Кот Бархат

Меня зовут Бархат. Люди дают еще много имен и я, честно признаться, совершенно не против! Бариком я становлюсь, когда чешут за ухом, а в «Кыш!» превращаюсь, когда хочу сдвинуть кружку со стола. Кстати, делаю я это отнюдь не от скуки. Мне есть, что сказать.

Мои люди — Он и Она. Она пахнет хлебом и лаской, а он — чем-то уставшим, стальным. Я люблю их. Люблю не громким лаем или излишней преданностью. Люблю тихим, взаимным и глубоко уважаемым чувством, поэтому и пытаюсь спасти.

Всё началось три луны назад.

Я всегда знал, что ночь — это не только про темноту. У кошек есть особенность. Третье веко, сквозь которое мы видим Изнанку. Вы, люди, смотрите в пустой коридор и боитесь идти, а мы, обычные кошки, видим, как мимо скользит что-то длинное и голодное. Оно уходит и вы, набравшись смелости, идете вперед. Обычно те, из Изнанки, неохотно переступают порог дома. Обычно.

В ту ночь я дремал на кровати, в ногах. Ухо уловило звук, но природа его была непонятна. Странно, ведь обычно звуки я различал хорошо: как скребётся за плинтусом мышь, как тикает сердце людей, как приближается буря. Это было нечто иное. Тишина поломалась.

Я открыл глаза. Они стояли в коридоре. Трое.

Их нельзя описать словами. Причина в том, что слова придумали люди, но эти же люди не должны видеть тех, кого видел я. Скажу так: представьте мокрую гнилую тень, которая забыла, от чего отбрасывается. У них не было лиц, но были места, где они могли располагаться. Нет, от них пахло не смертью. Хуже. Пахло забвением.

Самый распространившийся сделал шаг к спальне. Его нога — или то, что служило ногой — ступила на ковёр. В один миг на ковре выступило пятно. Он начал гнить. В воздухе пахнуло старой водой, какой-то ржавчиной.

Они шли к ней, к моей женщине. Она спала на боку, раскидав по подушке волосы. Он храпел, отвернувшись к стене.

Я не раздумывал.

Выгнул спину и шерсть встала дыбом, распушился хвост. Я должен был казаться страшным и большим. Из горла вырвался звук, какого я ранее от себя не слышал. Это был первобытный ужас, обёрнутый в яростный рев. Я прыгнул между кроватью и Теми. Они остановились. В них мало что можно было разглядеть, но я увидел любопытство. Я знал — они не боятся. Они удивлены. Маленький зверь, полный горячей крови и короткой жизни, посмел заслонить собой заветный корм.

Я шипел, показывал когти — острые серпы, которыми еще вчера вспарывал диван. К моему огорчению, на них это не действовало и тогда мне пришлось сделать единственное, на мой взгляд верное решение. Я бросился к двери, встал на задние лапы, задрав передние царапал, скрёб и бил ими.

— Проснитесь, люди! — кричал я. — Проснитесь! Зажгите свет!

Она заворочалась. Слава девяти жизням, Она проснулась!

— Бархат? — спросила спросонья. — Что с тобой, глупый?

Она встала. Прошла сквозь одного из Них. Сквозь. Я видел, как её теплое, живое тело прошло через холодный сгусток Изнанки. Они не могут тронуть нас, пока мы не увидим их по-настоящему? Не знаю. Коты этого не знают. Она зевнула и открыла дверь.

— Хочешь выйти?

Я глянул в коридор, а там — еще двое. Все пятеро таились и ждали. Попятился, прижал уши. Смотрел на Их пустые лица и чувствовал, как меня накрывает понимание — Они хотели внутрь. Нет, не в дом. В Неё! В Её сны и Её мысли.

— Выходи, если хочешь, — она устало повернулась, чтобы лечь обратно.

И тут я осознал. Они не могут войти в спальню, пока Она не сделает выбор. Дверь открыта — но я не выхожу. Я стою на пороге и, растопырив лапы, вжимаюсь когтями в пол, чтобы меня не утащили наружу.

— Закрой! — крикнул я в отчаянии. — Закрой! Закрой дверь, глупая женщина! Не впускай их!

Она вздохнула, взяла меня на руки — грубо, по-человечески. Прижала к груди. Сердце её билось ровно, как ничего и не было. Я жался шкурой к теплой коже и видел, как Оно отступает.

— Вечно ты шумишь по ночам, — прошептала Она. — Может, тебе завести друга?

— Какого к черту друга? — я начал вырываться. — Отпусти!

Она поставила меня на пол, погладила и закрыла дверь. Закрыла, прямо перед жуткой рожей. Я, конечно, успокоился, но бдел. Это была не победа. Это было отступление.

С тех пор прошло три луны. Луна растет, стареет, но это неизменно. Каждую ночь они продолжают возвращаться. Я вижу их и чувствую тот запах. Иногда, сквозь сон я слышу — они скребут когтями по окну.

Я стал реже уходить в глубокий сон. Исхудал и потерял немало шерсти. Мои люди гладят, приговаривая: «Старый Бархат, годы берут свое». А я кричу им, кричу, что они в опасности. Сопровождаю ночью в туалет, слежу и жду беды. Я вожу их по квартире, прошу открыть все двери. Проверяю и гляжу в любящее, неспособное понять лицо. Умоляю: «Ну посмотри же! Ну увидь! Ну не будь ты такой дурой!»

Нет, они видят только ночного кота, которому лишь бы нервы потрепать.

Но я не хочу трепать нервы! Я хочу Их защитить! Я хочу, чтобы они поняли: монстры уже здесь и единственное, что держит Их за порогом — это маленький, но удивительно храбрый кот, которому сложно бороться одному.

Сегодня ночью распространившийся подошёл вплотную. Я лежал у изголовья. Он навис надо мной, и я впервые разглядел: там, где у людей глаза — у него нет ничего, но там, где у людей рот — у него движение. Он прошептал. Я понял этот шепот, разобрал.

«Когда ты умрёшь, маленький герой, мы войдём. Они даже не проснутся».

Я смотрел на спящее лицо своей женщины и Его руку, свисавшую с кровати. Решил, что умру не скоро. Прижался к Её щеке. Мурлычу, перекрывая собственный страх. Мурлычу так громко, как только могу. Опыт показал, что кошачье мурлыканье — не простая вибрация. Это древняя молитва, песня света в частоте, которую они ненавидят. Монстр отступил на шаг, но я продолжаю петь. До рассвета осталось немного. Если кто-то читает эти строки — прошу, не выгоняйте кричащего в пустоту кота.

Я ошибся. Они не просто ждали моей смерти. Они учились. На четвертую луну я заметил, как изменился распространившийся. Он едва ли научился касаться. Теперь, когда существо проходит сквозь стену, на обоях остается серебряная полоса — как если бы кто-то провел по ним лезвием. Они не видят этих полос. Они говорят: «Старые обои, надо клеить». А я вижу, как они растут.

В ту ночь, которую я никогда не смогу забыть, начинался дождь. Я сидел на подоконнике в гостиной, и капли били по стеклу, как когти. Она сидела в кресле с чашкой чая. Он уехал, как обычно до утра. Я чувствовал нутром — они придут.

Существа пришли втроем, однако теперь с ними была Она. Я не знаю, как назвать четвертую. Она пахла. Это было самое чудовищное — от нее не шло дурного смрада. Четвертая пахла тем, чем пахнет моя женщина, когда плачет. Соленой тоской.

— Ма-а-а, — тихо заскулила четвертая чужим ртом, моим голосом.

Она, моя женщина, вздрогнула и отставила чашку.

— Барик? Ты на улицу просишься?

Я стоял перед креслом. Спина непроизвольно поднялась колесом. Я глядел на четвертую и не мог поверить. Она училась быть человеком! Если раньше они просто ждали у порога, то теперь эта тварь решила стать голосом.

Она шагнула. Ее нога ступила на ковер — и он не сгнил, лишь посерел, теряя цвет.

— Мяу, — сказала тварь идеально. Так же, как я, когда хочу есть.

Она, моя женщина, встала. Наклонилась ко мне.

— Что с тобой, маленький?

Тварь была уже в двух шагах. Она тянула ко мне свою руку — пять пальцев, только других, не людских. Я заорал и вцепился когтями в Ее ногу, больно — до крови. Я не хотел делать больно. Но боль — это единственное, что вырывает человека из забытья.

— Ай! — Она отшатнулась. — С ума сошел?

В этот момент четвертая коснулась моего хвоста. Я не могу передать то впечатление, как сущность взяла мою душу и попробовал на зуб. Боль. Я закричал, как раненый зверь, как тот, кто увидел свою смерть. Обессилив, упал на ковер.

— Бархат! — Она опустилась на колени. — Бархат, что с тобой?!

Тварь отдернула руку. Я успел заметить — моя боль отогнала ее и защитила женщину. На кончиках ее пальцев дымилась шерсть. Я ударил ее? Моя жизнь, моя ярость обожгла это существо?

Она смотрела на меня сверху вниз. Та, что пахнет лаской, плакала.

— Не уходи, глупый кот, — шептала она. — Не оставляй меня.

Я прозрел. Они не могут тронуть ее, пока она меня любит, пока я ее щит. Ее оружие, ее маленькое чудовище, которое видит тьму и не боится.

Тварь попятилась. Распространившийся зашипел — беззвучно, но я уловил. Они уходили. Медленно, нехотя всасываясь обратно в щели между мирами.

Они не возвращались три луны. Я отлеживался на Ее коленях, ел вкусное из Ее рук и чувствовал, как жизнь возвращается. Она гладила меня и говорила в телефон:

— Нет, он просто старый. Наверное, припадок был. Я так испугалась!

А я смотрел в угол гостиной и видел: серебряные полосы на обоях не исчезли. Они стали толще.

На третью ночь Он вернулся. Лег рядом с моей женщиной, обнял. Я лежал у них в ногах и слушал, как бьются сердца — мое глупое, маленькое и их большие, теплые, до невозможности слепые. Сейчас глубокая темень. Они снова пришли. Все четверо стоят у изголовья и смотрит на Ее лицо. Окружили, гады.

Я не сплю. Просто лежу на груди и мурлычу, согревая. Это единственное, что я умею. Единственное оружие, которое у меня осталось.

Она всегда засыпает под мою песню, тихо шепчет:

— Спокойной ночи, Бархат.

Я слежу за существами, охраняю и отвечаю без звука, одной лишь душой:

«Спокойной ночи, моя женщина. Я всегда буду здесь. Даже когда меня не станет — я останусь. Кто-то должен смотреть туда, куда ты боишься посмотреть.»

Если вы когда-нибудь увидите своего кота, замирающего посреди комнаты или шипящего в пустой коридор — не смейтесь. Не говорите «глупый». Не выгоняйте.

Присядьте рядом, посмотрите туда же, куда и он. Даже если ничего не видите — просто посидите.

Может быть, именно в этот момент он сражается за вашу душу и ему очень страшно одному.