Кот и ворон

Глава первая

Справедливость и правосудие не всегда идут рука об руку. Это я понял еще во время своего первого дела, когда, только закончив юридический факультет университета, начал стажироваться в нашем управлении полиции. Должность моя называлась «помощник следователя» и считалось, что я стану постигать тонкости сыскного дела под руководством опытного, мудрого наставника. Но, к сожалению для меня и к счастью для жителей города, преступлений в первые недели моей стажировки было крайне мало. По сути, я участвовал в раскрытии всего трех, причем весьма простых, банальных: кражи выручки из продуктовой лавки купца Цыганова (воришку, местного пьянижку, задержали в тот же день в кабаке, где он пропивал украденное) и двух непредумышленных убийств среди мастеровых (тоже по пьянке).

Наставник мой, старший следователь полиции Пафнутий Макарович Сысоев, видя такое мое недовольство, мудро сказал мне: «Ты, Алекс, человек молодой, незрелый, а потому не понимаешь главного: чем меньше у нас с тобой будет работы, тем лучше для людей. Город у нас тихий, мирный, и люди в нем живут по преимуществу законопослушные, к насилию и кражам несклонные, что очень хорошо! Представь себе, что было бы, если б у нас каждый день свершались жестокие убийства, наглые ограбления или же какие-то другие серьезные преступления. Разве могли бы тогда мастеровые спокойно работать, купцы – торговать, а чиновники – выполнять свои служебные обязанности? Нет, конечно! Все бы сидели по домам и тряслись от страха. А ведь людям нужно просто жить, растить детей и заниматься своими делами.. Ты, Алекс, похоже, начитался рассказов английского писателя Артура Конан Дойля и думаешь, что мы только тем и занимаемся, что бегаем за опасными преступниками да раскрываем загадочные убийства. Нет, дорогой мой, у нас, слава богу, не сумасшедшая Британия, а наша тихая Россия, и таких страстей, как там, у нас не бывает. Да, кое-что и тоже иногда происходит, случаются нарушения закона, но по большей части по пьянке. Это зло у нас, к большому сожалению, неискоренимо! Но мы подобные дела быстро раскрываем и передаем злодеев в руки правосудия, чтобы они предстали перед судом и понесли заслуженное наказание. А про страшные убийства и загадочные происшествия лучше всего читать в книгах. Вечером и на досуге…»

Пафнутий Макарович был человеком пожилым и собирался в скорую отставку. «Хочу, - говорит, - пожить немного и для себя, с удочкой на берегу речки посидеть…» Меня, собственно, к нему потому и приставили, что больших дел от него уже не ждали, а опыта у Сысоева было более чем достаточно. Вот пусть и передает молодым, учит уму-разуму! А заодно и присмотрит за шустрым стажером, чтобы по своей глупости не натворил каких-либо дел.

Пафнутий (так за глаза звали Сысоева) понял всё правильно и сразу направил мою бурную энергию в нужное русло - на разборку и сортировку архива, в котором за долгие годы скопились тонные бумаг. Чем я по большей части и занимался во время своей стажировки. К большому своему недовольству, само собой.

После учебы я сам напросился в следственный отдел, думал, что мои знания и умения там пригодятся - не зря же меня пять лет в университете учили всяческим юридическим премудростям! И закончил я курс, между прочим, далеко не последним! Не говоря уже о моих особых способностях морфа: я мог превращаться в большого серого кота и в таком виде свободно гулять по городу. И, соответственно, узнавать то, что в обычном, человеческом виде узнать было практически невозможно. Но моим мечтам не суждено было сбыться: сразу же прикрепили к Сысоеву, и о желании стать российским Шерлоком Холмсом (да-да, не больше и не меньше!) пришлось забыть. Вместо сложных, интересных дел меня ждали пухлые, пыльные папки в архиве и груды старых, пожелтевших бумаг...

Я уже считал дни до окончания своей неудачной стажировки, чтобы навсегда расстаться с архивом, когда случилось происшествие, навсегда изменившее мою жизнь.

Глава вторая

Во вторник, второго августа, я, как всегда, пришел в архив к десяти утра и уже собрался заняться привычным (и уже до чертиков надоевшим) разбором документов, как на пороге неожиданно появился сам Пафнутий. Тут нужно пояснить: из-за своих немалых габаритов и приличного веса Сысоев не любил спускаться в подвал, где хранились бумаги - лестницы в управлении очень узкие и крутые. Он предпочитал весь день сидеть в своем большом, удобном кабинете на втором этаже, читать книги или же разгадывать кроссворды. Начальство его беспокоило крайне редко – чего тревожить человека, которому до пенсии осталось всего ничего?

Ровно в два часа дня Пафнутий не торопясь шел в ресторан «Прага», где плотно и основательно обедал, а потом, спустя часа полтора, снова появляется у себя в кабинете. Но уже не читал, не сидел над кроссвордом, а, как правило, мирно дремал в мягком кожаном кресле - пока напольные часы в углу не начинали бить пять раз. Тогда наступало время вечернего чаепития, после которого Сысоев отправлялся прямо к себе домой. Поэтому появление начальника в архиве (да еще прямо с утра!) вызвало у меня неподдельное удивление.

- Поехали! – бросил мне Пафнутий вместо приветствия, - по дороге все объясню!

Два раза говорить не понадобилось: я тут же бросил осточертевшие бумаги и выскочил на улицу. Во дворе нас уже ждал служебный пятиместный «Руссо Балт», в котором сидели двое: наш шофер Федоров и эксперт-криминалист Дмитрий Студёнов. Это сразу подняло мне настроение: значит, едем на серьезное преступление, совершенное к тому же за городом. И не ошибся: автомобиль вырулил с Владимирской улицы, где находилось наше управление полиции, и бодро покатился по Московскому проспекту.

Мы с Пафнутием расположились на заднем сиденье авто, причем он занял две трети дивана. Вскоре Сысоев начал вводить меня в курс дела:

- Дежурному в приемной позвонили из Астафьево, усадьбы графа Иннокентия Михайловича Муравина. У его сиятельства в семье случилась большая беда – сын покончил жизнь самоубийством. Тело обнаружила сегодня около девяти горничная Катя: Константин не спустился, как обычно, утром к завтраку, и его мать, Елена Вячеславовна, послала девушку наверх. Та поднялась на второй этаж и постучалась в дверь. Звала Константина Иннокентьевича, будила, мол, матушка уже сердится, – всё без толку, затем потихоньку вошла в спальню (дверь оказалась не запертой) и приблизилась к кровати. Подумала сначала, что молодой барин еще спит (лежал неподвижно, глаза закрыты), но потом дотронулась до плеча - а он уже холодный. Понятное дело – сразу же крики, слезы, прибежали домашние…

Срочно вызвали доктора Куца: он живет недалеко, возле станции Озерки. Семен Лазаревич немедленно явился, но помочь уже ничем не смог – Константин был мертв. На столе возле кровати лежала записка: «Не могу так больше, это я во всем виноват. Прощайте!» А рядом – пустой бокал с остатками вина и недопитая бутылка мадеры. При первом осмотре тела никаких следов насилия не обнаружили, но в любом случае следовало вызвать нас. Доктор с разрешения графа спустился в библиотеку и позвонил в наше управление, изложил суть дела. Ему велели оставаться на месте, ничего не трогать и ждать следователя. Дело это поручили мне...

И, заметив удивление на моем лице (мы вроде бы ничем серьезным не занимаемся, так?), пояснил:

- Потому и поручили, что тут нужно действовать… хм… очень деликатно. Иннокентий Михайлович Муравин – однополчанин нашего уважаемого генерал-губернатора, Алексея Феоктистовича, вместе служили, воевали да и сейчас, когда оба уже вышли в отставку, часто видятся... Наш господин полицеймейстер, кстати, в Астафьево тоже часто бывал, дружит со старшим Муравиным - охотой на уток вместе балуются. В общем, сам понимаешь…

Пафнутий значительно посмотрел на меня. Я кивнул: ясно, с такими персонами нужно вести себя крайне осторожно. Значит, выбор следователя был совершенно правильным: Пафнутий – человек чрезвычайно опытный, умелый, лишнего не скажет и не сделает. Как говорится, старый конь борозды не испортит. И проведет следствие как надо – тихо, без лишнего шума, чтобы никто и ничего.

Между тем автомобиль миновал заставу и выехал за пределы города, началась пыльная, ухабистая проселочная дорога. Трясло изрядно - и это несмотря на хорошие рессоры и почти новые шины! Пафнутий, чтобы не терять времени, продолжал знакомить меня с обстоятельствами дела:

- Граф, Иннокентий Михайлович, закончил Московское военное училище, служил, как и наш губернатор, на Кавказе, участвовал в нескольких кампаниях, награжден многими орденами и медалями. После тяжелого ранения вышел в отставку в чине генерал-майора и женился на Елене Вячеславовне Колосовой, девушке из богатой, старинной дворянской семьи. Приданое взял немалое, в том числе – и Астафьево. Усадьба, правда, тогда находилась в расстройстве, приносила одни лишь убытки... Граф прогнал вороватого управляющего и сам взялся за дело. Что удивительно, смог быстро всё наладить, хотя никогда прежде сельским хозяйством не занимался. Теперь его имение приносит не менее ста тысяч рублей годовых. У графа двое детей: сын Константин, двадцати шести лет, и дочь Маша, двадцати двух. Последняя – писаная красавица и завидная невеста, к ней уже многие сватались, но она пока выбирает. Отец ее не торопит – пусть думает, решит, ей же потом с человеком жить...

Я кивнул: правильный подход, за деньги, как известно, счастья и любви не купишь.

- С Константином всё гораздо сложнее, - вздохнул Сысоев. – По словам знакомых, он весьма остроумный, общительный молодой человек, внешне – привлекательный, веселый, с легким характером, очень нравился женщинам. Но вырос крайне избалованным, никогда не любил трудиться и проявлять хоть какое-то усердие. Из-за этого сменил три места учебы: сначала числился в нашем университете, потом, после какого-то скандала, его перевели в Москву, в Высшее экономическое училище, но и там он не удержался. В конце концов, его устроили в какое-то частное учебное заведение, где он и окончил курс.

Граф всегда видел в сыне наследника и продолжателя своего дела - чтобы мог управлять усадьбой, потому и подталкивал его к экономике, но молодой человек, похоже, не слишком к ней расположен. Усадьба его никогда не интересовала, чиновничья служба – тем более, к армии он вообще относился крайне равнодушно. В общем, не в отца пошел. Фактически Константин ничем не занимался, вел, как сейчас принято говорить, рассеянный образ жизни. Зато его часто видели в обществе, скажем так, дам полусвета. Да, женщины его всегда любили, но на серьезные отношения он не был способен: слишком уж себялюбив…

- Типичный прожигатель жизни, - сделал я вывод.

- Верно, - кивнул Пафнутий, а затем задумчиво добавил: - Вот скажи мне, Алекс, почему так: родители в семье одни, воспитание - одно, а дети получается совершенно разные? Ничего общего! Маша – серьезная, умная, начитанная девушка, очень ответственная, что называется – опора семьи. Она наверняка будет прекрасной женой и матерью. К тому же она талантлива, хорошо рисует, неплохо поет и прочее... Жениться на ней - счастье для любого мужчины. А вот брат ее – абсолютно пустое место, никто и ничто: только бы деньгами сорить да по бабам бегать…

Я пожал плечами: кто его знает, загадка природы!

- Год назад, - продолжил между тем Сысоев, - старый граф решил Константина все-таки женить. Думал, сын образумится, станет относиться к жизни и своим обязанностям более серьезно. Но найти подходящую невесту оказалось не так-то и просто: друзья Муравиных, из тех, кто хорошо знал Костю, не спешили отдавать за него своих дочерей, а брать в семью девушку из незнатной семьи старый граф не хотел. Наконец нашел подходящий вариант: Варвара Николаевна Пегова, девятнадцати лет, из очень почтенной, уважаемой семьи. Ее дед при покойном государе был сенатором, отец служил в лейб-гвардии, погиб в несчастливом для нас сражении под Гурмесом, а родной дядя и сейчас заведует канцелярией у столичного генерал-губернатора Долгорукова. Девушка умная, хорошо воспитанная, прекрасно образованная. В общем, сговорились, стали готовиться к свадьбе, но тут что-то произошло. Что именно – неизвестно, обе семьи хранят молчание, но свадьба расстроилась. И, по слухам, виноват в этом именно Костя – что-то такое опять учудил. И вот сегодня – его внезапная смерть…

- А что вы думаете по поводу записки? – спросил я. – Что значат эти слова: «Я во всем виноват»?

- Не знаю, - пожал плечами Пафнутий. – Скорее всего, какая-то семейная история, тайна. И нам, полагаю, придется ее раскрыть... Но действовать нужно очень осторожно и деликатно, чтобы нив коем разе… В общем, ты понял.

Старший следователь задумался о чем-то, и разговор на этом прекратился. Я не настаивал: мы уже свернули с пригородного шоссе на тенистую аллею и, миновав старый, сильно заросший парк, больше похожий на лес, подкатили к усадьбе Муравиных.

Глава третья

Барский дом была построен в классическом стиле – с треугольным портиком над входом и высокими белыми колоннами. Мы обогнули круглую цветочную клумбу и по усыпанной красным гравием дорожке подъехали к входу. Нас встретил немолодой, чрезвычайно представительный и важный дворецкий в темно-зеленой ливрее с позолоченными пуговицами.

Он вежливо поклонился:

- Прошу вас, господа, Иннокентий Михайлович уже ждет вас!

- Надо прежде всего осмотреть тело, - возразил эксперт-криминалист Студенов, – чтобы правильно определить время смерти.

Пафнутий его поддержал:

- Верно! Веди-ка ты нас, братец, прямо в спальню молодого барина!

Дворецкий поджал тонкие, сухие губы, но спорить не стал – понимал, что в данных обстоятельствах приказ следователя важнее желания хозяина. Сысоев кивнул шоферу Федорову («жди нас здесь!»), и мы вошли в просторный полутемный холл, а затем поднялись по мраморной лестнице на второй этаж и оказались на небольшой площадке. Толстый, медлительный, одышливый Пафнутий остановился, чтобы перевести дух, и спросил у дворецкого:

- Э… уважаемый…

- Матвей, к вашим услугам, - чуть поклонился тот.

- Да, Матвей… Где граф? И вообще – где все члены семьи?

- Его сиятельство в библиотеке, - с достоинством ответил старый слуга, - ждет вас. Графиня, Елена Вячеславовна, в своей спальне, с нею доктор Семен Лазаревич и горничная Катя. Мария Иннокентьевна, скорее всего, гуляет по саду. А молодой барин…

Дворецкий тяжело и, как мне показалось, вполне искренне, вздохнул.

- Пойдемте, - решил Пафнутий, – не будем терять время.

Матвей подвел нас ко второй двери справа.

- Позови доктора Куца, - приказал старший следователь, - он тоже нам понадобится.

Мы вошли в спальню Константина. Довольно просторное, светлое помещение: два окна, выходящих прямо в сад, слева – дверь в ванную комнату, большой шкаф для одежды и почти пустой письменный стол (с одинокой чернильницей посредине), рядом с ним - два глубоких, мягких кресла. Справа – широкая кровать и туалетный столик, на котором стояли полупустой бокал и недопитая бутылка мадеры. Там же – небольшой листок бумаги (та самая предсмертная записка).

Молодой Муравин лежал на спине, наполовину укрытый одеялом, глаза были закрыты. И, если бы не мертвенная бледность лица и посиневшие губы, можно было бы подумать, что он просто спит. Дмитрий Студенов подошел к кровати, откинул одеяло, внимательно осмотрел тело, проверил пульс, потом приподнял веки:

- Зрачки расширены, на губах – следы от пены, скорее всего, имело место обильное слюноотделение.

- Какой твой вывод? – спросил Пафнутий.

- Предварительно, по некоторым внешним признакам, отравление. Но более точный вывод, разумеется, будет сделан только после вскрытия. Полагаю, что в вине был растворен какой-то сильный растительный яд, вероятнее всего – болиголов, его сок при попадании внутрь организма быстро вызывает паралич дыхательной мускулатуры, что и приводит к смерти.

- Самоубийство или убийство? – снова спросил старший следователь. Сам растворил или кто-то другой добавил?

- Не знаю, это уж ты, Пафнутий Макарыч, думай, - покачал головой Студенов. – Ты же у нас следователь! Нужно проверить в лаборатории, что находится в этой бутылке и бокале. Но, полагаю, мои выводы о растительном яде подтвердятся.

- Проверь, - согласился Пафнутий, – обязательно проверь.

И кивнул мне: собери улики, отдадим в нашу лабораторию. Пусть определят, какой там яд.

- Когда наступила смерть?

- Примерно десять часов назад, - подумав, ответил Студенов. – Но более точно смогу сказать тоже после вскрытия. Если, конечно, нам позволят забрать тело…

Пафнутий нахмурился: с этим могут возникнуть серьезные проблемы. Захочет ли старый граф, а тем более – графиня, чтобы тело их сына вскрывали в морге? То есть резали, кромсали, потрошили… Если они твердо решат, что это было самоубийство, то однозначно - нет, но вот если возобладает версия, что кто-то отравил Константина…

Сысоев вынул из кармана пинцет, осторожно подцепил записку, посмотрел.

- Надо бы показать тому, кто хорошо знает почерк молодого графа. Его ли это рука? Алекс, займись этим!

Я аккуратно собрал в отдельные пакетики улики: недопитую бутылку мадеры, пустой бокал и записку. Больше на столе ничего интересного не было. В это время в комнату вошел доктор Куц и повторил то же, что сказал ранее по телефону: примерно в девять тридцать утра к нему домой прибежал крайне взволнованный Фома, молодой графский слуга, и попросил быстрее идти в Астафьево – с Константином Иннокентьевичем беда. Доктор в это время завтракал, но без промедления оделся и пешком (идти всего минут десять, лошадей запрягать гораздо дольше) отправился в усадьбу. Там его встретил сам старый граф и проводил в спальню сына. Доктор осмотрел тело и констатировал смерть. Потом прочел записку и с разрешения графа позвонил из библиотеки в управление полиции, сообщил о случившемся. С версией Студенова (отравление растительным ядом) Семен Лазаревич в общем и целом был согласен, однако уточнил, что это мог быть не только болиголов, но еще и вёх ядовитый. Тоже весьма опасное растение – его сок вызывает у человека быструю остановку сердца.

- Значит, смерть наступила после полуночи, - задумчиво произнес Пафнутий. – Нужно установить, что Константин делал в это время и вообще - вчера вечером. Как себя вел, о чем и с кем говорил, когда отправился спать… Придется опросить всех в доме.

- Елена Вячеславовна сейчас не в том состоянии, чтобы отвечать на ваши вопросы, - вздохнул доктор Куц. – Она буквально раздавлена горем. Мне пришлось дать ей сильное успокоительное, и она только что заснула…

- Тогда начнем с графа, - принял решение Пафнутий. – Мы с Алексом займемся старшим Муравиным, а ты, Дмитрий, - обратился он к Студенову, - жди нас пока в авто. Если что, мы тебя позовем.

Эксперт-криминалист отправился вниз, а мы с Пафнутием пошли на встречу с хозяином усадьбы.

Глава четвертая

Иннокентию Михайловичу было уже шестьдесят пять лет, но выглядел он вполне еще ничего: крепок, подтянут и даже сохранил военную выправку. Граф встретил нас в библиотеке, пожал руку Пафнутию (давно знакомы) и кивнул мне. Лицо его было бледно, губы – плотно сжаты, на лбу – глубокие морщины.

- Примите мои глубочайшие соболезнования, - начал Пафнутий, - не хотелось бы в такую горестную минуту беспокоить вас, но… Долг есть долг!

- Понимаю, Пафнутий Макарович, - тяжело вздохнул граф, - задавайте ваши вопросы, отвечу. Только очень прошу вас: не беспокойте Елену Вячеславовну! Для нее это ужасный удар! Костя всегда был ее любимцем…

- Сделаю все, что смогу, - искренне пообещал Сысоев. – Не возражаете, если мой помощник (кивок на меня) станет стенографировать? Простая формальность.

Граф махнул рукой: делайте, что считаете нужным. Сысоев и Иннокентий Михайлович устроились на двух креслах у камина, а я со своим блокнотом примостился за небольшим столиком. На столе в вазе стоял красивый букет полевых цветов. Заметив мой любопытный взгляд, граф пояснил: это дочь Маша каждый день сама собирает и ставит в вазу.

- А где, кстати, Мария Иннокентьевна? – поинтересовался Пафнутий. – Если вы не против, мне хотелось бы с ней тоже поговорить. Можно прямо здесь же, в библиотеке. И еще потребуется опросить всех слуг, по одному человеку, чтобы Алекс (снова кивок на меня) успевал записывать.

Граф опять вздохнул: хорошо, отдам такое распоряжение.

- Скажите, Иннокентий Михайлович, - осторожно начал Пафнутий, - не замечали ли вы в последнее время, чтобы Константин… как бы это так поточнее выразиться… находится в подавленном, депрессивном состоянии?

- Нет, - твердо ответил граф, - напротив, был в хорошем расположении духа. Вы же в курсе, что его брак с Варварой Пеговой расстроился? Так вот, Костя только радовался этому. Собственно, женитьба была моей идеей: я думал, что сын остепенится, перестанет ездить к этим девицам... Зачем они ему, если молодая и красивая жена дома? Но Костя жениться совсем не хотел, говорил, что еще не нагулялся, что еще не насладился своей свободой. И это, заметьте, в двадцать шесть лет! Я в его возрасте уже батальоном командовал, в боях участие принимал! Но я ему пригрозил, что лишу наследства, и Косте пришлось смириться. Однако свадьба, к сожалению, расстроилась.

- Из-за чего, если не секрет? – поинтересовался мой начальник.

- Из-за Костиной глупости и безответственности, - поморщился граф. – Они с Варей были уже обручены, день венчания назначили, а он опять какой-то девицей увлекся! И заявил Варе, что любит другую. Ну не дурак ли? Любовь - это одно, а брак – совершенно другое! И кто только его за язык тянул? Имел бы любовницу в городе, ездил бы к ней по-тихому… Так многие делают. Но нет, решил все рассказать! Мол, не могу обманывать чистую, хорошую девушку! В итоге – скандал и расторжение помолвки.

- Может, он специально так сделал, чтобы не жениться? – спросил Пафнутий. – Вроде бы и против воли отца не пошел, и в то же время своего добился, свободу свою сохранил? Да еще показал себя честным, прямым человеком: не захотел обманывать наивную девушку…

- Возможно, - кивнул старый граф, – но чего уж теперь! Важно одно: никакого огорчения или тем более раскаяния он не испытывал, это точно. Наоборот, крайне доволен был. Я его, конечно, за это наказал, перестал давать деньги на пьянки-гулянки, так он начал у матери просить. А она ему ни в чем никогда отказать не могла, так уж у нас повелось еще с самого его детства… Всегда потакала Костиным капризам.

- Значит, ни о какой депрессии говорить не приходится, - сделал вывод Пафнутий. – Тогда как объяснить записку, найденную у него на столе? В чем он себя винил? В каком проступке?

- Не знаю, - пожал плечами Иннокентий Михайлович, - для меня это тоже загадка.

- Но это почерк Кости? – показал Пафнутий предсмертную записку.

- Несомненно, - подтвердил граф. – Честно скажу, не могу понять, что заставило его написать это. И тем более – покончить жизнь самоубийством. Он не знал ни в чем отказа, по сути, жил, как хотел…

- Карточные долги? – предположил Сысоев.

- Костя не любил карты, говорил, что ему в них не везет. Это правда: он почти всегда проигрывал, даже в простого дурака. К тому же никогда не был азартен…

- Любовная история? – сделал следующее предположение Пафнутий. – Вы же сказали, что накануне свадьбы он увлекся какой-то девицей…

- Пустое, - махнул рукой граф. – Через две недели он уже забыл о ней – нашлась какая-то другая. Костя был крайне непостоянен в своих любовных отношениях, сначала сильно увлекался кем-то, но потом так же быстро и остывал.

- Значит, любовная страсть и азартные игры отпадают, - задумчиво произнес Сысоев. – Два самых распространенных повода для самоубийства среди молодых людей его возраста. Позвольте тогда другой вопрос: Константин часто выпивал на ночь? Я видел бутылку мадеры на его столе…

- Да, имел такую привычку, выпивал стакан вина перед сном, - кивнул граф. - Говорил, что это помогает ему спать спокойно. Я не видел в этом ничего дурного – сам иногда так делаю, особенно когда мучат старые раны или же просто долго не могу заснуть. Костя, судя по всему, перенял эту привычку у меня.

Пафнутий задумался и со вздохом произнес:

- Иннокентий Михайлович, я нахожусь в некотором затруднении. С одной стороны, мы видим типичные признаки самоубийства: предсмертная записка, яд, растворенный в вине (думаю, в лаборатории это подтвердят), но с другой… У вашего сына, судя по всему, не было ни малейшего повода, чтобы так внезапно прервать свою жизнь. Что могло подтолкнуть его к этому?

Граф снова развел руками.

- А если предположить, что это было не самоубийство, - продолжил Пафнутий. - Что, если кто-то специально растворил яд в вине?

- Неужели кто-то в доме, - удивленно произнес граф, – мог пойти на такое немыслимое преступление? Нет, это просто невозможно!

- Тем не менее, давайте не станем сбрасывать эту версию со счетов...

- Я просто не в силах представить, - произнес граф растерянно, - чтобы кто-то из наших, из домашних… Костя, при всех своих недостатках, был на редкость мягким, бесконфликтным человеком. Он никогда ни с кем не ссорился, старался по возможности со всеми ладить. У него практически не было врагов!

- Но он увлекался женщинами, - возразил Пафнутий, - и могло так случиться… Чтобы кто-то из-за какой-то дамы…

- Не могло, - покачал головой граф. – Костя не был ревнив и тем более – не был собственником. Он всегда говорил, что женщин на его век хватит. Ему не было нужды гоняться за ними – сами на него вешались. Костя нередко отказывался от очередной пассии, если видел, что на нее претендует его друг или просто хороший знакомый. Душевное спокойствие он ценил гораздо выше всех любовных приключений. И не понимал тех, кто страдал из-за женщин или же устраивал из-за них дуэли… Говорил: какой смысл любить одну, когда вокруг так много и других? Если одна дама отказала – не беда, пробуй с другой! Кто-то обязательно уступит, удовлетворит твою любовную страсть.

- Константин, насколько я знаю, предпочитал дам… хм… полусвета? – уточнил Пафнутий.

- Да, - кивнул старый граф, - не хотел иметь ни с кем серьезных отношений, очень высоко ценил свою свободу. А с дамами полусвета всегда моно расплатиться подарком: дорогие украшения, особенно с драгоценными камнями ценят все женщины…

Пафнутий снова задумался, потом спросил:

- Иннокентий Михайлович, кто относил вино вашему сыну в тот вечер?

- Дворецкий Матвей. Но не думаете же вы…

- Я пока ничего не думаю, - ответил Сысоев, – слишком мало фактов. Мне нужно поговорить с Марией Иннокентьевной и с вашим дворецким. Тогда, может, что-то и станет яснее.

Наш разговор с графом неожиданно прервался – его позвали наверх: Елена Вячеславовна проснулась и попросила мужа прийти. Граф извинился и вышел из библиотеки, а Пафнутий позвал дворецкого Матвея и приказал подать кофе, а также какую-нибудь еду. Например, большой кусок жареной свинины с картофелем или половину курицы с овощным гарниром. Я понял, что начальник решил сначала плотно перекусить, а потом уже вести дальнейшее расследование: утром из-за срочного вызова ему не удалось позавтракать, и теперь чувство голода его сильно раздражало. А это мешало думать и анализировать.

Я от еды отказался (успел утром поесть) и решил, что хорошо бы обследовать окрестности. А заодно и послушать, что говорят слуги: может, проскользнет что-нибудь интересное. Пафнутий мое намерение полностью одобрил: действуй! Он знал, что в своем кошачьем виде я смогу много чего увидеть и услышать.

Глава пятая

Я перекинулся в кота прямо в библиотеке (благо, кроме нас, там никого не было) и через приоткрытое окно выскочил в сад. Для начала поискал Марию Иннокентьевну – интересно, чем она сейчас занимается?

Машу я нашел на скамейке в глубине парка. Она сидела одна и о чем-то напряженно думала. Я тихонько подошел, мяукнул и, как заправский кот, потерся о ее ноги. Девушка заметила меня, нагнулась, погладила (честно слово, было очень приятно):

- Ты откуда, котик? И какой красивый… Есть хочешь?

Я снова мяукнул: какой же нормальный кот откажется от еды? Маша правильно меня поняла и привела на кухню, где хозяйничала пожилая, очень полная женщина.

- Марфа, покорми кота! – попросила Маша. – Смотри, какой красивый – такой весь пушистый...

- Да на кой ляд он нам ужен? – возмутилась кухарка. – Небось, только и умеет, что жрать да спать, а мышей совсем не ловит!

Я недовольно фыркнул: вот еще, буду я мышей ловить! Не для этого я здесь. Но надо было как-то наладить отношения с кухаркой, а потому я проскользнул вперед и снова тихо, жалобно мяукнул: смотрите, котик очень голодный! Сработало, как всегда. Женщины, как правило, неравнодушны к котам, тем более - к таким симпатичным, как я. Накормить голодного котейку для них святое дело!

В общем, я получил хороший кусок мяса и, пока ел, внимательно слушал, о чем говорили между собой Маша и кухарка.

- Ох, какое горе-то горькое! – участливо произнесла Марфа. – Кто бы мог подумать, что молодой барин…

- Да, ужасно, - печально отозвалась Мария, - Еще вчера вечером Костя был, как всегда, весел, шутил, а сегодня… Просто не могу поверить! И еще эта записка странная… В чем он себя винит?

- Может, в смерти Насти? – осторожно предположила кухарка. – Ведь это она из-за него-то…

- Возможно, - пожала плечами Маша, - но прошло уже четыре года. И Костя никогда не вспоминал о ней. По крайней мере, я ни разу не слышала.

Тут на кухню прибежал молодой слуга Фома и сказал, что Марию Иннокентьевну просят в библиотеку – следователь хочет с ней поговорить. Я быстро проглотил оставшееся мясо и шмыгнул за дверь – мне тоже надо при этом присутствовать (я же стенографирую показания!). Помчался изо всех лап, чтобы успеть раньше Маши. За домом перекинулся обратно в человека и уже в своем привычном виде вернулся к Сысоеву. Тот уже закончил свою трапезу и ждал Машу.

Девушка вошла, вежливо поздоровалась с Пафнутием и с интересом взглянула на меня. Это было необычно: дело в том, что мое лицо сильно изуродовано – следствие страшного пожара, случившегося двенадцать лет назад, в котором погибли мои родители. Меня тогда чудом спасли, но на лице навсегда остались ужасные отметины от ожогов. Обычно люди при встрече со мной сразу отводят глаза или же вообще отворачиваются.

- Извините, что беспокою вас в такую тяжелую минуту, - печально произнес Сысоев, - но по роду службы вынужден опросить всех в доме. Вы не возражаете, если я задам вам несколько вопросов, а мой помощник Алекс запишет ответы на них?

Маша кивнула. Я снова присел у стола, вынул блокнот и стал стенографировать. Пафнутий подробно расспрашивал Машу про вчерашний вечер, кто что говорил, что делал ее брат, но ничего нового не узнал. По сути, девушка повторила слова отца: Константин вел себя, как обычно, держался непринужденно, свободно, весело, и ничто не предвещало беды. После ужина он сначала около часа провел в библиотеке, курил и читал какую-то новую книгу, а потом поднялся к себе наверх. Матвей, как всегда, принес ему бутылку вина. Больше она брата не видела - до сегодняшнего утра, когда обнаружили тело.

Пафнутий задал еще несколько вопросов и уже хотел отпустить Машу, но и я решил тоже спросить ее кое о чем:

- Скажите, Мария Иннокентьевна, а что за история была с Настей? Она ведь произошла из-за Константина, верно?

- Откуда вы знаете? – удивилась девушка. – Впрочем, полагаю, слуги уже всё вам рассказали… Ладно, особо скрывать тут нечего, дело это давнее, четыре с лишним года уже прошло…

Как выяснилось, речь шла об Анастасии Буковой, приходившейся жене дворецкого, Серафиме, родной племянницей. Настя родилась в семье ее младшей сестры в Губове, крошечном городке по соседству с усадьбой, и иногда приезжала к любимой тетушке на пару недель погостить. Серафиму очень ценила старая графиня - Сима отлично умела стирать и отглаживать платья, а потому Настю принимали в доме и даже позволяли ей гулять по всей усадьбе. И еще брать книги в графской библиотеке – девушка очень любила читать любовные романы.

Настя, разумеется, была знакома с графскими детьми, Машей и Костей, но дружбы с ними никогда не водила – это строго запрещали тетя и дядя. Мол, ни к чему тебе с барчуками знаться, ты должна знать свое место. Четыре года назад Настя, как всегда, приехала к тетушке на пару недель. Ей тогда исполнилось шестнадцать, и она буквально расцвела – стала очень хороша собой. В это же время, к несчастью, в имение вернулся Константин - наконец закончил учебу в Москве. И так случилась, что девушка в него страстно влюбилась - что называется, по уши. Косте она тоже понравилась, и он с удовольствием закрутил с ней роман. Разумеется, ни о какой женитьбе не могло быть и речи, молодой барин просто получал удовольствие от их отношений. А Настя вся отдалась внезапно нахлынувшим чувствам и не думала о возможных последствиях... Закончился любовный роман весьма предсказуемо и печально: через некоторое время юная, наивная девушка надоела избалованному, эгоистичному барчуку, и он ее бросил.

Настя сильно переживала этот разрыв, пыталась как-то наладить отношения, но самовлюбленный, холодный Костя был к ней уже равнодушен – его увлекла другая девушка. А потом выяснилось, что Настя беременна... Чтобы избежать скандала, ее срочно отправили обратно в родной Губов. Оттуда она не раз писала Косте, но тот на ее письма не отвечал. В конце концов, доведенная до отчаяния девушка (любимый бросил, да еще такой позор на всю семью – нагуляла!) приняла страшное решение: покончить жизнь самоубийством.

Ее смерть стала ударом для Серафимы – она очень любила свою племянницу, практически считала ее дочерью (своих детей у нее не было). Она сразу же постарела на несколько лет, замкнулась в себе, почти перестала выходить из флигеля, где жила с мужем. Матвей тоже переживал за жену, даже обращался за помощью к Куцу, но доктор сказал, что от этого горя лекарств нет, и что Серафиму вылечит только время. В этом опытный эскулап, конечно же, был прав.

И вот теперь, спустя четыре года, случилась внезапная смерть того, кто, по сути, являлся причиной гибели Насти. И нам с Пафнутием предстояло выяснить, случайное ли это совпадением или же имеется какая-то связь...

Глава шестая

После разговора с Машей разобраться в смерти Кости стало еще сложнее. Пафнутий откровенно не верил, что такой человек, как молодой Муравин, мог покончить из-за Насти самоубийством, тем более – спустя четыре года. Не тот это случай. Значит, убийство? И здесь подозрение, само собой, падало на дворецкого: во-первых, Настя ему была тоже дорога, а во-вторых, самое главное, именно он отнес молодому барину бутылку с вином. Но, с другой стороны, почему Матвей ждал столько время? Чтобы месть совсем уже остыла? Как-то тоже не верится... И все эти годы он верой и правдой служил Муравиным, усердно выполнял свои обязанности, в том числе - и приносил Косте на ночь вино, причем ни разу, как я понял, не высказал своего отношения к произошедшему, ни словом, ни жестом не показал, что обвиняет Константина в смерти Насти. И тут вдруг такое… Тоже никак не складывается.

Тем не менее, отработать эту версию следовало, и Пафнутий вызвал к себе Матвея. Дворецкий пришел – всё такой же строгий, важный и солидный. Присел на краешек стула и приготовился отвечать на вопросы.

Я смотрел на него и думал, мог ли этот человек (почти тридцать лет верно служивший Муравиным) убить Костю? И склонялся к тому, что вряд ли. Сысоев между тем расспросил Матвея по поводу мадера, которую тот принес молодому барину. Дворецкий отвечал, что вчера вечером он, как всегда, взял ее в винном погребе, потом открыл на кухне, чтобы вино чуть подышало, и понес наверх. Сысоев уцепился за этот факт и стал выяснять, кто в это время находился на кухне. Логика его была понятна: если яд влил в вино не Матвей, то кто тогда? Оказалось, что сделать это мог, в принципе, любой обитатель дома: дверь на кухню никогда не запиралась (зачем и от кого бы?), а кухарка Марфа, закончив свою работу, уже ушла к себе (жила в комнатке во флигеле для слуг).

Пафнутий так и этак спрашивал Матвея, задавал разные вопросы - похоже, чувствовал, что тот что-то знает, но скрывает (нюх у Сысоева на этот счет был отменный). Значит, следует его додавить. В конце концов, старший следователь пошел ва-банк: сказал, что ему известно про Настю и прямо обвинил Матвея в убийстве молодого барина. Надеялся, что дворецкий испугается и выдаст того, кого скрывает, расскажет всё, что знает, но ошибся: Матвей поднялся со стула, гордо выпрямился и произнес:

- Я Константина Иннокентьевича не убивал, богом клянусь! Даже в мыслях такого не было. Но если вам, сударь, угодно отправить меня за решетку и на каторгу, то, значит, так тому и быть. Судьба, значит, моя такая! А больше я вам ничего не скажу.

И, как бы Сысоев ни пытался его разговорить, старый слуга больше не произнес ни слов, лишь гордо молчал.

Наконец Пафнутий махнул рукой:

- Ладно, Матвей, иди. Если что, мы тебя позовем.

- Покрывает убийцу? – спросил я Сысоева после ухода дворецкого.

- Нутром чую! – ответил опытный сыщик. - Убил, конечно же, не он, но готов взять всю вину на себя и даже пойти за это на каторгу. Почему?

- От Матвея мы, похоже, ничего не добьемся, - подумав, произнес я, – надо действовать по-другому. Вам ничего не показалось странным в этой записке?

- По содержанию – нет, - пожал плечами Сысоев. – Обычная, даже, я бы сказал, классическая: вина, раскаяние, не могу больше жить с этим… А что тебя удивило?

- Смотрите, - показал я улику, - чернила старые, выцветшие, не похоже, что вчера писали. А сама бумажка вырезана из целого листа – видны следы ножниц.

- Верно, - произнес Пафнутий, внимательно изучив записку. – И, ножницы эти, заметь, маленькие, женские - линия неровная, пришлось делать несколько надрезов. Есть какие-то соображения на этот счет?

Я кивнул, да, но нужно еще раз поговорить с Марией Иннокентьевной. Сысоев кивнул: действуй! Сам он, как я понял, после сытного обеда решил по своему обыкновению немного отдохнуть. Машу я нашел в парке, на той же самой скамейке. Попросил разрешения присесть и спросил

- Мария Иннокентьевна, у меня к вам необычный вопрос: ваш брат случайно не увлекался сочинительством?

Девушка кивнула:

- Да, увлекался, еще в ранней юности, когда только поступил в университет. Он написал «Разбитое сердце» - любовный роман о юношеских переживаниях. Года два пытался пристроить его в различные издательства, но везде получал вежливый отказ. Никто не хотел печатать этот слабый текст… Я читала и поэтому могу судить. Тогда Костя уговорил отца издать книгу за свой счет. Роман вышел под псевдонимом К. Мурадов и поступил в продажу. Но шел он очень плохо, почти никак не продавался, а потом в одном журнале на него появилась убийственная рецензия, написанная известным критиком и литературным обозревателем Николаем Смоляковым. Он не только зло высмеял Костин роман, но, по сути, разнес его в клочья. И весьма нелестно отозвался о самом авторе, назвал его самовлюбленным графоманом. Брат очень тогда переживал, хотел даже драться на дуэли со Смоляковым, но отец его отговорил: это выставило бы Костю в крайне глупом и смешном свете. Потом, после этой неудачи, брат навсегда забросил сочинительство и больше ничего не писал.

- А что стало с рукописью?

- Кажется, он отдал ее Марфе на растопку.

- Вы не помните, текст был от руки? Отдал именно рукопись, не печатный экземпляр?

- Да, от руки, все перепечатанные копии Костя успел разослать по редакциям.

Я поблагодарил Машу и отправился на кухню. Марфа что-то готовила и на меня посмотрела неприветливо («ходят тут разные, что-то там вынюхивают»), но на мой вопрос относительно рукописи все-таки ответила: да, было такое дело, валялись тут какие-то барские бумаги. Часть пошла на растопку печи, а куда остальное делось – неизвестно. Кажется, Серафима попросила отдать ей, хотела почитать, что написал молодой барин.

После этого на кухне мне делать было нечего, и я вернулся к Сысоеву, рассказал, что узнал от Маши и кухарки. Пафнутий без всякого энтузиазма заметил:

- И что это нам даст? Ну, захотелось молодому человеку литературной славы, написал любовный роман, оказалось – ерунда. Не он первый, не он последний. У господина Гоголя, к примеру, была почти такая же история: накропал юношескую поэму, а ее критики разнесли в пух и прах. Бедный Николай Васильевич с горя выкупил все непроданные экземпляры и сам сжег в камине. Но зато потом какие вещи писал! Одно слово – гений!

- Я читал «Разбитое сердце» года три назад, - сказал я Сысоеву. - Увидел в книжной лавке и польстился на красивую обложку. Оказалось – неумелая проба пера. Персонажи – неживые, мысли и чувства – надуманные, сюжет – банальный. Герой покончил жизнь самоубийством из-за несчастной любви и перед смертью написал любимой прощальное письмо… Так вот, в том письме были те же слова, что и в предсмертной записке Константина. Вернее, наоборот: в записке - те же самые, что и в книге.

- Да? – оживился Сысоев. – Интересно… И как нам это проверить?

- Поищем в библиотеке, - предложил я, - наверняка где-то остался хоть один экземпляр.

Я оказался прав: на одной из полок обнаружилось Костино творение. Полистал его, нашел нужное место и показал Сысоеву.

- Значит, рукопись попала в руки Серафимы, она ее прочитала, увидела прощальное письмо и решила использовать, - задумчиво протянул Пафнутий. – Хитрый и очень умный ход: обставить убийство, будто это самоубийство. Интересно, ее муж знал об этом?

- Полагаю, что нет, - ответил я. – Серафима была уверена, что Матвей ни за что не решится отомстить молодому Муравину, вот и действовала в одиночку: отравила вино, когда муж оставил бутылку на кухне, а ночью пробралась в комнату барчука и подбросила записку.

- Но Матвей догадался обо всем и принял решение взять вину жены на себя, – кивнул Пафнутий. – Глупо, я бы все равно до сути докопался.

Честно говоря, я не был в этом абсолютно уверен. Вряд ли наш старший следователь смог бы без моей подсказки раскрыть это преступление (современную российскую прозу он не читает, тем более – любовные романы, предпочитая классику), но благоразумно промолчал.

- Надо бы сказать Иннокентию Михайловичу, - произнес Пафнутий. – И арестовать Серафиму…

- Зачем? – возразил я. – Все в имении считают, что Костя покончил жизнь самоубийством, пусть всё так и остаётся. Граф и графиня, я уверен, не отдадут нам тело на вскрытие, захотят скромно похоронить его и тихо оплакать. Но если вдруг выяснится, что это было убийство… Тогда пересудов и сплетен точно не избежать, а это никому не нужно. Помните, что сказал наш дорогой полицеймейстер Антон Федорович? Чтобы все было очень деликатно...

- А как же закон? – возмутился Сысоев. – Преступник должен быть наказан.

- И кто здесь преступник? – сделал я удивленные глаза – Константин? Так он уже получил свое. Мои подозрения по поводу Серафимы – только некая догадка, она, к сожалению, не подкреплена практически ничем. Как вы докажете, что это она отравила вино и подкинула в спальню записку? Остатки рукописи, очевидно, давно сожжены в печи, а больше против нее никаких улик нет. Да и Матвей, если все-таки начнется суд, возьмет всю вину на себя. На каторгу пойдет именно он... И тогда пострадает безвинный.

Пафнутий крякнул от досады, потом подумал пару минут и сказал:

- Ладно, убедил. Я сообщу графу, что наше расследование закончено и мы пришли к выводу, что это действительно было самоубийство.

Я кивнул: пусть восторжествует справедливость, а правосудие на сей просто раз промолчит. Но у нас оставался еще один вопрос – яд. Откуда он? Я предположил, что где-то рядом живет некая знахарка, промышляющая тем, что делает из всяких растений не только целебные снадобья и настои, как ей положено по лицензии, но еще и яды. Пафнутий обещал найти: нельзя оставлять такое безобразие без внимания! Мало ли кому она продает свою смертельную отраву! И действительно, через неделю нам удалось вычислить нарушительницу закона: оказалось, что это Марьяна Власова, известная ведьма. Которая, помимо изготовления ядов, практиковала еще и черное колдовство, что было вообще строжайше запрещено. Я принял участие в ее аресте и даже немного пострадал – был серьезно ранен. И еще у меня после этой истории появился друг – говорящий ворон Клюв, которого я спас от злой Марьяны. Теперь он мой друг и самый верный помощник во всех делах.

И последнее: Пафнутий после окончания стажировки сказал мне:

- У тебя, Алекс, есть талант следователя, ты умен, сообразителен, наблюдателен. Нечего тебе киснуть в нашем управлении, советую стать частным сыщиком. Я лично напишу рекомендацию и помогу получить детективную лицензию.

Для меня это стало полной неожиданностью: никогда бы не подумал, что наш Пафнутий окажется столь высокого мнения о моих талантах. Но, честное слово, было очень приятно. Я последовал совету Пафнутия Макаровича, и теперь - частный детектив Алекс Ро, по прозвищу Красавчик. Если что, обращайтесь, обещаю помочь.

Читать всю книгу - https://author.today/work/434011