Кот, который открыл человека

Маша сидела в самом углу опенспейса, там, где заканчивался здравый смысл и начиналась суверенная территория вечно чихающего принтера. Перегородка справа была цвета несвежего асфальта — в глянцевых каталогах его наверняка называли «благородным маренго», но Маша знала правду: это был цвет затяжной депрессии и дешевого офисного пластика. Слева на краю стола стоял кактус в одноразовом стаканчике. Растение давно превратилось в серое мумифицированное нечто, покрытое слоем пыли, но Маша принципиально его не выбрасывала. Ей казалось, что они с этим кактусом — последние выжившие в этой бетонной коробке.

На мониторе распухала таблица. Огромная, бессмысленная, как список грехов на Страшном суде. Маша работала «в документах» — так она коротко бросала родственникам на семейных праздниках, стараясь не уточнять, что вся её квалификация сводится к перекладыванию цифрового навоза из одной ячейки в другую. Проверить код. Сверить дату. Исправить «2025» на «2026». Повторить пятьсот раз до обеда, а потом еще триста после, когда глаза начинают жечь так, будто в них насыпали битого стекла.

Ей было двадцать девять. Возраст-ловушка. В зеркале еще мелькала та самая Машка, которая мечтала о выставках в Париже, но в голове всё чаще звучал сухой, скрипучий голос тетки из бухгалтерии, требующий сдать отчет по канцтоварам. Каждый клик мышкой сегодня отзывался в затылке тупой, ритмичной болью, напоминающей работу маленького молоточка, забивающего крохотные гвозди в крышку её несбывшихся амбиций.

— Маш, ты живая там? Или уже вросла в кресло? — Света из соседнего отдела возникла над перегородкой внезапно, как чертик из табакерки.

Света была воплощением всего, что Маша втайне ненавидела и чему одновременно завидовала. Идеальное каре, волосок к волоску, несмотря на февральскую влажность. Помада цвета «ядерный коралл», которая не смазывалась даже после трех чашек кофе. Света не просто работала — она несла себя миру, даже когда шла в туалет с рулоном салфеток.

— Живая, — буркнула Маша, не отрывая взгляда от ячейки B42. — Разве что внутри немного мох пошел.

— Слушай, ты отчет по закупкам за четвертый квартал закрыла? Шеф рвет и мечет. Заходил пять минут назад, спрашивал про «ту медленную девочку из угла». Сказал, если к шести не будет на почте, премия превратится в тыкву. А у нас, между прочим, корпоратив в «Метрополе» на кону.

Маша посмотрела на часы в углу экрана. 17:42.

Премия. Эти несчастные пятнадцать тысяч, которых хватит ровно на то, чтобы закрыть хвост по кредитке и купить наконец нормальные зимние ботинки взамен тех, что начали «просить каши» еще в начале ноября. Левая подошва предательски хлюпала при каждом шаге по лужам, и Маша уже привыкла к ощущению мокрого носка к середине рабочего дня.

— Закрою, Свет. Оставь меня в покое, а?

— Ну-ну. Выглядишь паршиво, кстати. Серая какая-то. Может, тебе витамины попить? Или на йогу со мной сходи? У меня тренер — просто бог, он чакры открывает за два занятия.

«Мне бы холодильник открыть и увидеть там что-то, кроме половины лимона и засохшего сыра, а не чакры ваши», — подумала Маша, но вслух лишь кивнула. Света, цокая каблуками, уплыла в сторону кофемашины. Этот звук — цок-цок-цок— впивался в мозг не хуже головной боли.

Маша дождалась, пока запах дорогого парфюма Светы выветрится, и прикрыла глаза. Перед мысленным взором возник не отчет, а ярко-рыжее пятно. Кот. Она рисовала его вчера до двух ночи, когда за окном выл ветер, а в батареях что-то натужно булькало. В её бездонной сумке, под горой чеков, старой помадой «гигиеничкой» и ключами, лежал скетчбук с потрепанными углами. Там, на плотной бумаге, не было места серому цвету. Там были угольные тени, резкие, почти злые линии и глаза, которые светились даже в темноте.

Это была её тайная жизнь. Её личный «Бойцовский клуб», только вместо мордобоя — акварель и пастель. Она вспомнила, как в художке преподаватель — старый, вечно пахнущий табаком и льняным маслом старик — говорил ей: «У тебя есть линия, Маша. Живая, нервная. Береги её, не дай ей затупиться».

И вот она здесь. Её линия теперь — это подчеркивание гиперссылок в Word.

В 18:05 офис начал агонизировать. Коллеги сворачивали вкладки, шуршали куртками, громко обсуждали, где сегодня скидки на просекко. Света уже стояла у лифта, картинно поправляя шарф. Маша сидела. Она знала, что уйдет последней — не из рвения, а из какого-то мазохистского чувства долга. Когда последние шаги затихли, а в опенспейсе выключили основной свет, оставив только дежурные лампы, Маша почувствовала странное облегчение.

Она наконец нажала «Отправить».

Всё. Еще один день жизни продан за три тысячи рублей после вычета налогов.

Она выключила монитор. В черном зеркале экрана отразилось её лицо — бледное, с тенями под глазами, которые уже не скрывал никакой консилер. Маша вздохнула, натянула капюшон своего необъятного худи, которое пахло домом и лавандовым кондиционером, и побрела к выходу. Лампы над головой гудели свою бесконечную, сводящую с ума песню: зззз-мммм-зззз.

На улице город встретил её ледяным плевком в лицо — смесью снега и дождя. Февраль в этом году был особенно мерзким. Маша ссутулилась, пряча подбородок в воротник, и пошла к метро. Ботинок привычно хлюпнул.

— Черт, — прошептала она.

В метро было душно и пахло мокрой шерстью.

До входа в подземку было метров триста, но сегодня они казались марафонской дистанцией. Маша шла, глядя себе под ноги, изучая трещины на асфальте. В одной из них застрял окурок, размокший и жалкий — совсем как её сегодняшнее настроение. Она вспомнила, как в детстве, еще там, в маленьком городке под Ульяновском, она верила, что если не наступать на трещины, то случится чудо. Мама купит ту самую куклу, а папа не уйдет в гараж на все выходные. Сейчас ей было двадцать девять, она старательно обходила стыки плит, но чуда не происходило. Вместо кукол были дедлайны, вместо папы — пустой чат в Телеграме.

На входе в вестибюль её толкнул плечом какой-то парень в наушниках. Толкнул сильно, едва не выбив сумку из рук. — Эй! — крикнула она ему в спину. Парень даже не обернулся. Его мир был надежно упакован в басы и дорогой бренд куртки. Маша почувствовала, как внутри вскипает горячая, бессмысленная ярость. Ей хотелось догнать его, схватить за этот капюшон и заорать: «Я существую! Я тут стою, у меня мокрый ботинок, и я ненавижу этот город!». Но она только крепче сжала ремешок сумки, чувствуя пальцами твердый угол скетчбука. Это было её единственное оружие, её личная территория, куда таким, как этот парень или Света из офиса, вход был заказан.

Люди стояли плотными рядами, уставившись в телефоны, как зомби в ожидании сигнала. Маша привалилась плечом к двери и закрыла глаза. Ей снился запах скипидара и свежего холста, но голос диктора — «Осторожно, двери закрываются» — каждый раз вырывал её обратно в реальность.

Прежде чем нырнуть во дворы, Маша зашла в «Пятерочку». Автоматические двери разъехались с противным скрежетом. Внутри пахло гнилыми мандаринами и чистящим средством «Хлорка». Это был запах её вечеров. Маша взяла корзинку — одну из тех, у которых ручка вечно липкая, — и побрела к молочному отделу.

У витрины с сырами стояла старушка в поношенном берете. Она долго, мучительно долго изучала ценники, шевеля губами. Маша замерла за её спиной, чувствуя, как раздражение борется с жалостью. Ей самой нужно было выбрать сыр. «Красная цена» за двести рублей или «Ламбер» по акции за триста пятьдесят? Разница в сто пятьдесят рублей казалась смешной, но в голове Маши уже работал калькулятор: это три поездки на метро. Или две пачки корма для... стоп, у неё же нет кота. Почему она подумала про корм?

Она схватила дешевый сыр, пачку гречки и пакет молока, на котором стояла сегодняшняя дата. На кассе работала женщина с таким лицом, будто она лично несла на плечах все тяготы человечества. — Пакет нужен? Карта лояльности? — голос кассирши был механическим. — Нет, спасибо. Маша расплатилась, глядя, как цифры на терминале уменьшают её и без того жалкий остаток на счете. «Ничего, — успокаивала она себя, — до зарплаты неделя. Протянем».

Выйдя из магазина, Маша ощутила, как пакет больно врезается в пальцы. Ручки из тонкого пластика натянулись, грозя лопнуть прямо на грязном подтаявшем снегу. Она перехватила ношу поудобнее, прижимая к боку холодную бутылку кефира. Ветер тут же воспользовался моментом и швырнул ей в лицо пригоршню ледяной крупы.

«Господи, за что мне это всё?» — привычно, без особого надрыва подумала она. В детстве она представляла свою взрослую жизнь как череду ярких событий: выставки, путешествия, интересные люди. В реальности её главной победой за неделю была покупка туалетной бумаги со скидкой. Маша шла мимо одинаковых пятиэтажек, в окнах которых горел одинаковый желтоватый свет. В каждом таком окне была своя Света, свой отчет в Excel и свой хлюпающий ботинок. От этой мысли становилось еще тошнее — её несчастье даже не было уникальным. Оно было серийным, поставленным на поток в этом бесконечном сером городе.

Она свернула в неосвещенный проулок, где пахло сырым подвалом и старой листвой. Здесь фонари горели через один, и лужи превращались в коварные черные дыры. Маша шла почти на ощупь, ориентируясь на тусклый свет над подъездом впереди. Именно в такие моменты, в этой липкой темноте, она острее всего чувствовала свой возраст. Двадцать девять. Почти тридцать. Точка невозврата, после которой «перспективная девушка» официально превращается в «женщину с тяжелым пакетом».

Она вышла на своей станции. Путь до дома лежал через пустырь и старый жилой массив. Обычно она старалась пробежать этот участок как можно быстрее, но сегодня ноги были свинцовыми. У мусорных баков, где всегда воняло гнилым луком, она остановилась.

Там, под ржавым контейнером, кто-то был.

Маша не была из тех женщин, что бросаются спасать каждое живое существо — у неё самой сил едва хватало на то, чтобы дотащить себя до кровати. Но что-то в этом взгляде, сверкнувшем из темноты, заставило её замереть.

Два глаза — цвета старого золота и выдержанного виски — впились в неё с такой силой, что Маше показалось, будто её ударило током. В этом взгляде не было мольбы. В нем было... узнавание? Будто её ждали. Именно её. Именно здесь, между выброшенным диваном и горой пустых коробок.

— Привет, бедолага, — голос Маши прозвучал хрипло.

Она сделала шаг вперед, забыв про мокрый ботинок и отчеты. В этот момент серый куб её жизни дал первую, едва заметную трещину.

Но прежде чем решиться и протянуть руку к зверю, Маша на мгновение вспомнила свою квартиру. Ту самую, куда она сейчас должна была прийти. Пятый этаж без лифта, узкий коридор, заставленный коробками, которые она так и не распаковала после переезда два года назад. На стенах — те самые обои с блеклыми цветочками. В углу кухни — старый мольберт, заваленный одеждой. Она использовала его как вешалку, потому что смотреть на пустой холст было больнее, чем на груду нестиранных футболок.

В той квартире её ждал чайник с накипью и одиночество, такое плотное, что его, казалось, можно было резать ножом. Она представила, как зайдет, снимет мокрые ботинки, включит телевизор для фона, чтобы не слышать, как тикают часы в коридоре. Тик-так. Жизнь уходит. Тик-так. Ты просто Excel-скрипт в женском теле.

Кот под баком снова издал звук — не мяуканье, а какой-то утробный рокот. Маша вздрогнула. В его золотых глазах отразился свет далекого фонаря, и на секунду ей почудилось, что это не просто бездомное животное, а какой-то древний дух, запертый в шкуре облезлого кота. — Ладно, — сказала она вслух, и её голос эхом отразился от бетонных стен двора. — Ладно. Хуже уже точно не будет.

Она поставила пакет с продуктами прямо в грязь, расстегнула куртку. — Иди сюда, чудовище. Только чур не царапаться. У меня и так сегодня был паршивый день. Кот не заставил себя ждать. Он вышел из-под бака — медленно, с достоинством, которое совершенно не вязалось с его внешним видом. Он подошел к ней и потерся головой о её колено. Маша почувствовала, какой он холодный и какой... тяжелый. Она подхватила его под мышки, чувствуя, как под пальцами перекатываются крепкие мышцы. Кот был на удивление мощным для бродяги.

Прижав его к груди, Маша подхватила пакет и почти бегом припустила к своему подъезду. В этот момент люминесцентная лампа над дверью мигнула и погасла, погружая двор в полную темноту. Но Маше уже не было страшно. Напротив её сердца вибрировал живой, горячий ком, и этот ритм был куда интереснее, чем пульсация курсора на мониторе

Кот в её руках оказался неожиданно живым и тяжелым. Это не было мягкое домашнее облако, это был комок тугих мышц, обтянутых жесткой, пахнущей пылью и дождем шерстью. Он не сопротивлялся, но Маша чувствовала исходящую от него настороженную силу. Его сердце билось о её ладонь — быстро, четко, как крошечный метроном.

— Ну чего ты затих? — шепнула она, заходя в вонючее пространство подъезда. Лифт, как обычно, не работал. — Сейчас придем. У меня там... ну, молока налью. Сыр есть. Дешевый, правда, но ты же не гурман, да?

Кот в ответ лишь коротким движением уха коснулся её щеки. Маша преодолевала ступеньку за ступенькой, чувствуя, как горит спина от веса пакета и зверя. На третьем этаже она остановилась отдышаться. Из-за двери 34-й квартиры доносились звуки скандала: чей-то хриплый голос требовал «вернуть пульт», а женщина в ответ визгливо перечисляла все его недостатки за последние десять лет. Маша поморщилась. Эта звуковая дорожка сопровождала её каждый вечер, становясь фоном её собственного одиночества.

Дойдя до своей двери, она долго возилась с ключами. Замок заедал, будто квартира сама не хотела впускать свою хозяйку. Наконец, щелчок — и она внутри. В прихожей было темно и пахло залежалой пылью. Маша опустила кота на линолеум. — Располагайся, Ваше Величество. Только обои не дери, они и так еле держатся.

Она включила свет. Лампочка в коридоре, старая и пыльная, моргнула трижды, прежде чем залить пространство тусклым желтым сиянием. Кот сидел посреди коридора и смотрел прямо на неё. В этом свете его глаза казались еще больше, еще золотистее. Он не побежал исследовать углы, не забился под шкаф. Он просто сидел и ждал, будто Маша сейчас должна была произнести какую-то важную клятву или предъявить пропуск в новую жизнь.