Шум какой-то.

— Уже ничего, разобрались, — ответил Антон.

Его собеседник явно остался недоволен ответом, но уточнять не стал. Помолчал, переступая с ноги на ногу. Потом поднял глаза, как будто что-то для себя решил.

— Слышь, Организация. К бугру нашему пойдешь?

— Зачем?

— Надо, — парень говорил спокойно, почти по-свойски. — Тут у нас последнее время гнилая тема какая-то идёт. А ваши если пришли, значит, знаете что-то. Ну, слышь, чё ты как это. К бугру сходи, с ним всё перетрёте.

Антон посмотрел на собеседника еще раз. Парень по-прежнему стоял на пути, сжимая биту, но угрозы в этом уже не ощущалось. Ощущалась настороженность хозяина, заметившего, что в его владениях происходит что-то нежелательное.

— Далеко? — спросил Антон.

— Во Дворе, — парень мотнул головой вниз. — Проводить?

— Веди, — Антон вздохнул и начал спускаться по лестнице. — Только давай без «Организации». Просто Антон.

— Меня тогда зови Организмом, — гопник посторонился, пропуская его вперед. — А что, у вас там всех по имени принято?

— По-разному.

Они вышли из подъезда. Солнце уже садилось, длинные тени от тополей легли на асфальт. Двое других, что караулили внизу, смотрели настороженно, но Организм коротко мотнул головой — порешали, мол, не дёргаемся.

— Слышь, Антон, — сказал он уже на ходу, когда они почти дошли до невысокого зеленого заборчика. — А звезду на стене видал? На третьем этаже, там еще вытерто?

— Видал.

— И что это?

— Пока не знаю.

Организм кивнул, будто другого ответа и не ждал. Остановился у обочины, перехватил биту поудобнее.

— Иди за мной. Тут у нас все быстро. Бугор поляну накроет, побазарите по-людски.