Кот и Я

Кот лежал, вбившись в угол красного дивана. Ткань была холодной и шершавой — шершавой не так, как велюр; она была гладко-шершавой, синтетической. Проводя пальцем, можно было почувствовать жжение, но шершавость почувствовать не получалось. На указательном остался слой пыли; весь диван был в ней, он был тёмный, но не везде, а яркими пятнами. Ветер свистел, занося под крышу двора частицы воды. Капли ложились на боковину, оставляя влажный след. Тень крыши ложилась на весь двор, но не закрывала его от сильных горизонтальных порывов. Шубка кота вздымалась от них. Он пытался завернуться как можно сильнее. Его белый низ полностью закрывался серым верхом. Угол был немного тёплый, но спина всё равно дрожала. В носо-слезном протоке собирались желтые выделения; они твердели и обволакивали всё веко при его сжатии. Он кряхтел и кашлял; выглядело это так, будто кот вот-вот вырвет.

Я подошёл к нему. На мне была желтая шерстистая куртка с капюшоном и чёрным карманом. Ворс настолько толстый, что если нажать на него ладонью, она полностью проваливалась. В ней было уютно; казалось, надет только что поглаженный халат. Я снял её, и белый туман ударил по открытым участкам кожи. Волосы вздыбились.

Я укутал кота, почесал его за ухом и погладил его мягкую шерстку. Она пахла сыростью и залежавшимся мусором. На передних лапках виднелись въевшиеся желтоватые пятна. Я закрыл его сверху, и он заурчал; не знаю, могут ли кошки улыбаться, но этот кот точно улыбался. Закрыл капюшоном его ледяные уши и нос. Он завертелся, положив макушку вниз. Подбородок белый с серым кончиком.

Обтёр руки как можно сильннее и побежал в дом. Не успел я сделать и семи шагов, как кот откинул капюшон и поднял голову. Он посмотрел на меня, я посмотрел на него. Его глаза не были открыты до конца, прищуренные, но виднелись достаточно, жёлто-зелёные. Он извился, вытянулся, его лапы потянулись. Шорох — его маленькие когти впились в текстиль и заскребли несколько раз. Он вылез из-под куртки и отошёл в другой угол. Этот угол был мокрый и холодный. Кот рухнул на бок и свернулся в бублик. Морось, ухватившись за ветер, падала на него, собираясь на кончиках шерсти каплями. Я махнул на него рукой и побежал в дом. Поставил пухлый бронзовый чайник на плиту; тот быстро засвистел. Взял с полки зелёную картонную коробку, открыл её и достал гладкий, шуршащий, серебристый пакет. Потянул за зубчатый верх; тот оторвался. Из него шёл слабый запах чистого чая. Коробка повернулась на бок, лавиной заструились чёрные груды в маленькую заварную сетку. За ними — струйка кипятка, оставляя в воздухе следы пара. Вода плюхалась на эту взвесь, издавая оглушительный, глухой звон. Запах чая усилился и стал маслянистым.

Честности ради, запахом назвать это нельзя — чувство, когда горячий пар обжигает носоглотку, согревая её и щекоча вместе с жгучим и долгим запахом этих чёрных листьев. В стеклянном маленьком чайнике вилась рубиновая краска из отверстий сетки. Она вертелась и перемешивалась, увеличивая контрастность и темнея. В самом конце чайничек был полон полностью тёмной рубиновой краски.

Я взял маленькую грушевую чашку, три кусочка рафинированного сахара и уселся за стол, уставившись в стену.

Стена белая в серых узорах. Узор хаотичный, покрывал всё плотным полотном. Завитки напоминали ветки и листья, а вместе — заросший плющом фасад.

Но вот марока: если вглядеться в каждую отдельно, становится ясно, что это одна-единственная картинка завитой листвы, разбитая на бесчисленные плитки, собранные в хаотичную мозаику. Без загадки смотреть на это стало неинтересно. В глаза сразу бросились криво приклеенные края у выключателя и огромная дыра, за которой виднелась распределительная коробка, измазанная какой-то белой гипсовой штукатуркой, измазавшей заодно и обои. Просто фу...

И ещё эти лампочки: с одной стороны — тёплый, желтый, солнечный, с другой — синий, холодный, морговский. Они смешивались в одной полосе, накладываясь, делая кухню поделенной пополам.

Глоток.

Жгучий, сжимающий вкус пронёсся по горлу, высушив язык. Чувство жажды. Чай пронёсся по глотке, и плотный запах поднялся по гортани прямо в носоглотку. Пар обволок полости, осаждая свежесть. Она сливалась с сухостью во рту, и выделявшаяся слюна отдавала мятной морозностью. Эх... Вдох-выдох. Жар пробежал по рукам.

Глоток.

Тепло, обжигая пищевод, заливалось в желудок. Оно пылко прошло по спине, обволакивало рёбра и грудь. Словно объятия молодой девушки, оно согрело сердце.

Хм… поток из носа сдул вздымавшиеся пары из чашки чая. Кухня запульсировала, вскипая и набираясь светом. Лампы перестали спорить. Мой взгляд снова упал на дыру в обоях.

Вспомнил, как обещал себе закрыть её.

Последний глоток.

Пот взошёл со лба. Я закрыл глаза, и парная слеза собралась на краю. С громким стуком я поставил стакан на стол; куски сахара, как лежали, так и лежат. Чайник медленно остывал. Ливень ударился об уже абсолютно чёрное окно, и лишь яркий фонарный столб перебивал округу. Похолодало.

Я встал и прошёлся к умывальнику, сполоснул стакан и поставил на сушилку. Обернулся. На кухне не было ничего лишнего: стол, один стул, пыльная фруктовница, хлебница, столешница, холодильник, плита с духовкой да и буржуйка — всё.

Щелчком выключил свет. Ярко-синие огоньки от плиты бледно тускнели, а пламя от буржуйки падало красной тенью на проход.

Я прошёлся к проёму; паркет скрипнул. Свет буржуйки освещал лишь часть коридора; всё остальное — непроглядная мгла, лишь красные очертания от бликов света. Я не стал включать свет — слишком уж хотелось спать. На ощупь я вошёл во тьму. Обои тёрлись о ладонь, сменяясь старым лакированным комодом. Проход сужался, заставляя биться тазом о какой-то хлам, роняя его. Чёрт возьми, было больно.

Наконец я дошёл до двери, толкнул её, и мне открылся белый лунный свет. Кровать, что покупал ещё мой прадед, так и осталась не заправленной. Не раздеваясь, я рухнул на неё. Холодная простыня кусала открытую шею. Закрылся тяжёлым белым одеялом. Оно обжимало меня так, что чувствовался каждый вдох. Глаза закрылись.

Хмффф…

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

Что-то обожгло глаза, слепя и не давая уснуть. Они открылись.

День. Солнце вышло в зенит, заливая округу. Голова гудела, глаза смыкались, не открываясь. Пот взошёл по телу; рот словно полон песка. Всё тело отекло. Одинокий скворец защебетал, успокаивая звенящую пустоту.

Я наконец встал; голова взъерошена. Встал. Дверь в коридор была нараспашку, а на полу валялись какие-то кастрюли. Отпнув их, я пошёл дальше. Пройдя мимо кухни, я зашёл в ванную. Умывшись, мне захотелось в туалет, но фаянс я пока не поставил — пришлось идти в уличный. Проходная дверь открылась; в лицо ударила неприятная белизна. От вчерашнего дождя остался тёмный след на бетоне, влажный воздух и прохлада; захотелось надеть что-то потеплее.

Всматриваясь сонными глазами во двор, я вспомнил. Тень крыши всё так же закрывала двор, и кот всё так же валялся калачиком. Я подошёл ближе. Ветер неугомонно снова поднялся; на сей раз шерсть кота не вздымалась, а сам он был полностью мокрый. Его немая улыбка окоченела на его морде — единственно сухая.

Странно, но я не испытал ни горечи, ни страха, ни гнева, ни грусти. По спине пробежала одинокая, неважная мурашка. Я улыбнулся и дал ему в последний раз насладиться солнцем. Скворец вновь защебетал, но уже не один, а жёлтая куртка всё так же валялась одна. Я взял её; она была мокрая и пахла котом. Не задумываясь, я укутался в неё. Яркие лучи солнца перестали щипать глаза.