Кот в разрезе

У меня пропал кот.

А, как вам зачин? Не правда ли, с проблеском незаурядности?

Тот, кто сейчас крутит у виска пальцем, извлечённым из носа, просто не знает меня. Я не литературный герой — я автор этого сериала, вовсе не беллетрист, а старый репортёр Александр Жабский, признающий только публицистику, коей и является по сути этот сериал. И у меня не может быть кота — ни в прошлом, ни в настоящем, ни — скажем, впрочем, с осторожностью, ибо зарекаться всегда рискованно, — в будущем.

Кот может быть в принципе, да и есть в реальности у моего сына Миши. Боюсь, мой Минечка надолго, если не на всю жизнь будет заменять себе этим котярой семью. Примеры такого рода наличествуют: мой коллега, Миша Кореневский, с которым мы работали в славной питерской газете «Час пик», другой мой коллега — Дима Казберук, псевдоним Московский, с которым мы работали в другой достойной газете — «Санкт-Петербургский курьер», очаровательная дама, с которой мы тоже вместе служили в «Часе пик». Вот если бы кот пропал у них, то можно было смело резюмировать: подобный зачин полагал бы наивно «коронкой» либо полный придурок, либо Слава Житников из моей журналистской юности. Слава работал в отделе боевой подготовки газеты Краснознамённого Туркестанского военного округа «Фрунзевец» в одно время со мной, то есть почти полвека назад, и я уже рассказывал в других своих книгах о его причудливом пунктике: он все свои материалы с полей сезонной боевой учёбы начинал вариациями сакраментальной фразы: «На востоке вставало солнце». Приколисты «Фрунзевца» вышучивали эти пассажи на все лады, начальник Славы и заодно отдела боевой подготовки редакции подполковник Анатолий Белощук сатанел, а я всё не мог понять: ну ладно, не оригинален Слава, такое бывает, увы, со многими в моей профессии, но почему он так упорно внушает читателям, что «царь природы» встаёт не на юге и не на западе, а именно на востоке? Отчего ему так важно вбить это в читательские головы? Ответа я, пока работал бок о бок со Славой, так и не нашёл...

Вертевший поначалу пальцем у виска, уже вернул свой перст в нос и теперь таращится недоумённо. Молодец, садись, четыре! Ибо, уловил всё же, пусть и не сразу, нелепость заявления о пропаже кота, не существующего в принципе. И вы это тоже сочли нелепостью? Поверьте — и я. Однако белокурая дама моих лет, только меня начала текущего века, которая стояла поздней осенью 2019 года в открытой мною на звонок двери, утверждала именно это.

Я ответил ей взглядом, полным горького сожаления двоякого свойства. Мне жаль было её разочаровывать, как жаль вообще опечаливать женщину, но это второе, а первое — я понимал: как только она осознает, что случилась ошибка, забудет и думать о моём бренном существовании. Конечно, не скажешь, что я так уж алкал прежде и ныне внимания белокурых дам лет на 15 моложе меня, но если оно проявлялось, да ещё и без всяких моих поползновений, а уж тем более без признаков модного ныне харассмента, то отчего же отказывать себе в удовольствии его на своем естестве испытать.

Но хочешь не хочешь — придётся себе отказать.

— Мадам, — сказал я как можно учтивее, — но кот у меня не пропадал.

— Что, правда? — с улыбкой молвила она, словно в ответ на удачную шутку, и живо оглядела прихожую. — Так где же он? Прячется?

— Отсутствует в природе.

— Это как? — хлопнула она густыми ресницами, наращенными явно не у моей дочери Ани, но тоже у хорошего мастера.

— Совершенно естественным образом: может быть не родился, а может просто до меня не дошёл; впрочем, я не в претензии.

Белокурая дама посмотрела на меня с лёгким ошалением:

— Вы хотите сказать...

— Именно это! — развёл я руками и церемонно поклонился.

Она натянуто улыбнулась, порылась в сумочке и достала сложенную в несколько раз страницу рекламной газеты, аккуратно оторванную по сгибу разворота. Расправила её немного дёрганными движениями, после чего резко протянула мне — как перчатку с вызовом на дуэль.

Я принял вызов; она была прелестна, и я бы не только принял от неё вызов, но и встал бы даже, пожалуй, с ней к барьеру; вот стреляться — уже лишнее, не водевиль же чеховский «Медведь».

Я всю жизнь, сколько помню себя, был отъявленным дамским угодником, но, впрочем, умеренного толка: до барьера часто доходил, а до стрельбы — ни-ни.

На газетной странице, ближе к правому нижнему углу, бросалось в глаза обведённое зелёным маркером объявление: «Старый журналист скорбит по поводу потери любимого кота Марселя, но очень надеется, что это утрата не навсегда и добрые люди, встретив невзначай достопочтенное животное, сообщат о его местонахождении — разумеется, за вознаграждение. Обращаться...» Далее значились адрес моего тогдашнего проживания на колпинском бульваре Трудящихся, откуда я съехал в первые дни 20-го года, и мобильный телефон, номер которого не менялся никогда за почти 15 лет, прошедших с тех пор, как я им обзавёлся.

Мне понравился прочитанный текст. Именно так я бы и сам изъяснился, буде возникла этакая комиссия. Вот только всё дело в том, что ничего подобного я не писал.

Белокурая дама выжидательно смотрела на меня, примечая все нюансы перемены моих мимики и настроения.

— Вы хотите сообщить мне, где обретается сей Марсель и получить вознаграждение? Первое мне в общем-то неважно, а второе — извольте: называйте сумму, только учитывая моё пенсионерское состояние.

— Какой вы, оказывается, чёрствый! — воскликнула она и покрылась пунцовыми пятнами. — Я думала, кот вам друг, раз вы так трогательно просите помочь его отыскать...

— Не угодно ли присесть? — спросил я её — признаюсь, чтобы оттянуть момент окончательного расставания, которое было, увы, неизбежно, как гибель «Титаника».

— Где? — спросила она, вновь оглядела прихожую и стала опускаться на неказистую табуретку, на которую я сажусь, обуваясь — наклоняться к шнуркам уже тяжело.

— Да нет же! — вскричал я и подхватил её под ручку. — Проходите. Приглашаю, правда, на кухню, ибо я тут квартирант, занимаю всего одну девятиметровую комнатку, почти всё пространство которой оккупирует разложенный диван.

Она прошла в кухню и по дороге спросила — чисто женский вопрос, обратите внимание:

— А почему же вы его не складываете?

Скажите, ну какое бы было дело мужчине до дивана другого мужика? А женщина нет, вникает. Об этом я гостье — теперь, когда она расположилась за кухонным столом из МДФ, её статус визитёрши перетёк в статус гостьи — и сказал.

Она усмехнулась:

— Но вы же не зря обратили моё внимание, что диван именно разложен.

Я, признаться, растерялся. И промямлил:

— Я это сказал лишь к тому, что присесть даме в моей комнатушке решительно негде.

— Зато есть где — прилечь? — вскинула она игриво бровь.

Мне кровь бросилась в голову. Бог мой, неужели она пришла за таким вот специфическим вознаграждением? Но идти за этим к старику... Она же знает, что я немолод: в объявлении так и написано — «старый журналист». Но, вероятно, она полагала, что старый я в смысле матёрый, а не траченный жизнью стариканчик под 70. Однако при этом никакого разочарования не выказывает. Ладно, посмотрим, что дальше будет...

— Могу предложить вам чай или кофе: чай «Ахмад», а кофе — растворимый «Коламбиа Медельин»: сам не варю — нет джезвы, да и не любитель.

— А почему вы не сказали, как все теперь, «турка»?

Надо же, белокурая, но вовсе, видно, не блондинка!

— Потому что я не из «теперь» — я из «тогда». Полагаю, вы успели это заметить, — провёл я рукой по седой бороде. — Поэтому, кстати, спокойно говорю с женщинами о разобранном диване, не вкладывая в это решительно никакого скользкого подтекста, — подколол я её.

— Налейте, пожалуйста, чаю, который у вас, разумеется, не в пакетиках, - попросила она, быстро смахнув с личика удовлетворённую улыбку.

— Разумеется.

Чай у меня был заварен перед самым её приходом; у меня вообще не бывает, чтобы не было заваренного чая, ибо я его пью беспрерывно, как прожжённые курильщики смолят сигарету за сигаретой.

— Дайте, пожалуйста, вазочку, — сказала гостья, когда я, стоя спиной к ней, наливал нам чай.

Я обернулся — у неё в руках был пакетик с плюшками с маком, который она извлекла из сумочки. Они были тёплыми, только что из пекарни, поэтому на прозрачном пакете высыпали, как белые веснушки, мелкие капельки испарившейся влаги.

— Я предполагала, что мы будем чаёвничать, — сказала просто белокурая дама.

Я усмехнулся:

— В свои слова не вкладываю двусмысленный подтекст и в чужих не ищу.

— Вот и правильно, — улыбкой одобрила она.

— Но у меня нет вазочки: всю подобную посуду давно отдал детям, — сказал я немного растерянно.

— Но тарелочка-то мелкая у вас, надеюсь, найдётся?

— Тарелочка, вестимо найдётся.

Я достал из сушилки мою самую первую мелкую тарелку, купленную на другой день после приезда в 5-м году в Петербург в хозмаге под магазином «Народный» на проспекте Косыгина, неподалёку от которого, на Ленской, в общежитии «Крупы», где жила моя дочь Ниночка, я спервоначалу поселился.

— У меня тоже такая же есть, — заметила гостья и выложила на поданную тарелочку принесённые ею плюшки. А я поставил перед ней кружку с чаем; свою же держал в руках и садиться не спешил.

— Садитесь же — вы меня подавляете, — мягко попросила гостья, догадавшись, почему я не сажусь — чтобы доминировать.

— А почему вы не сказали, как теперь, «присаживайтесь»? — спросил я, подчиняясь её мягкой силе.

— Потому что и я не из «теперь», — стрельнула она на меня лукавым глазом.

Мне стало тепло. Обмен сигналами «свой — чужой» состоялся; мы были своими. И при этом она никуда не собиралась уходить, а напротив уютно, насколько это возможно на кухонном табурете, уселась, привалившись к стене и держа кружку с дымящимся чаем в руке, пропущенной под высокой грудью. Было и очень по-домашнему, и умеренно пикантно.

Это меня и смущало. Ведь это же не рандеву — это тривиальный визит по объявлению, и вовсе не брачному, а о пропаже какой-то там животины.

— Пейте, Леночка, остынет, — сказал почти машинально, скорее из гостеприимства, чем осмысленно, а сам справлялся с охватившим меня смущением.

Она как раз пила и поперхнулась.

— Откуда вы знаете, что меня зовут Лена? — лицо её вытянулось.

— Я? — глупо переспросил я. — Я этого не знаю.

— Но вы же только что назвали меня по имени!

— Правда?

Тут только до меня дошло, что я назвал её именем Лены Большаковой. Она вот так же пару лет назад пришла ко мне тоже с гостинцем и сидела на месте нынешней гостьи. О том провокационном Ленином визите я рассказал в другом своём сериале-расследовании «Записка на чеке».

Эта Лена ничем не походила на Большакову, очень схожую с дорогой мне женщиной, Олей Медведевой, из моей юности, живущей давно уже не в нашем с нею родном Ташкенте, а в израильском Яффо, ставшем частью Тель-Авива. Месяца за полтора до этого визита очаровательной блонды по в высшей степени странному объявлению я как раз нашёл ту женщину в Яффо и успокоился: несколько десятилетий трясся за неё, ничего о ней не ведая, а теперь вот тревога исчезла, осталось лишь тепло воспоминаний о дорогом былом.

Гостья, видимо, догадалась о чём-то по выражению моего лица, которое я в тот момент, надо думать, не вполне контролировал.

— Любимая женщина? — проницательно спросила она.

— Похожая на дорогую мне женщину, — уточнил я коротко. Говорить на эту тему с незнакомым человеком мне совсем не хотелось: вернувшаяся ко мне, пусть только и информационно, Оля словно прикладывала из далёкого прошлого свои холодные девичьи пальцы к моим разгорячённым негаданным свиданием губам.

Но гостья, видимо, по гендерному своему устройству, не поняла меня: для женщины дорогая — значит, бесспорно, любимая, а как же иначе, и взглянула недоумённо.

— Простите за оговорку, — только и выдавил я. — А меня зовут Александром — давно пора было нам с вами назваться...

— Очень приятно, — дежурно отозвалась гостья. — Я уже много о вас знаю: старый журналист, зовут Александр, живёте на съёмной квартире, имеете кота Марселя, которого недавно потеряли. Он убежал у вас, что ли — я так и не поняла? — вернулась она к теме своего визита.

— Я же сказал, — вырвалось у меня в сердцах, — у меня никогда не было никакого кота!

— А что вы так агрессивно? — надулась гостья. — Вы не любите животных?

— Я люблю их до такой степени, что не считаю возможным мучить сожительством с собой. У них свой мир, у людей — свой.

Она пожала плечиками, изящными, хотя и вовсе не узкими, как у моей любимой женщины из юности — Надюши Алешковой, найденной мною во Пскове на день позже Оли, и я ей первой читал написанные Оле стихи, когда Надюша мне позвонила.

— Но зачем же тогда вы подали такое странное объявление? — гостья похлопала рукой по газетному листу, который принесла и во время нашего чаепития положила рядом с собой.

— Я его вовсе не подавал, о чём уж не раз нынче вам докладывал.

— Но оно же не могло возникнуть само по себе! Его же кто-то принёс в редакцию или продиктовал по телефону. Но зачем тогда, спрашивается, если ваш кот не пропадал?!

Я пожал плечами:

— У меня нет мнения. Как нет, устал повторять, и кота.

Гостья состроила гримаску.

— Конечно, могла быть и чья-то шутка — объявления то в этой газете бесплатные, отчего же, в принципе, не пошутить. Но вот чего ради?

— Вот и я думаю, — солидаризировался я с ней и спросил: — Ещё чаю? И плюшки вы не едите.

— Вы тоже не едите, — улыбнулась она краешками губ.

— Давайте ещё по кружке — и слопаем плюшки!

— Давайте! Только мне две будет много.

Я бросил быстрый взгляд на тарелочку с гостинцем: меня обожгло полыхнувшее в мозгу воспоминание о трёх Лениных плюшках, на что я тогда вовремя не обратил внимания. Слава богу, на сей раз плюшек было поровну — значит, третьего, с топором в авоське, мы нынче не ждём.

— Чему вы так плотоядно улыбаетесь? — засекла гостья мою мимолётную ухмылку.

Я махнул рукой:

— Был стрёмный случай с плюшками, которые принесла та ваша тёзка, что очень похожа на дорогую мне женщину...

— Какая у вас бурная личная жизнь! — вырвалось у неё не без зависти. — Столько женщин: дорогие, любимые, похожие — на любой вкус.

— Не говорите! — отозвался я в тон ей и спросил: — Ту, похожую на дорогую, я мог звать Леной — мы дружили с очень молодых лет...

— А теперь? — быстро и, как мне показалось, ревниво, спросила гостья.

— Её уже нет на свете: они с мужем, сыном и невесткой погибли несколько лет назад в автокатастрофе.

— Как жутко... Простите, — смутилась гостья.

— Ничего... Но вас-то я Леной звать не вправе.

— Даю вам такое право, — столь же быстро отозвалась она.

— А надо ли? Вы же пришли всего-навсего получить награду за достоверную информацию о местонахождении якобы сбежавшего от меня кота Марселя.

Она нахмурилась.

— Я понимаю вас, — помолчав, проговорила она. — А если я скажу, что это не так?

Ого! Новый поворот.

— То есть, вы ничего не знаете про «моего» Марселя?

— Как раз знаю! — рассмеялась она. — Он жив и здоров, всё так же голубоглаз и не поменял окрас.

— Откуда такая уверенность?! — вытаращился я. — У вас есть с чем сравнивать?

— Ещё бы! — огорошила меня гостья, которую я пока даже мысленно не готов был сознательно называть Леной, не считая той непроизвольной оговорки. — Наташа заверила, что он всегда таким и был, когда жил с вами.

— С кем — с нами? — настороженно спросил я.

— Да с вами и вашей бывшей женой Наташей! — радостно воскликнула гостья. — Мы с ней сравнительно недавно познакомились, и она мне кое-что о вас и о Марселе рассказывала. А потом Марсель однажды утром прибежал от вас к ней — а куда ж ему ещё было бежать!

Я был сражён.

У меня никогда не было не только никакого кота Марселя, но и жены Наташи. Я вообще ни с какими Наташами даже рядом не жил, не считая тёти Наташи Крашенинниковой — нашей соседки по ташкентскому дому, постарше моей мамы, которая гоняя нас с приятелями, притащившими в подвал, где тётя Наташа держала картошку, бродячую дворнягу Пальму, кричала мне с остервенением на всю округу: «Пионер, всем собакам пример!»; а так она была добрая женщина.

Так началась ещё одна фантасмагорическая история в моей жизни, которых было, кстати, несколько. Об одной них я в подробностях рассказал в книге «Записка на чеке», теперь вот поведаю эту, приключившуюся как раз в те дни, когда я дописывал «Записку»; бог даст, и до остальных дойдёт когда-нибудь черёд, если прежде не отъеду, как мне желается, в Ковалёво — уж больно там хорошо слиться с вечностью.