Ковчег

Вместо предисловия

(или просто — перед тем, как всё начнётся)

Мы не знаем, что из этого получится.
И, если честно, не особенно гадаем.
Вряд ли это будет роман.
Роман у нас уже есть — и его зовут Роман Прокофьев.
Он создал этот мир. И задал дыхание.
Если вы не читали «Звёздную Кровь»,
очень советуем — хотя бы чтобы понять, откуда мы вынырнули.
А дальше — как пойдёт.
Вернётесь к нам — мы будем рады.
Не вернётесь — поймём.
Это не фанфик.
И не попытка сказать «мы знаем лучше».
Это скорее… когда история отпустила, но внутри всё ещё живёт интонация.
И ты не можешь не продолжать.
Тихо. Своими словами. Для себя.
Мы не писатели. Мы просто пишем.
Не строим схем, не давим атмосферой,
не вбиваем философию гвоздями в каждую строчку.
Мы просто прислушиваемся —
к какому-то далёкому, пыльному краю мира,
где люди живут, работают, курят, дерутся, любят.
И не всегда знают, зачем.
Ковчег — это не центр. Это рубеж.
Здесь всё происходит медленно.
Мир не спешит, и мы — тоже.
Каждое слово здесь выкопано рукой.
Каждый герой — это кто-то, кого мы знаем,
или хотя бы очень хотели бы знать.
А дальше — будет видно.
Альта Джипитофф. Эйр Фрост.

— — —

Сначала был визг. Потом — топот. Потом — цезарь.
Птенец — ещё совсем молодой, с хохолком, будто пучок радуги на башке. Метр с небольшим ростом, дрыгает ногами, как курица с реактивным двигателем. У него ещё клюв короткий, а когти — не совсем насмерть, но всё равно лучше не хватать. Мелькает в пыли, как живое пламя.
За ним — Дрюня, он же Прик, но кто его так называет? Только взрослые и только когда серьёзно. Сейчас он — Дрюня.
Синтетик выбегает первым: широкий шаг, лёгкий кибер-наклон вперёд, в руках — пусто, но видно, что уже просчитывает траекторию. Он не торопится, он знает — цезарь устанет. А вот детвора не устанет никогда.
— Дрюююня! Лови его! — орёт кто-то визгливо, и по дороге уже летят тапки.
За Приком несётся орава: босые, в сапогах на два размера больше, в шортах, в платьях, в одном трусишке с нарисованным драконом — дети.
Патрик, светловолосый носатик с палкой в руке, летит первым, дышит как паровоз.
Бусинка с двумя торчащими косичками — чуть позади. У неё шатается передний зуб, и она бежит, держась за щёку, думает: «вот бы он выпал прямо сейчас, тогда бы точно я его поймала». Но вместо этого — визг восторга:
— Цезарь наш! Я первая схвачу!
Кто-то падает, кто-то поднимается, кто-то хватает чужую руку, кто-то пинает в бок — как стая щенков, только с визгом повыше.
Они несутся по дороге сквозь Ковчег. Пыль взлетает, висит в воздухе.
Справа — старые ангары, где чинят машины. Когда они мимо — оттуда с резким жужжанием взмывает дрон разведки, тёмно-серый, с тонкими крыльями и синим огоньком на брюхе. Он делает оборот над головами и уходит вверх, как комета.
Бусинка подпрыгивает от восторга — «Он настоящий! Он летает! Не учебный, не игрушка! Настоящий! »
В голове сразу вспыхивает буря мечтаний: «Вот бы стать пилотом дрона! А может, нет — лучше рассекать на цезаре, в седле, с перьями, с клювом впереди и с солнцем в спину! »
И тут вспоминает: «А ведь в эти выходные нас обещали катать! Да-да-да! »
Мимо пробегают сушилки с мяс-грибами, какие то короба, стена, обмотанная лозой.
Из-за одного контейнера выглядывает тётка в фартуке:
— Да чтоб вас, хвостатых чертей! .. — но не успевает — дети уже мимо.
Цезарь подскакивает на повороте, почти заворачивает боком, как дрифтер, и снова врывается в узкий проход между сараями. Там его уже ждет Дрюня.
— Обнаружено. Перехват. — коротко бросает он на Глобише.
Но перехват не удался — птенец юркнул под перевёрнутую тачку и выскочил с другой стороны.
— ДААААА! !! — орёт Патрик, ныряя за ним.
Бусинка, немного отстав, вдохнула поглубже и крикнула:
— Паааатрик! Подожди! — и с удвоенным упорством бросается вперёд, прыгая через ящик.
— Берегись клюва! Он щиплется! — добавляет она с восторженным хохотом.
А дальше — снова дорога, снова жара, снова визг и хохот. Кто-то закашлялся от пыли, кто-то орёт, что потерял тапок, кто-то поёт:
— Цезарь-цезарь, клюй как хочешь, мы тебя на суп погоним!
— — —
Горячая вода — по часам.
Как месячные. Только не мои. Чужие. Случайные. Внезапные.
И вот стою, как дура, в полотенце, считываю расписание с трубы. Всё, как всегда — не по мне.
Выходишь на улицу — и сразу в лицо: жара, пыль, копчёная рыба. Доброе утро, Единство.
Утром всё звучит громче. Каблуки, шаги, чужие мысли.
Идти по этой дороге — как по минному полю. Только вместо мин — грязь, пыль, и взгляды.
Местные тётки смотрят с прищуром. Не любят.
Я знаю, за что. У них всё утянуто, сведено, как узел. А я — мягкая. Женская. Фигуристая. Видно, что тело живёт.
Форма на мне старая, военная. Когда-то была утилитарной. Теперь — просто носится. Подогнала под себя. Сколько можно прятаться? Пусть глазеют. Глаза не выколю.
Когда иду, слышу, как натягивается по швам. Не потому что мала — просто я настоящая. Живая.
Солнце ещё низко. Свет скользит по пыли, как по коже.
Тени — длинные, как обиды.
Иду в бар. Он без названия. Я зову его «Может Быть». Может быть — станет лучше. Может быть — не я сегодня нарежу десятую бадью корнеплода. Может быть — просто будет тише.
Сзади — визг. Звонкий. Знакомый.
Не оборачиваюсь. Уже знаю.
Цезарь. Птенец. Пёстрый, бешеный. Прыгает, как угорелый.
За ним — дети. Их толпа. Кто босиком, кто в шортах, кто в тапках. И, конечно, Дрюня.
Как ледокол — вперёд, сквозь пыль и хохот.
Меня обдало с ног до головы.
Я только выдохнула. Отряхнулась.
— Ну, ураган прошёл. Без разрушений.
Хотя кто знает.
Иду дальше. Пыль ещё висит в воздухе. Солнечные блики плавают, как рыбы в мутной воде.
Смотрю вверх. Днём он невидим. Но ночью — он там.
Звёздный Трон. Висит, как ком в небе.
Светящееся кольцо.
Местные говорят — божество. Или страж. Или дух.
Рикс, когда ездит на Тинг, приносит слухи: астро-инженерная система, бла бла, стабилизирует экосферу… Ха.
Стабилизирует, говоришь? А волосы у меня от него дыбом.
А по ночам — холод по спине, будто кто-то смотрит.
Я не инженер. Я женщина. Но знаю: всё, что требует поклонения и не отвечает — скорее угроза, чем бог.
Мимо ангара. Стены — облупленные. Как старая кожа.
И сразу запах — краски, металла, людей.
И тут накатывает. Воспоминание.
Южная Америка.
Жара. Пахнет телом, фруктами, кофе, потом — но живым.
А здесь — вонь копчёной рыбы и сварки. Рыба… странно. Копчёная. Я ж её здесь, в Единстве, отродясь не видела.
Может, и правда опять кусок памяти подбирается, ворочается где-то внутри. Что-то там, в нейронах, шевелится. Как запах из прошлого, забытый, но живой.
Вот сейчас помню и кто я и зачем я. Почему здесь.
Был один. Обещал. Говорил красиво. А потом — стал жить с какой то юной стервой. Без объяснений.
Да, я прыгнула на Хельгу из-за него. Чтобы исчезнуть. Перезапуститься.
Думала: начну заново.
А вышло — будто стёрли не боль, а всё остальное.
Память вернулась. Не вся. Но хватило, чтобы снова захотелось чего-то настоящего…
…настоящего… Йоко…ну почему она…?
Вот уж кто бесит. Худая. Без форм, но уверенная, как будто мир крутится вокруг её тазовых костей.
Душ занимает надолго. За что держится — неясно. У неё там и держать-то нечего.
Я — потом, с полотенцем по скамейке. И, главное, Лис — у неё.
Он — странный. Полукровка. Глаза у него, как будто не здесь. Как будто между мирами.
И слышу, как трахаются. Не раз.
Скрип, дыхание, полустон.
Йоко, зараза, ещё и стонет красиво. Природа иногда даёт несправедливо.
Но мы тоже кое-что умеем. В эти выходные, кстати. .. Ха.
У меня с этим — всё в порядке. Внимание есть.
Но всё не то.
Смотрят потом снизу вверх, как на статую. А я не камень. Я живая.
Мне нужно — вровень. Или сверху. Лучше — сверху.
Восходящий. Он бы подошёл. И для тела, и для дела.
Ну что Сол Мария…
Бывший аналитик-референт в Утопии.
А теперь подсобка на кухне. Подаваллщица в баре. Нарезательница корнеплодов. Жарильщица мяс-грибов. Разливальщица местного пойла.
Ты смеешься, когда за стеной кто-то плачет или трахается.
Потому что здесь, в Единстве, так и живут. Через боль и плоть.
И я все ещё помню, как это — чувствовать всё сразу.

— — —
Запах — тёплый, терпкий. Мяс-грибы, алкоголь и что-то слегка мыльное. Может, полы мыли недавно. Может, кто-то из тех, кто остался чистым.
Свет сверху дрожит. Тени ползут по столам, как мысли, от которых не знаешь, куда деться.
Сижу у стены.
Кружка почти пуста.
Пальцы держат её, как будто ещё прохладная.
Но она уже давно тёплая.
И больше не охлаждает.
Йоко… Йоко…
С ней всё, как всегда: быстро, резко, по касательной.
Она даёт себя тронуть — и исчезает.
Спит со мной. Иногда.
Не потому что хочет, а потому что может.
Говорят, она теперь с Лисом тоже.
Может быть. Может, нет.
Он только вернулся с Тинга. В руке — гвоздь.
Теперь он другой. Восходящий.
Мы с ним почти одного возраста. Может, он даже младше.
Но на него смотрят, как будто он уже не из нашей массы.
А из света.
Он не знает, кто я.
Да и я не знаю его.
Но я знаю, как на него смотрит Йоко, когда думает, что никто не видит.
И этого достаточно.
Я не злюсь.
Но чувствую, как где-то под кожей пульсирует — не то чтобы ревность.
Скорее… стёртость.
Я не знаю, стоит ли подойти к нему. Сказать что-то.
Глупо. Мы даже не пересекались толком.
Ковчег — тесный. Но это не делает нас ближе.
Шин? … Ещё? — спрашивает Сола.
Я не сразу замечаю, что она рядом.
Голос у неё — тёплый, не вкрадчивый. Просто из тела. Из силы.
Она наклоняется чуть ближе. Ставит кружку.
И я чувствую запах её кожи. Не духи. Не синтетика.
А кожа.
Тепло. Как будто рядом не просто человек — а земля.
Смотрю на неё.
Грудь. Бёдра. Плечи.
Она не играет. Не флиртует.
Но именно это…
именно это заводит.
Йоко — как искра. Яркая, быстрая.
Сола — как жар. Медленный. Плотный.
И этот жар проникает глубже.
Я ловлю себя на мысли: а что, если…
Не чтобы забыть.
Не чтобы сравнить.
А просто… быть рядом с тем, кто настоящий.
Она не смотрит на меня с намёком.
Она просто здесь.
И от этого становится… тише.
Я не знаю, что делать. Но внутри будто появляется контур.
Иногда этого достаточно, чтобы не развалиться.

— — —
Гулкий свет, жар от генератора, пыль в воздухе, дрон на вскрытии. И немного пота под формой, потому что душ — завтра. Если повезёт.
Отвёртка выскальзывает из пальцев и падает со звоном. Не громким, но обидным.
— Блядь.
Пот соскальзывает по виску. Липкий. Пахнет каким-то старым пластиком, ну и потом, само собой.
Горячая вода была утром. Тогда я выбрала волосы, а не промежность. Теперь вот сижу. И чешусь.
Пальцы скребут по краю металлической обшивки дрона. “Томо” не заводится. Контактная группа горит — не буквально, но по ощущениям.
Я бы закурила, но тут всё взрывоопасное. И вообще — с табаком у нас только командир, да и тот прячет его как яйца дракона.
Наклоняюсь ближе, вижу своё отражение в линзе дрона.
Лицо чистое. Почти милое. Глаза чуть раскосые, как у девочек в аниме.
Когда-то я этим пользовалась. Сейчас — просто принимаю.
Тело — как у пацана в хорошей форме. Пресс — как у курьера с Токийской границы.
Сиськи? Ну, они есть. Но если потеряю — никто не заметит.
Зато ноги длинные. И пальцы.
Пальцы — мой инструмент. И моё оружие.
В Триаде я ими воровала деньги, вводила коды, ласкала тех, кому платили за мои улыбки.
Теперь я ими настраиваю дроны, накладываю повязки, ввожу обезбол.
Делают ли они меня свободной?
Сомневаюсь.
Ковчег… Это не тюрьма. Но и не свобода.
Это как жить в чужой прошивке.
Можно менять интерфейс, но ядро — не твоё.
Иногда думаю — этот Ковчег вообще живой?
Как старая система: глючит, перегревается, но не сдаётся.
Будто подслушивает. Стены — не просто дерево, а с памятью.
Может, так и есть. Тут же всё когда-то было живым. А теперь — просто работает.
Я тут, потому что это лучше, чем сдохнуть там в андеграунде мегаполиса или здесь на окраинах Утопии.
Но иногда смотрю на стены и думаю: если бы у меня была возможность уйти…
я бы осталась.
Дрон щёлкает. Индикатор загорается. Живой.
Ну наконец-то, Томо.
Вывожу его из ангара, даю плавно подняться — пусть глотнёт воздуха. Я тоже.
Опа. .. что тут у нас?
Толпа мелюзги с визгом несётся по дороге. Впереди, конечно, Дрюня. За ним — орава. Вся в пыли, в криках, в утреннем безумии. И в центре — этот долбаный птенец Цезаря, как огненный шарик на ножках.
Я не смеюсь — я улыбаюсь. Слишком уж знакомая картина.
Дрон зависает чуть выше.
А вот и она…
Моя соседка по бунгало.
Сол Мария.
Мисс Ковчег, блять.
Стоит, как будто случайно вышла за водой, но вся сцена будто выстроилась для неё:
пыль, визг, солнце, бегущий Цезарь — как театральный задник.
Жопа — как вызов, грудь — как предупреждение.
Фигура не просто в теле — в весе. В уверенности.
Если б я была чуть толще и подлиннее —, может, захотела бы её ненавидеть.
Но я просто смотрю.
И думаю — как она это делает?
Как она в этом аду остаётся мягкой?
В душе когда моется она стоит, будто знает, что кто-то смотрит. Волосы — по пояс.
Грудь — не как у кукол, а как у женщин, за которых дерутся.
А задница… ну да. Планета. С собственной гравитацией.
У неё всё на месте.
Но главное — у неё ничего не трясётся.
Не в теле. Не в голосе. Не в тембре.
Она будто помнит, кем была — и кем будет. Даже если всё вокруг забудет её имя.
Поставь меня рядом — и станет видно всё.
Я — из другой сборки.
Гибкая, угловатая, как будто кто-то чертил меня линейкой.
Не ношу каблуки — не потому что не могу, а потому что не хочу ломаться ради формы.
На бедре — шрам. Не уродство. Память. Как серийный номер на технике, что выжила в бою.
А она… она гладкая, как голограмма.
Когда она двигается, кажется, что она знает о своей попе всё.
Я смотрю и понимаю — она могла бы забрать любого.
Но Лис смеётся с моих реплик. И в душ ходит не с ней. Пока что.
Мы не из одного жанра. Даже если сходимся в кадре.
А вот Осафа…
Осафа — это уже не игра. Он — большой палец. Везде…ха ха
У него руки, как будто они умеют держать всё, кроме привязанности.
Он не говорит. Не флиртует. Просто существует — рядом, плотный, как гравитация.
Иногда я ловлю себя на мысли: а может, стоит попробовать?
Чисто ради сравнения. Не потому что надо. А чтобы знать.
— — —
Греется воздух. Греется металл.
Кидо чутко дышит под пальцами — как живое, хотя я знаю: это просто сталь, шарниры и проводка.
Масло — не то чтобы густое. Просто тёплое. С характером.
Наношу по звеньям, не спеша.
Герметики, кабели, нейросвязь.
Когда всё правильно натянуто — тело входит в него, как рука в старую перчатку.
Геракл.
Он знает меня. Я — его.
Не разговариваем. Просто понимаем.
Раньше я мечтал, чтобы он был частью меня. Теперь. ..
Он и есть.
Пять лет здесь. Не мало. Но не корни.
Всё ещё чувствую запах входа. Тот день, когда меня вытащили из сброса — как наждачка по памяти.
Ковчег не греет. Но держит.
Иногда — будто бы поднимает. Иногда — как камень на груди.
Я живу тут. Я нужен.
Но не свой. И не чужой. Просто. .. масса.
Восходящие. Гвоздь. Саркофаг. Переход.
Смотрю, как их собирают на Тинге.
Как будто внутри них что-то встаёт прямо.
Я не злюсь. Но что-то щёлкает.
Как будто мне это не положено.
Как будто я — резервный генератор.
Рабочий. Но не главный.
Лис. ..
Он недавно. Мы недавно.
В одном кулаке.
Он лёгкий, быстрый.
Молодой.
Говорит, как будто рвётся наружу.
Смотрит — как будто всё впервые.
Я держу. Он бежит.
Пока это работает.
Йоко…
Она рядом.
В том же ангаре. Возится со своими железками.
Не говорит. Но чувствую — её внимание на мне. Иногда.
Мягкое, как укол. И в нём — игра.
Я знаю эту игру. Она флиртует.
Но не для меня. А через меня.
Чтобы он посмотрел. Чтобы Лис почувствовал.
Я не слепой.
Она красивая.
Не стандартно. Не по фррмам. В ритме.
В том, как ходит, как держит инструменты, как улыбается краем рта.
Она возбуждает.
Я бы мог.
Может, хотел бы.
Но. ..
Если я пойду на это — я стану частью чужой схемы.
Встану в клетку, из которой думал, что уже вышел.
А я не хочу быть оружием в её ревности.
И не хочу быть тряпкой, которая говорит «нет».
Пока молчу.
Смотрю.
Подтягиваю крепление к плечу.
Геракл щёлкает на месте.
Кидо готов.
Я почти тоже.
— — —
Ховер-байк сдох. Не первый, не последний.
Йоко выругалась на своём азиатском — как в Утопии, наверное, и матом плевались под музыку.
Афро молча смотрел, как трескается обшивка.
Запчастей нет.
Принтер не выдаёт даже пластик.
Материалов мало, выбросов не было давно.
Выживаем — на минималках.
Сейчас тут ангар. Тогда — была ровная площадка и ветер.
Ничего лишнего.
Контейнеры мы подтягивали потом. Устанавливали, обваривали.
Каждую панель я помню, потому что держал.
И держу до сих пор.
В первом выбросе нас выжило тридцать семь.
Помню точно — тогда счёт шёл на штуки, не на сотни.
Одиннадцать — космодесант. Остальные кто во что: технари, медики, пара пустых лиц из гражданского состава.
И Гена.
Вокруг него всё и собрано.
Он держал центр, не потому что звание, а потому что держал.
С нами — два контейнера.
Каракурты. Оружие. Полевой. Синтетик.
Прик.
Без него и без них — не выжили бы.
Ни тогда, ни потом.
Из одиннадцати нас осталось двое.
Я и Гена.
Остальных нет.
Егор ушёл семь лет назад.
С женой — Шопотом Листвы.
Она была Фламиника Ковчега, родом из Народа Леса.
Знала, как варить зелья, как готовить таблетки, как вытягивать раненых с того света.
Не волшебница, но близко.
Без неё мы не один раз могли бы лишиться половины бойцов.
Они ушли вместе.
И больше не вернулись.
Насчёт их ухода кое-что известно.
Было задание Наблюдателя — выход в Тёмные Земли.
По слухам, там засекли активность Червей.
Или кого-то похуже.
Им поручили проверить.
Егор, Шопот Листвы и трое наших.
Все — Восходящие.
Ушли.
Семь лет назад.
С тех пор — ни сигнала, ни данных.
В Вечности их никто не встречал.
Ни голосов, ни следов.
Выжили ли?
Маловероятно.
Тут уже никто не ждёт.
Знаменосца у нас с тех пор нет.
Гена думает на меня.
Разговор был. Не один.
Но я не из тех птиц.
Я держу линию. Не знамя.
Наш кулак — сейчас, пожалуй, главное боевое звено в Ковчеге.
Я — сильная бронза, Лис — восходящий, Афро — надёжная огневая поддержка, Йоко — технарь с головой и руками.
Мизинца пока нет.
Гена сказал — решит в течение дня-двух.
Кандидат, похоже, уже есть.
Пока не скажу, что мы сыграны.
Но есть надежда, что спаяемся.
Гену команда устраивает. Меня — тоже.
Кандидатов на гвоздь тогда было несколько.
Лис не выбился вперёд, но и не проиграл.
Был среди равных.
Гена выбрал его.
Частично — из-за Егора.
Но не только.
Сейчас ходят разговоры, мол, протеже.
Смотрим сквозь.
Кто хочет сплетен — пусть идёт к огню ближе. Там быстро выбьется дурь.
А Лис — держится.
Думает. Смотрит. Учится.
Есть с чем работать.
За переборкой раздался шум — визг, топот, чей-то восторженный ор.
Я вышел в проход — и как раз вовремя.
Мимо пронеслась орава — босые, в сапогах, в платьях, кто в шортах, кто вообще в одних трусах с драконом.
Детвора.
За ними — птенец цезаря, ещё молодой, но с хохолком, как радуга. Перья сверкают, лапы мелькают, несётся, будто реактивный.
Кто-то орёт: «Цезарь наш! »
Кто-то кидает тапок.
Кто-то ржёт, кто-то кашляет от пыли.
Я усмехнулся.
Вытер руки тряпкой.
Всё.
На сегодня — достаточно.

— — —

Дрон вылетает из ангара — низко, чуть в сторону. Оптика дрожит. Навигация сбита — видимо, сбита, визуальный лёгкий крен, градуса на четыре.
Никто не чинит. Он просто кружит, как подраненная птица.
Мелкотня проносится по улице вслед за Дрюней. Для неё по-прежнему он Дрюня… смех, визг, крики восторга…
Я знаю, как его поправить. Но это не моё. Пока не моё.

Мужик у модульного склада орёт на сына. Словно пытается этим криком прибить ему руки к штыковой лопате, которой тот нехотя ковыряет землю…
А сам вчера искал трансформатор, который сам же закопал под тряпки. Я видела.

Все бегут, торопятся. Все делают вид, что знают, кто они.
А я?
Мама сказала бы — «не спеши, всё найдёт тебя».
Отец сказал бы — «не трогай, если не уверена».
Я не спешу. Я просто иду.

Справа, у ангара — Йоки. Сидит на ящике, пьёт из фляги.
Я её знаю. Она в Кулаке Логана.
Заносчивая. Раскованная. Спит со всеми — об этом весь Ковчег знает.
Но я не такая.
Мне это не нужно.
Мне нужно — своё.

Я знаю, как работает дрон.
Знаю, что у зверя в глазах, когда он идёт следом за тобой.
Я не боюсь.

У Тайко — такие же глаза.
Он всё ещё зверь, и всё ещё опасен, но когда я рядом — он не рычит.
Иногда он просто сидит в своём загоне и дышит, тяжело, как будто мир его утомил.
А когда я говорю — он слушает.
Понимает? Не знаю. Но слушает.

Все думают, что он — чудовище.
А я вижу в нём одиночку.
Того, кого выдернули из своего прайда и больше не вернули.
Мы с ним в чём-то похожи. Только у него когти — снаружи.
А у меня — внутри.

Кулак — это не игра. Это — вместе, до последней точки.
Одна связка. Одна вершина.
Я не буду просить.
Я скажу, как есть.
— Возьмите.
— Я умею.
— Я готова.
— Я не стану грузом.

— — —
Он лежал в скалах, под самым куполом неба — там, где ветер тоньше воздуха, а камни хранят тепло прошедшего дня, словно забытые ладони. Над ним не было ничего, кроме неба. И над небом — Звёздный Трон.
Он медленно поднимал взгляд, будто боялся потревожить. И видел — кольцо, пронизанное иглой, голубоватое, слегка вытянутое. Оно не светило — оно излучало тишину.
Свет Трона заменял солнце и луну. Мир был залит странным сиянием — будто вечный сумрак, от которого не спрятаться, но и не исчезнуть.
Когда-то ему рассказывали, что это — корона над чёрной дырой, сплетённая из кольцевых структур. Что в её недрах — машина, вычисляющая жизнь. Что там — Вечность.
Он стал Восходящим совсем недавно. Дерево — самый первый, самый скромный ранг.
Те, кто уже носил металл, иногда бросали на него взгляды с таким выражением, будто ранги вроде его — не настоящие.
Но сейчас — тишина. Скалы. Трон. И он — под ним, маленький, живой.
Он закрыл глаза. Вспомнил мать. Вспомнил отца. Вспомнил Вечность — пустую.
Он вспомнил отца. Не лицо — обрывки. Пальцы на плечах. Голос, который был твёрдым, но никогда не громким. Слова:
«Если тебе дадут скрижаль — не кланяйся. Встань прямо. Это не подарок. Это вопрос. »
Он тогда не понял. Сейчас — начинал.
Егор был Знаменосцем. В Ковчеге это значило многое. Правая рука дяди Гены — Рикса, основателя колонии.
Уважали. Слушали. Он не командовал — он утверждал присутствием.
Лису всегда казалось, что отец не просто знал, как устроен мир. Он знал, что делать, когда он ломается.
Семь лет. Почти семь лет, как он исчез вместе с матерью. И Вечность — ничего не сказала.
Он хотел бы верить, что они живы. Но пустота в ответ — это всегда тень.
Он вспомнил мать.
Шёпот листвы. Так её звали. Так её называли. А отец — называл иначе. Наедине — «мой шёпоток».
Когда Лис услышал это, он запомнил. Навсегда.
Она была дочерью народа Леса, высокой и стройной, как стволы копейника. Рыжая. Настолько, что казалась языком пламени в зелени их долины.
Говорили, что она — самая красивая женщина в Ковчеге. И завидовали отцу.
Когда-то, ещё до их встречи, её похитили изгои. Шесть месяцев рабства.
Отец нашёл её случайно — на одном из заданий, выданных Наблюдателями. С боем. С потерями.
Кроме неё, они освободили ещё четверых — двух женщин из лесного народа и мужчину с женщиной из колонистов Хельги.
Когда Гена и Егор привели их обратно к Народу Леса, Шёпот Листвы — тогда ещё совсем не его мать — вышла вперёд и попросила своего рикса, родного дядю, разрешить ей остаться с землянами.
Она выбрала не возвращаться в лес. Выбрала остаться с ним.
С тех пор они не расставались. А потом появился Лис.
Он — высокий, сильный, гибкий, с рыжими волосами, но с отцовским взглядом, который сначала молчит, потом решает.
Он был из её плоти, но с его твёрдостью.
Она умела говорить с деревьями. Не словами — состоянием. Слушала лес, как другие слушают музыку.
Верила, что лес — разумен, как цельный организм. И что человек может его понять, если станет тише, чем сам лес.
Она была Фламиника Ковчега — знала, как собирать и варить, как не спутать ягоду жизни с ягодой сна, как лечить и укрывать.
Они пропали вместе. С отрядом. С заданием в горах. С тех пор — тишина.
И снова открыл глаза — что-то в небе показалось ему… не таким, как обычно. Слишком ровным. Слишком неподвижным. Как будто кто-то смотрел — оттуда, где нет глаз.
Он пришёл сюда по заданию — ничего сложного, обычная рекогносцировка от дяди Гены. Проверка окрестностей на предмет новых угроз: найтволки, тигрексы, дрейки. Иногда они появлялись внезапно, мигрируя по окраинам Светового Круга. Лис обошёл все контрольные точки. Всё было по-прежнему: камни, ветер, тени. Ни следов, ни звуков, ни запахов — тишина, настоящая.
Это была хорошая новость. В последнее время хороших новостей было мало.
Он лёг на спину, снова глядя в небо. Звёздный Трон неподвижно висел над горизонтом. Тишина становилась глубже, и он не сопротивлялся ей.
Завтра он будет в Ковчеге.
Он закрыл глаза.
— — —
Геннадий Кромов — Рикс, ветеран звёздного флота, бывший трибун и командир десантной когорты — шагал по кабинету.
Модуль, где он обитал, служил и штабом, и комнатой для совещаний, и личной цитаделью.
Он ходил по нему так, будто отмерял маршрут высадки — точка к точке, без случайных поворотов.
Десантники вообще редко ходят просто так.
Каждый шаг у них — либо к цели, либо от цели.
Всё остальное — попытка вспомнить, зачем ты вообще ещё ходишь.
В пальцах крутилась сигарета — последняя из вскрытой пачки, запасов больше не было. Как и сбросов. Их не было уже слишком давно.
Запасные блоки для принтеров заканчивались. Боеприпасы таяли, но если так пойдёт дальше — придётся резать норму. Пару дронов недавно собрали буквально из остатков, один хайвер-байк встал в очередь на донорство, а может и на вечный прикол. Перекидывали ресурсы между юнитами, как воду в дырявых вёдрах. Всё держалось. Пока держалось.
Двадцатый год от основания колонии. Наверное, не худший — но точно и не лучший. Хотя, если быть честным, всё пошло наперекосяк ещё семь лет назад. С тех пор Ковчег не падал, не рушился — просто медленно шёл вниз, будто тянул за собой невидимый груз. Никаких катастроф, никаких прорывов. Всё ровно. Ровно в сторону выгорания.
Когда ушёл Егор. Его друг. Товарищ. Знаменосец Ковчега. И не вернулся.
Вместе с ним — его жена, Шёпот листвы, и ещё трое бойцов. Все трое — восходящие.
Вышли за хребет, по заданию Наблюдателя.
И пропали.
Почти двадцать лет назад их выбросили с Хельги, тоже ковчега, с орбитального аппарата Утопии.
И Гена помнил тот день, до деталей…
…очнулся уже на спуске.
Сквозь остекление фонаря — небо, тускло-золотистое, как выжатое из него солнце.
В просветах — десятки капсул, расползающихся по куполу неба.
Некоторые уже раскрывали парашюты, за ними — грузовые контейнеры, тяжёлые, бугристые.
Он успел заметить пиропатроны торможения — и взметнувшуюся пыль в точках приземления.
Он не понимал, кто он.
Но помнил, что делать.
Когда его капсула ударилась о землю, сработали амортизаторы. Тело дернуло, освещение мигнуло.
А потом — тишина.
Всё замерло. Твердь была реальна.
Он вышел из оцепенения. Не сразу. Паники не было.
Протоколы включились первыми… и автоматика, и свои собственные. Он не осознавал ситуации, но руки двигались, как будто жили своей жизнью. На бортовом съёмном планшете ткнул в мигающий красный прямоугольник инструкции…
Сбросил фонарь, вылез наружу.
Кругом — плоская равнина. Пыль. Трава. Синяя трава… океан синей травы. Ни души вокруг… и дерево… Дерево… ДЕРЕВО! !!
За хребтом, но видно отчётливо.
Громада. Светится. Ветви как лучи.
Занимает полнеба. Неестественное.
Потом.
Сейчас — работа.
Так… вскрыть грузовой отсек капсулы. Посадка была удачной, ничего не заклинило, створки разошлись мягко.
Маркировка… ага… андроид синтезированный охранный, «АСО-7В, серия…». Неважно, нет времени… шильдик.
— Прик. .. — пробормотал.
В голове что-то щёлкнуло… Прик… да, я тебя помню… я Нас помню…
Ощущение, будто в темноте загорелась лампочка — и тут же погасла.
Мысли ускользнули.
Он активировал синтетика голосовой командой. Тот зашевелился… встал… принял стойку… поводил головой из стороны в сторону, посмотрел на человека, присел и начал сам распаковывать оружие — энергетическую винтовку, модель “Лунное копьё”.
— Просканируй зону посадки. Займи оборону, — прохрипел он.
Открепил планшет от стенки капсулы.
Молча пробежал глазами список снаряжения:
Контейнер А-1: Хувер-байки — «Антилопа», «Гаруда»… багги — один разведывательный, один тактический, с усиленным приводом… дроны — один летающий, один наземный…
Сканеры, стабилизаторы, баллоны…
Ведёт пальцем дальше.
Каракурт. Бронетранспортёр. 2 ед.
Останавливается.
Хорошо…
Контейнер А-2: «Суворовы», броня «Магнус», термоодеяния… принтер, крипторы, инструменты, аптечные модули… схемы, энергоблоки, омни-браслеты…
Он продолжал действовать на автомате, по шагам, как ему вбивали в голову все годы его службы, которые он не осознавал, но ощущал нутром.
Сигнальные ракеты на сбор… красная… зелёная… красная… Сбор? .. Он даёт команду на сбор, значит он тот, кто принимает решение.
Красная полоса рассекла небо. Зелёная. Ещё одна. ..
— Прик, — позвал он.
В ответ — короткий доклад:
“Норма. Движение в пределах сканирования отсутствует. Обзор 360. ”
Синтетик занял позицию на крыше контейнера.
Гена торопился. Пальцы скользили по замкам. Он срывал упаковочные стяжки с каракурта, будто чувствовал затылком: время сжимается. Его плечи подрагивали, словно пытаясь успеть за биением сердца. Дыхание стало поверхностным — почти свист.
…вначале — низкий, вибрирующий гул. Потом — топот. Земля под ногами дрожала, будто вдалеке шёл древний танк.
Гена резко поднял голову. С востока поднималось облако пыли — сухой, красной, как истлевшая глина. Она накрывала равнину быстро, будто её кто-то выдыхал из пасти.
…успел. Последний щелчок — и каракурт готов к активной фазе.
Гена рванулся внутрь, хлопнув за собой внешнюю створку, и тут же уткнулся в пульт запуска.
Под ногами загудели приводы. Механизм ожил.
А снаружи приближалось нечто…
Из пыльной каши начали проявляться силуэты. Сначала — расплывчатые, но с каждой секундой всё отчётливее.
У Гены кольнуло в животе: это были животные… нет… всадники…
Что-то среднее между быком и человеком, как ожившая древняя гравюра. Бочкообразные туловища, тяжёлые, заросшие шерстью. Массивные рога, клочья шкуры, дубины, каменные наконечники на древках.
— Кентавры, мать вашу. .. — пробормотал он.
Но сам же понял: слишком неуклюжие для кентавров.
Скорее — бойни на ногах.
Они не просто чудовища. Они — сами по себе движущиеся мясорубки. Как будто вся их суть — убивать, крушить и разрывать.
Впереди вышел вожак. Гигант, чуть ли не вдвое выше остальных, с изогнутыми, как винт, рогами.
Его левая рука сделала медленное дугообразное движение — будто срезал невидимую волну в воздухе.
И тут это случилось.
Каракурт, весом с десяток тонн, дрогнул. Как будто невидимый таран из сжатого воздуха врезался в корпус.
Внутри всё звякнуло, приборы на миг мигнули. Гену качнуло в кресле. Где-то сбоку, с глухим металлическим хрустом, сорвало Прика с контейнера — он отлетел в сторону, катаясь по высокой сухой траве, как брошенный манекен.
Снаружи продолжали надвигаться. Молча. Только топот, низкое рычание и ритмичный гул, будто земля начинала собственную песню.
Прик вскочил. Его движения были неуклюжи — правая нога подламывалась, как будто что-то сбилось в приводе. Он бросился к контейнеру, вскочил на крышу, одним толчком одной ноги, перескочил на соседний. Сел на колено. Прицелился.
Гена зажал гашетку.
Орудие каракурта выдало очередь. Первый заряд попал прямо во впереди идущего громилу — того самого, что делал жест рукой.
Тело развернуло. Грудная клетка раскрылась, как пробитый бак, ноги подломились, туша покатилась в сторону, сминая траву.
На миг наступила пауза.
Но долго она не длилась. С флангов и с тыла двинулись другие. Некоторые начали обстрел — стрелы, дротики, даже крупные камни начали сыпаться на броню. Несколько ударов пришлись в заднюю створку — кабина глухо задребезжала.
Прик выстрелил.
Потом ещё.
И ещё.
Каракурт поддержал огонь. Гена работал по группе справа, не давая приблизиться. Падали крупные фигуры — выброшенные из движения. Некоторые ещё дёргались, кто-то катился по земле.
От тела к телу — не разбирая, кто был кто.
Воздух наполнился гарью с запахом пороха и крови.
Стадо сбилось.
Инициатива ушла. Они не бежали, но движение стало рассыпчатым, неуверенным.
Кто-то отступал, кто-то ещё целился — но ритм сбился.
Табун начинал разворачиваться.
Перелом наступил.
— — —
Лис забрался на скалу, что торчала над предгорьями, как обломанный зуб. Отсюда, с высоты, Ковчег открывался целиком — маленький, будто прилипший к краю светового круга молодого Игг-древа. Лис поправил ремень "Суворова" на плече, вытер пот со лба и прищурился, глядя вниз. Двадцать лет Ковчегу, а выглядит, будто ему все сто — потрёпанный, с латанными краями, но по-прежнему упрямо державшийся за жизнь.
"Бедненько, но чистенько", — подумал Лис. Так всегда говорил его отец. Посёлок внизу казался скромным и выцветшим, но аккуратным: крыши, огороды, редкие постройки — всё ещё стояло, пусть и подлатанное. Свет Игг-древа ложился на долину мягко, выхватывая не столько красоту, сколько упорядоченность и привычную, упорную заботу.
У подножия холма теснились жилища из копейника — серо-коричневые, с серебристыми прожилками на коре, будто кто-то пытался нарисовать звёзды на стволах. Крыши были крыты листьями жизнецвета: под светом Игг-древа они поблёскивали, словно запаянные в янтарь. Лис вспомнил, как в детстве бегал между этих домов, гоняя птенцов цезарей, пока их пёстрые перья не разлетались по ветру. Теперь цезарей держали в загонах из того же копейника — за ними нужен был уход.
Рядом с жилищами виднелся длинный барак — школа и детсад под одной крышей. Лис прищурился, глядя на окна, но никого не увидел. Наверное, урок. Он хорошо помнил, как сам сидел там: виртуальные тренажёры, архивы Хельги, учёные капсулы — всё это давало детям Ковчега образование, о котором местные из племен могли только мечтать. Тогда он знал наизусть карты Земли, хронику Утопии, коды колониальных протоколов. И хотел быть как отец — Знаменосцем, тем, кто несёт порядок. Теперь — только 'Суворов' за плечами и память, в которой голоса родителей звучали всё тише.
Выше по склону, на плато, виднелись три модуля с "Хельги" — штаб, склады и медком. Серые корпуса, потёртые, но всё ещё крепкие, казались чужими рядом с коперниковыми постройками. Туда вели две дороги, достаточно широкие для каракуртов — тяжёлых вездеходов, что могли забирать людей в случае общей эвакуации. Лис знал: если придёт край, поселенцы поднимутся сюда с машинами, забаррикадируются, и дороги перекроют. Именно для этого дядя Гена когда-то подвесил над ними валуны, закрепив их на канатах из липкого ореха. Один рывок — и камни рухнут, отрезая путь. Примитивно, но надёжно. Лис помнил, как помогал ставить эту систему ещё пацаном, под ворчание и тяжёлый взгляд, который не терпел возражений.
Геннадий Кромов, дядя Гена — Рикс Ковчега, бывший трибун Утопии и командир десантной когорты. Он был здесь с самого начала, выброшенный в Единство в том же сбросе капсул, что и отец Лиса. Они выживали вместе, и потому Лис с младенчества знал его руки — крепкие, шершавые, пахнущие металлом, потом и деревом. Он сидел у него на коленях, учился его глазами. "Строй держишь — живёшь. Нет — в Тёмные земли, " — фраза, которую Лис тогда принимал за игру. Теперь он знал: это не игра. Это закон, по которому выжил сам Гена — и которому пришлось научиться Лису.
С трёх сторон Ковчег был защищён: ров, вал и частокол из копейника, поверх которого натянута армированная проволока. На вышках дежурили бойцы с "Суворовыми", следя за подходами. Над лагерем по очереди курсировали два дрона: один — разведывательный, второй — боевой. Первый поддерживал вокс-канал — старую утопийскую сеть связи, заменившую колонистам и радиосвязь, и интернет. Через неё шли сигналы, координаты, записи, даже краткие сообщения между модулями. Второй дрон оставался в боевом режиме — для перехвата угроз.
А угрозой у Ковчега были тавры. Бочкообразные тела, рога, мохнатые торсы, дубины и дротики с каменными наконечниками — гибриды человека и зверя, живущие в каменном веке. Их никто не признавал, но все знали: если появится табун, считай, начинается беда. Лис слышал про них с малолетства. В Ковчеге тавры всплывали в разговорах часто — и на охотничьем складе, и возле ограды, и просто во время проверки оружия. Он помнил, как дядя Гена рассказывал о своём первом бое после выброса. Тогда ещё никто не знал, с кем столкнулись. Один из тавров — альфа, как позже поняли — взмахнул рукой, и каракурт дрогнул, будто его ударила невидимая волна. Гена потом говорил, что не понял, что это было: просто сработала какая-то древняя сила. Только позже они выяснили, что альфа-тавр был восходящим и использовал руну. Воздушный таран. Для Ковчега такие враги были непростыми. Очень непростыми.
Четвёртая сторона Ковчега упиралась в холмы, переходящие в горную гряду. Именно там шла добыча солнцекамня — полупрозрачного минерала, что впитывал дневной свет и хранил его, отдавая в темноте тёплым янтарным сиянием. Разработка шла вручную, аккуратно: камень легко трескался, и каждая удачная выемка ценилась. Колонисты обменивали его на цезарей, тауро и фермерские припасы у Народов Единства — свет в обмен на жизнь.
Глубже, в пещерах под склонами, в полутьме росли мяс-грибы — огромные наросты на сводах, красноватые на срезе, плотные, насыщенные белком. Их собирали ежедневно. Для Ковчега это был не деликатес — это был хлеб.
Я дома.
________________