Коты Лаврентия Берии

- Гражданын Сывиньин? Анатолий Гэннадьевич?

Свиньин беспокойно заворочался на шикарном кожаном диване, замычал и зачмокал во сне губами.

Сон был мерзкий: вспоминался недоброй памяти 92-й год, когда Свиньин (тогда еще Толька Хряк, конкретный долгопрудненский пацан) нехило залетел. Дело пахло то ли паяльником, то ли нагретым утюжком, а то ли свежим перегноем в ближнем перелеске – осетины такого не прощали - и отчетливо слышался в осеннем воздухе шорох смыкающегося над толиной головой глубокого ануса.

Потому тихий голос с интеллигентным, легким, как дуновение ветерка, кавказским акцентом, был ему ужасен.

Когда Свиньин, наконец, разомкнул глаза, продернутые по нездоровым белкам красными водочными жилками (теперь-то ни-ни, а вот остался привет из девяностых), он увидел мирную обстановку своего кабинета на третьем этаже отремонтированного и вылизанного особняка XIX века на Большой Никитской.

В горле был какой-то мерзкий ком. Прохрипевшись и прокашлявшись, Анатолий Геннадьевич окончательно пришел в себя. Ворсистый ковер, тяжелая солидная мебель, башней – часы, глобус, стрельчатые окна, достаток и солидность во всем. Как-никак недвижимость, обороты девятизначные (не в рублях) – не в сраной же «Икее» закупаться мебелью?

Особое место в кабинете занимал стол. О, что это был за стол! Иной свиньинский «объект» смотрелся не так солидно, как этот похожий на дредноут двухтумбовый красавец из массива мореного дуба, увенчанный подчеркнуто-старой лампой под зеленым абажуром, какие любили снимать в послевоенных фильмах.

Поскольку дуру-Машку Свиньин услал на Канары – пускай женушка в море прополощется – ночевал он прямо у себя в кабинете.

Такая вот, представьте, фантазия. И никаких блядей, никаких казино и пьянок. Мы люди солидные, в стране стабильность, а мы большие дела делаем и чтоб какой защеканец-папарацци нам имидж портил? Хрен вам, голуби, по всей роже.

Физкультура, диета, респектабельность, секс по расписанию, как личный доктор выписал, чистые сосуды и чистая карма. Анатолий Свиньин рассчитывал после бурного первого периода жизни закончить второй как можно позже, исключительно здоровым стариком.

И вот, представьте, за этим монументальным столом, в прошитом ромбами покойном кресле, более похожем на трон, восседал вместо него, Свиньина, некий полупрозрачный господин. Если я говорю полупрозрачный – то так оно и есть, именно полупрозрачный, а не какой-либо иной конфигурации или цвета.

Господин был крепко лыс, круглолиц, с резко очерченными густыми бровями, заметным породистым носом и слегка неприязненно поджатыми красивыми губами. Нос тот был оседлан льдисто искрящимся пенсне, за которым прятались внимательные карие глаза. Он читал какой-то документ из папки и, когда он двигал головой, отраженный свет на мгновение превращал стекла пенсне в две маленьких желтых луны. Одет он был обыкновенно, даже слегка небрежно – серый полувоенного кроя пиджак сидел чуть мешковато.

- Итак, вы гражданин Свиньин, Анатолий Геннадьевич? (здесь мы опустим акцент, ибо каждый может его себе представить) – 1968 года рождения…

В голове Анатолия Геннадьевича толкались две в принципе диаметральные, но весьма схожие мысли: «Он что, охуел?» и «Я что, охуел?». Представить себе, как этот господин, с какой угодно степенью полупрозрачности, прошел в кабинет Анатолия Геннадьевича через рамку возле двери, охрану на входе и поэтажно, плюс двух бдящих в предбаннике орлов из бывших сотрудников ФСБ, было решительно невозможно.

Анатолий Геннадьевич, подобно карпу, хлопнул в воздухе губами.

Тянуло в воздухе его кабинета не только сладострастной липой из приоткрытого по случаю душности летней ночи окна, но – замечу, отчетливее – гнилостным таким ползучим холодком, от которого сами собой волосы шевелятся. Взгляд же в пенсне, желто светящее прямо в душу, вообще принес ощущение пристального разглядывания копошащегося червями давнишнего трупа, будто колупнули в душе солидного бизнесмена некие склизкие щупальца, совсем отчетливо пахнущие сыростью брошенной котельной.

Анатолий Геннадьевич рукой, как ужом, проник в карман и надавил «тревожную кнопку» на брелоке.

- Повторяю вопрос – вы гражданин Свиньин, Анатолий Геннадьевич?

Свиньин уже расслабился, предвкушая как сейчас этого горе-прокурора (несомненно, проник через незарешеченное окно! вот они, старые комплексы! окно утром же обрешетить и точка…)впечатают очками в стол и выкинут из кабинета.

Но кнопка не породила в здании ни грохота многих ног, ни коротких выкриков-команд. Свиньин снова вдавил ее. И еще раз. И еще.

- Ну хватит уж кнопку дрочить, цхэли мутэли, у жены так подрочил бы. Иди сюда, засранец и садись передо мной. Ответ держать будешь… – равнодушно проговорил полупрозрачный.

Свиньин, устрашенный и выбитый из колеи безжизненной кнопкой, на внезапно ослабевших ногах подошел к своему собственному столу.

- Стул вон возьми. Кнопку свою выкинь. По делу говорить будем.

Свиньин повиновался.

- Кто я такой знаешь? – спросил господин в пенсне.

Облик был Свиньину знаком, но никак не желал привязываться к имени-фамилии. Что-то этакое вроде мелькало в газетах, в 90-е. Где-то видел он эти внимательные глаза, пенсне и лысину…

- Берия, Лаврентий Павлович. Я тут недалеко… живу, на Малой Никитской. Узнал, Толька?

От «Тольки» в груди у Анатолия Геннадьевича шампанским вспузырился гнев. Он уже набрал воздуха для решительного окрика.

- Молчи, сволочь! – стукнул по столу полупрозрачной ладонью Лаврентий Павлович. Стук был глух, но вполне осязаем - Все равно не услышит никто…- проворчал призрак.

В голове Свиньина творился то ли карнавал, то ли маскарад. «Ребята что ль разыграли? Нет, невозможно. Я ж их… Ах, суки, ах… гос-с-споди… что же все это? Как?». Одновременно ясность в его голове царила отвратительная, звонкая, как в кабинете врача перед неприятной манипуляцией, а в кишках кто-то будто холодными руками копался.

- Так вот, ты гражданин Свиньин, Анатолий Геннадьевич, 1968 года рождения?

- Йййййааааа – выдавил изо рта как глину господин Свиньин

- Владеешь холдингом «Лизинг-Финанс-Девелопмент-групп»? Молчи, владеешь, про это ты в налоговой врать будешь про доли собственности и пакеты. Эх, какая фамилия у тебя подходящая... Свинья и есть свинья… Читал я дело твое, - тут Берия постучал согнутым пальцем по лежащей перед ним пыльной папке с бумагами, - плюнуть хочется. Понимаешь? На тебе пробы негде ставить, сукин ты сын, Толька. Ладно, это не важно, потом разберутся... Слушай меня - ты чем занимаешься?

Свиньин моргнул. Потом еще раз моргнул. Действительно, чем же он занимается?

- Это… с-с… строю

- Нет, Толька. Ты – не строишь. Ты рушишь. Рушишь, сукин сын, как атомная бомба. В Сивцевом Вражке твой объект?

- Мы-мы-мы… Мы-м-мой

- «Мы-мы-мы» - передразнил Берия, - все вы с одной колодки. Как троцкизм с уклонами разводить да на товарища Сталина клеветать – так соловьем поют, а как отвечать – язык в жопу затягивает, - он снял пенсне и помассировал собранными в щепоть пальцами переносицу, - В общем говно твой объект, - пенсне вернулось на место - Говно, понял, Толька?

По мнению возмущенных старожилов и ценителей архитектуры, которое во многом совпадало с мнением покойного Лаврентия Павловича Берия, крытый зеркальными стеклами дутый урод постройки «Лизинг-Финанс-Девелопмент-групп», вид Сивцева Вражка похабил бесповоротно. Зато на его создании и продаже «Лизинг-Финанс-Девелопмент-групп» и лично Анатолий Геннадьевич наварили многозвенную звонкую сумму. А прикрытый тенистыми липами особнячок (Свиньин лично, по традиции, титановой фомкой сорвал с ветхой стены табличку «Памятник архитектуры») – да кому он, пустой и пыльный, уперся?

- Ладно. В Нижнем Кисловском переулке твой объект?

- Мой, - сглотнув, уже вполне четко и уверенно, заряженный энергетикой определения «говно», ответил Свиньин.

- Говно, – отрубил Берия, - говнее не бывает. Чем тебе детский сад мешал, а?

Бледные пальцы сталинского палача перевернули лист.

- На Малой Бронной раскоряку поганую поставили – твоя работа?

Свиньин уже обиделся за себя и потому был даже готов защищаться.

- А это, между прочим, проект Милтона Ферстера, он знаменитый архитектор…

Тут Анатолий Геннадьевич напоролся глазами на ледяной блеск пенсне и, ойкнув, прикусил язык.

- Говно твой Ферстер. Говно и педераст. И сдохнет в своей Англии от рака жопы. А ты просто на лапу дал, протолкнул проект, как в дар городу, деньги потом поделил, а дом жилой снес. Куда людей дел? Расселил? Тебя бы, сукина сына, на девятом десятке за МКАД на расстрельный полигон расселить…

Свиньин непроизвольно вжал голову в плечи. В голове его роились нехорошие мысли и еще менее хорошие факты, порожденные словом «расстрельный». Покойник, говорят, с этим делом был хорошо знаком.

- Ладно. В Сытинском – твоя же херня стоит. Была школа, теперь херня. В Третьем Колобовском и Крапивенском – опять снес все. Объясни мне, лучше, как ты Патриархии очки втер, что тебе закладку развлекательного центра освятили? Это ж блядовник… Ладно… В Малом Кисельном – тоже твоя уродина стоит… Старушки митинг устроили, а ты их ОМОНом… В Милютинском тоже. В Архангельском – снова твоя работа. На Макаренко – ты, вообще, что пил, когда это подписывал? В Дурасовском построил офис-центр – ну согласен, не кошмар, но ведь снес же под него памятник культуры… На Яузском бульваре, ой мама моя, какую халабудину возвели – людей пугать, а дом в щебенку и всех за Кольцевую. В Овчинниковском, в Кадашевском, в Толмачевском, в Бродникове, в Мароновском – везде понасрал! Да еще проспонсировал – вместе с этим сумасшедшим монстра поставили…

Завершив, таким образом, неровный круг по местам свиньинской славы, по периметру Бульварного кольца и Замоскворечью, Лаврентий Павлович закрыл папку.

- Ладно. Уроды твои – черт с ними. Дома – тоже черт с ними. Но ты мне скажи, чем тебе коты не угодили?

Тут Свиньин натурально икнул.

- Ка-ка… Какие коты?

Видимо тупость Свиньина довела стального наркома до ручки. Он стукнул кулаком по столу так, что беззвучно взлетела пыль.

- Ты тупой, да? Кота понимаешь? Мяу-мяу, мур-мур понимаешь?

- Нн-н-нет…

- Ай, - тут Лаврентий Павлович процедил сквозь зубы несколько слов по-мингрельски, судя по зловещему звучанию, неподцензурных. Перегнувшись через стол, он ухватил Анатолия Геннадьевича ледяными твердыми пальцами за ухо и насильно привлек его голову к лежащей на столе желтоватой газетной вырезке, - читай, ссссабака!

«Мохнатый призрак кота вырисовывается дважды в месяц по нечетным числам на нечетной стороне Тверской. Он появляется из стены одного здания и уходит в стену другого. Это пока единственный из московских призраков, занесенный в Международный справочник привидений».

Дождавшись, пока Свиньин дочитает, Берия отпустил его ухо и подошел к окну.

- Ты на Тверская 13 был? Это вот там и есть. Это – главный московский кот. Но их в Москве десятки.

- А… а зачем? – ощупывая отмороженное ухо, спросил ошарашенный Свиньин.

Берия, не поворачиваясь, пожал плечами.

- Не знаю. Так сделали. До нас еще сделали, понимаешь? Есть коты. Есть Москва. Нет котов – нет Москвы. Не будет котов – все, конец. Метро провалится, высотки упадут, Кремль в Москве-реке утонет, Неглинная из трубы вылезет и все смоет, вместе с твоими хибарами уродливыми. Понимаешь?

- Нет…

- Вай! Мурло вот такое наел, а ума не нажил! Кот нужен!

- Зачем?

- Нужен! (мингрельское ругательство) Не тебе, мудаку, решать, как и зачем… Без котов все развалится. Понимаешь?

- Понимаю.

- Где кот живет?

- Ээээ…

- В стене, урод, твою маму, в стене, понимаешь?

- Я не понимаю…

- Он не понимает… Ты посмотри на себя, безродный космополит, враг народа! Ты какие дома снес?! Ты башкой своей соображаешь, что натворил? Коты внутрь бульваров ходили и через бульвар изнутри наружу. А теперь что?

Свиньин повторно икнул – до того страшны были глаза у Лаврентия Павловича.

- А ты эти стены снес! Взял – и снес, сукин сын!

От беззвучного крика лопнула на каминной полке ваза. Орхидеи мокрым дождем в осколках стекла посыпались вниз. Свиньин сжался в комок и смог только просипеть:

- И что же делать?

Берия взял себя в руки, снова повернулся к окну и заговорил.

- В общем так. Дома не вернешь, но это и неважно. Котам надо место, где быть. Бутылка. Пузырек. Ведро. Хоть голову свою пустую замуруй в стену, но чтоб место было. Замуруешь, заделаешь и стихи читай: «Котик-коток, серенький бочок, приходи, живи, Москву береги». Молока еще налей или мыша положи свежего рядом.

- И что?

- И через плечо, Толька! И беги к следующему своему недоскребу, делай то же самое… Неделю тебе сроку, засранец, не то – пожалеешь. И я тобой займусь, и коты. А не пожалеешь, через месяц вся Москва провалится. Как закончишь – подъезжай ко мне на Малую Никитскую 28, доложишь, в вольной форме.

Лаврентий Павлович снова обернулся, прищурившись, посмотрел на обмирающего Свиньина и легко шагнул на подоконник. В ночной тиши был слышен звук открываемой автомобильной двери.

Анатолий Геннадьевич шагнул на ватных ногах к окну, ухватившись для устойчивости за подоконник. Внизу ничего не было, но в тишине урчание «паккардовского» двигателя и негромкий разговор доносились, как если бы под окном генерального директора стоял старинный лимузин, а возле него находились люди.

- Саркисов? – послышался голос – Давай, домой поехали…

Невидимая дверца мягко хлопнула, скрипнули рессоры, двигатель заурчал громче, и невидимая машина как будто тронулась с места, направляясь на Малую Никитскую.

Здесь силы окончательно покинули учредителя и генерального директора холдинга «Лизинг-Финанс-Девелопмент-групп», Анатолий Геннадьевич сомлел и пополз вниз, приложившись вдобавок лбом об подоконник…

И проснулся. Он лежал на полу, свалившись с дивана.

«И чего только не приснится!» - подумал солидный человек. На всякий случай нажал в кармане кнопку. Вихрем влетели охранники.

- Ребят, в окне что-то померещилось…

Окно осмотрели. Ничего. Только расколотая ваза с орхидеями на полу. Она-то, видимо, и разбудила Свиньина.

- Ну, раз уж я вас поднял – собирайтесь, поедем домой. А то что-то спина затекла на этом диване…

В загородном доме Анатолий Геннадьевич принял ванну, был размят массажистом, выпил «органического» сока и лег почивать.

Когда он на следующий день приехал к 11 на работу, офис встретил его каким-то нехорошим напряженным молчанием. Прикидывая, что это может значить, Свиньин пошел к своему кабинету и, не дойдя до него метров десять, понял, что не так. Возле двери суетились уборщики. В воздухе не сильно, но отчетливо пахло кошачьей ссаниной.

- Светочка, бумаги по «Кредит-инвесту», а Волкова ко мне в час ровно. Кто кошку принес?

- Не было, кошки, Анатолий Геннадьевич… Вы же знаете как у нас строго… - пролепетала Светочка

- Ладно, неважно. В шестнадцать у меня обед с этими китайцами… как их… «Хань-Сянь Индастриз». Разберитесь заодно с этими кошкиными шутками, виноватых ко мне – так срывать день не позволю.

Кабинет охватил его приятной тишиной и дорогими запахами кожи и ценного дерева. Внезапно полетела вниз ваза с орхидеями и – Свиньин был готов поклясться – послышалось мяуканье.

К обеду запах кошачьей мочи стал просто невыносим и проник в предбанник и на весь этаж.

Всю команду уборщиков уволили в тот же день, но против запаха это не помогло. Светочка раз в четверть часа как тень бесшумно заходила и выдавала длинную шипящую струю освежителя воздуха. Кошачьи ссаки не сдавались.

В шестнадцать Анатолий Геннадьевич, пропитавшийся запахом мерзостного освежителя, как ему показалось, насквозь и навылет, был избавлен от ароматов своего кабинета отъездом в ресторан.

Он ошибался, рассчитывая, что ему полегчает. Мало того, что представителя гонконгских партнеров звали господин Мяу и он, мурлыча по-китайски, щурил глаза, прямо как заправский кот, лысый официант в очках вызвал у Свиньина кратковременное и мгновенное оледенение кишок, ибо поразительно напомнил призрак Лаврентия Павловича Берии.

Переговоры не склеились. В совершенно расстроенном состоянии Анатолий Геннадьевич был отвезен домой на Рублевку, где вечером ему через телефон влилась в душу еще одна ложка дегтя. Старый друг, завязанный на разные кабинеты, полушепотом сообщил, что только что был на совещании и «возникли вопросы» к свиньинскому бизнесу, надо будет заносить, но с успехом заноса все будет очень сложно. Свиньин несколько минут матерился, нацедил, залпом выпив стакан двадцатилетнего виски, лег спать.

Наутро офис встретил его еще более напряженной тишиной, а Светочка - опухшими глазами и раскисшим макияжем.

- Он… там… там… мяукает! А его там – нет!

В кабинете Свиньина чудовищно разило кошками. Из угла послышалось угрожающее мяуканье, которому ответствовало мяуканье в другой тональности, но уже откуда-то из района люстры. В плюс к тому, где-то в затененном углу померещились круглые желтые кошачьи глаза – как две маленьких луны.

Анатолий Геннадьевич машинально занес руку перекреститься, но тут в темном стекле книжного шкафа (Свиньин лично подбирал старые издания классиков, чтоб подходили по корешкам) отразился вместо хозяина кабинета некий лысый господин в пенсне и сперва постучал пальцем по запястью, как бы по часам, а потом тем же пальцем погрозил в воздухе. И растаял в темной бесконечности, сволочь!

Свиньин пулей вылетел наружу.

- Светочка, ммм, срочно, с этим меня, с архиереем…

Следующие пятнадцать минут Свиньин говорил тоном слезным и умоляющим, шепотом пересказывая творящиеся в кабинете безобразия, чинимые темными силами.

Еще через полчаса явился архиерей, вооруженный серебряным крестом, кадилом, увесистой Библией в серебряном окладе, облаченный в полный набор одежд и регалий. Как электроны вкруг ядра вились орбитально при нем еще двое в рясах. Воздух дрожал, ионизированный исходящим от священнослужителя благочестием.

Анатолий Геннадьевич, приседая, провел архиерея к двери. Святой отец поморщился, вдохнув небожественный воздух, решительно поднял крест и в этот самый момент из-за двери раздался негромкий голос с интеллигентным кавказским акцентом, от которого у Свиньина с лица пропала краска, а на спине выступил пот столь обильный, что промочил итальянскую сорочку и трехтысячедолларовый пиджак.

- Это ви, ваше прэосвященство? Заходитэ, есть о чем с вами поговорить…

Архиерей, с виду ничуть не изменившись, но как-то ощутимо потеряв в массе заряда, прошел в кабинет. Покрываясь то горячим, то холодным потом Свиньин ждал, когда за дверью утихнет неторопливая беседа.

Наконец архиерей, крякнув, вышел. Размашисто, глядя куда-то вдаль, перекрестился.

Анатолий Геннадьевич подлез с вопросом сбоку:

- Святой отец, а как там изгнание нечи…

Архиерей, вызверившись лицом, отвел руку то ли для крестного благословения, то ли, было больше похоже на то, что для удара Свиньину в ухо. И сделал вдруг совершенно третье. Сложив персты в фигу, сунул ее под нос обмершему Свиньину и страшным протодьяконским басом, надувая жилы, проорал, тыча генеральному директору в лицо:

- Во-о-о-о!!! Делай что говорят, сволочь!

После чего еще раз перекрестился, уже меленько, и молча ушел. Чернорясные утянулись вслед. Свиньин со стоном сел на ковер. Светочка спросила – соединять ли со швейцарским банком «Шпренгер и Катц», желающим отказаться от свиньинских денег…

О дальнейшем должны рассказать, видимо, уже московские жители. И рассказать было о чем.

Средь бела дня, в визге тормозов и реве двигателей, к новым, сияющим отделкой домам, расположенным в московских переулках по Бульварному кольцу, подлетали два или три черных джипа.

Из одного, с перфоратором наперевес и безумными глазами выскакивал господин в перекрученном галстуке, как бы не пьяный. Подключали питание с переносного генератора и, оскалясь, господин набрасывался на сияющий гранитом бок невинного дома, распарывая на нем уродливую дыру. В означенную дыру он потом пихал то ли пузырек, то ли пивную банку, то ли бутылку из-под дорогого виски – показания разнились. Затем самолично месил раствор и замазывал эту закладку, подпрыгивая на одной ноге и бормоча какие-то совершенно непонятные вирши, с сюжетом, вращающимся вокруг котов.

Совершив сумасшедший ритуал, он обильно окроплял все молоком из пакета, наливал еще в пластиковое блюдечко, и, кривясь брезгливо, клал под стеной поданную одним из своих ребятушек умерщвленную белую мышь. По завершении сих процедур вся компания споро грузилась в джипы и с бешеной скоростью уносилась прочь.

Последний фрагмент в мозаике могут предоставить сержант Тютюнник и старший сержант Петухов, дежурившие в ночь на…, короче, ночью в начале июля, у ворот посольства Туниса, что на Малой Никитской, дом 28.

Из подъехавшего роскошного джипа, одного из многих в кавалькаде, вылез с трясущейся головой и руками некий человек в дорогом, правда, изгвазданном цементом, костюме и, чуть дрожащим, но вместе с тем не лишенным заискивающей музыкальности голосом, прокричал в ворота территории Туниса:

- Лаврентий Павлович, простите, пожалуйста, за беспокойство. Это я, Толька Хряк. Я все сделал. Мяу-мяу, мур-мур!

А в ответ из ночной тиши донеслось то ли громкое мурлыканье, то ли урчание старинного мотора. И двумя маленькими лунами коротко блеснули желтым круглые фары.