Ковчег

Стоит здание. Незаметное, тихое. Оно не стремится привлечь внимание, не зовёт, не выделяется. Но если остановиться рядом, если дать себе паузу — оно начинает рассказывать. Не словами, не знаками, а просто своим присутствием.

Обшивка сбоку старая, с выцветшей за годы маркировкой. На углах — деревянные накладки, словно снятые с другого строения, из другого времени. Швы — каждый своего цвета, будто делали их в разное время и разными руками. Петли — не из одного комплекта, словно собраны из разных замыслов. Всё вместе похоже на дом, собранный из частей, принесённых из разных миров. В каждом из них строили по-своему, но всегда — руками.

Сложили его не по чертежу, а по памяти. Или, может быть, по ощущению. Будто кто-то просто знал, что это должно быть, и делал. Без схем, без вопросов, без расчёта. Просто собирал.

Крыша немного накренилась, но её подпёрли — не бросили. Где-то металл стал гладким от частых прикосновений, а где-то трещину затерли глиной. Симметрии нет, совершенства нет. Но в этом — что-то живое. В этом — след того, что прошло через смену времён, через циклы и распады, и всё же собралось здесь, в одном месте.

Если прислушаться, кажется, что каждая доска, каждый болт будто шепчет:
Меня не просили быть. Меня позволили быть.

Поначалу его даже не строили — просто собрали, чтобы было где остановиться. Первой была семья латиносов. Говорят, у них вера хранилась не в словах, а в жестах, в делах, в тишине, передающей смысл без объяснений. Потом к ним присоединились Раши. Они не спорили, не обсуждали. Делали рядом, так же молча. У каждого было своё — но вместе.

Сейчас к тем, кто начинал, присоединились их дети. Они не закладывали основание, не выбирали формы, но просто остались. Заботятся. Прибираются внутри. Обновляют рисунки, если те поблекли. Иногда добавляют новые. Не потому что нужно, а потому что не могут иначе. Без вопросов. Без слов.

На стенах — изображения. Некоторые чёткие, как будто нарисованы по памяти. Другие — наивные, грубые, будто рукой ребёнка. В каждом — лицо. Неизвестное, но важное. Глаза сами ищут его в пятнах цвета.

В углу — глиняная фигура. Слепленная просто, почти небрежно. Она похожа на женщину. Или на мать. Или на кого-то, чьё имя никто не помнит, но чьё присутствие всё ещё нужно. Лицо — почти без черт, складки сбиты. Но в ней есть что-то, что не даёт пройти мимо.

Их мало — тех, кто приходит и остаётся. Не просто заглянуть, а остаться и что-то подправить. Таких можно пересчитать по пальцам. Но они есть.

Никаких табличек. Никаких указателей. Кто-то проходит мимо, не замечая. Кто-то бросает взгляд. Единицы заходят внутрь.

Но здание стоит.
Потому что его построили.
И потому что ему дают быть.
И этого — достаточно.

--- --- ---

Вышла из модуля — и будто вдохнула пыль прямо в глаза.
Влажность внутри держится стабильно, температура ровная.
А тут — сушь, как будто воздух выжали сквозь фильтр.
Кожа мгновенно почувствовала перемену — как после укола, холодком, сухим и липким.
Щёки стянуло, как от недосыпа. Глаза начали чесаться. Даже в носу — будто песок.
Воздух будто жил своей жизнью — сухой, раздражающий, неестественно плотный.

Просто стою.
Не из-за усталости — скорее из-за привычки.
Ноги ещё идут, а внутренне — я стою.
Может, чтобы дать себе мгновение тишины. Или убедиться, что всё ещё на месте.
Или просто оторваться от мысли. Хотя бы на пару вдохов.
А мысли... уже идут. Без разрешения.
Ресурс. Гели. Расход.
Кому — сегодня, кому — уже не надо.
Кого вытянем, кого просто поддержим до конца.
Кого потеряем и как сказать об этом.

В медкоме всё пока держится.
Аппаратура стареет. Что-то тянем вручную, остальное — на грани.
Принтеры выдают искажения. Материалы почти на исходе.
Порой проще собрать руками, чем потом разбирать обломки напечатанного.
Да и руки… устают, но пока есть. Пока движутся.
Пока слушаются.

Гели... давно по норме.
Не как раньше — сколько нужно, столько и идёт.
Теперь всё по каплям.
Каждая ампула — как золото.
И скоро, похоже, даже норма станет роскошью.
Будем решать не по случаю, а по шансу.
И не потому что хочется — потому что больше нельзя иначе.

С обезболами — та же история.
Раньше я думала, как помочь — чем, в какой дозировке, с каким эффектом.
Сейчас вопрос другой: смогу ли вообще.
Иногда глаза сами ищут старые записи — как когда-то делали, кого вытягивали. Но всё — не так. И всё — не те.
Слишком много пустых строк в реестре.

Когда Шёпот Листвы была рядом, многое решалось иначе.
Нам не нужно было договариваться — всё происходило само.
Она приходила — и делала. Без лишних слов.
Не гналась за схемой. Просто чувствовала.
Знала, куда встать. Знала, что сказать. Иногда молчала — и этого было достаточно.

Иногда казалось, что человек вот-вот уйдёт.
Без реакции, на капле дыхания. А утром — он уже просит воды.
Не всегда. Но с ней это случалось гораздо чаще, и это невозможно было не заметить
И мне легче было не только работать — но и просто дышать.

Сейчас её нет. И всё на мне. Я тяну, как умею.
Но иногда ловлю себя на том, что жду её шагов. До сих пор.
Что надеюсь на шорох её одежды. На взгляд через плечо.
Но его нет. И больше не будет.

Пошла вдоль периметра. Пыль висела в воздухе, как старая паутина.
Шла — а мысли прыгали, перескакивали, крутились, как заевшая карусель.
Некоторые — старые. Некоторые — как будто не мои.
Как будто кто-то внутри — чужой и уставший — крутит этот барабан.

Свернула, по короткой — к себе, в своё личное пространство.
Мне по статусу полагается. Живу отдельно.
Да и не хотелось больше ночевать в медкоме. Слишком много тишины. Не той.
Тишина медкома стала звенящей. Она не лечит, она смотрит.
Как пустой коридор после эвакуации.

Гена обычно заходил сам. Без предупреждений. Без слов.
Просто появлялся — как будто всегда был здесь.
Не нужно было даже поднимать глаза — он уже стоял у двери. Или в углу. Или просто дышал рядом. Иногда даже не приходил — просто знал, когда лучше не приходить.

Сейчас его нет. Неделю. Может, чуть больше.

Ладно. Если что — зайду сама. Не в гордости дело.
Он мог быть занят. Совещания, Тинг, кулаки, шарды... Я знаю, что проблем хватает.

А может… Просто я стала другой. А он — тот же.

Волосы теперь короткие. Каре — проще. Не заплетаются в косу.
И суше, и быстрее — и никаких замков на шее, как раньше.

А раньше... раньше были длинные. Русые, тяжёлые.
Он шутил тогда:
— Варвара, краса, длинная коса.
Я спрашивала:
— Ты сам придумал?
— Нет, народное. Из тех времён, когда динозавры ещё вылуплялись яйцами, а мамонты были лысыми.

Тогда я смеялась. Теперь просто вспоминаю.
Иногда эти слова возвращаются сами — будто из другого фильма, где играла не я.

Сейчас лоб с двумя линиями. Височные пряди с проседью.
Форма сидит иначе. Спина держится, но не всегда хочет.
Кожа тоньше. Взгляд — глубже, но медленнее.
Я не страдаю от этого. Просто фиксирую.
Женщина остаётся женщиной.
Даже если в этом никто не признаётся. Даже если я — не говорю.
А иногда — именно потому, что молчу.

Узкая дорожка уводила от плато, между валунов, вдоль среза скалы.
Под ногами — тяжелая пыль, то ли сухой песок, скрипящий, как затылок в ночной смене. Все это оседало на ботинки. Ветер был слабый, но настойчивый.

За поворотом дорога резко сдвинулась вбок — и пейзаж раскрылся.
Поселение раскинулось ниже — теплицы, бунгало, ветряки, загоны.
А дальше — небольшое кладбище.

Ровный склон. Каменные метки. Ничего формального. Всё — руками.
Здесь прощались и молчали — по-честному. Молчать тоже можно по разному.

И рядом с ним — здание. Не склад. Не капсула.
Как будто что-то, что не входит в планировку.
Что-то, что не считается нужным — но не мешает.

Невысокое, чуть скошенное.
Ставни несимметричные. На крыше — два типа покрытия.
Я прищурилась.

Кто-то делал это сам. Не по задаче. Не по приказу.
Просто… делал. Не для галочки. Не на показ. А чтобы оно было.

Я не знаю, зачем. Но знаю, что это было не случайно.
Почти всё настоящее никогда не случайно.

Задержала взгляд.

Люди иногда делают то, что не вписывается.
Не в систему. Не в рациональность. И не в рутинные схемы.

Тратят своё время, сбернденря, остатки сил.
Не за выгоду. Не за благодарность.
Просто — потому что… И, может быть, этого — достаточно.

Я это знаю. Но не понимаю. Меня учили разбираться в крови, в тканях, в прогнозах.
А в этом…

Я просто стою. И смотрю вниз. На кладбище. И на здание, которое никто не просил быть. Но которому кто-то — позволил…

… Сначала я увидела не дом, а куст сиропника. Наша местная амброзия.

Широкий, с синими листьями и алыми цветами — как будто притворялся кустом, а на самом деле ждал. В просвете между его ветвями показался угол веранды. Потом — кресло. Он сидел в нём.

Сначала я решила, что ошиблась.
Просто фигура. Просто спина. В тени. В тишине..

Сердце сбилось на полшага. Не резко. Не тревожно. Просто... заметно.

Я остановилась. Неосознанно. Шаг — замер.

Он сидел в плетёном кресле, откинувшись, как будто наконец отпустил спину.
Руки — на подлокотниках. Голова слегка наклонена, будто в полудрёме.
Никакого напряжения. Но и никакой слабости.

Он выглядел... по правде хорошо. Даже сейчас. Даже вот так — просто сидя.

Русые волосы, коротко подстриженные, с небольшой седой полосой у виска.
Лоб с морщинами — но не уставший.
Просто прожитый.

Шея — крепкая. Плечи широкие. Фигура — та же, что и раньше.
Тело не обвисло, не сломалось. Оно держалось. Монолит.

Гена был таким всегда. Даже когда молчал, даже когда спорил.
Он был... основой.

Сейчас — просто сидел. Не командовал. Не вмешивался.
Просто сидел у моего дома. Я почувствовала, как к горлу подступает что-то непрошеное.

Что с тобой, Варя?

Всё же было понятно.
Встречи, разговоры, физиология — всё по делу.
Всё по-взрослому. По-равному.
Без романтики. Без намёков. Без игры.

А сейчас — почему это?
Почему щемит, почему хочется подойти тише?
Почему в нём вдруг появилось... что-то своё?

Я смотрела — и чувствовала, как поднимается старое.
Не боль. Не сожаление. А разница.

Он почти не изменился. Я — да.

Я вспомнила, как шла, как думала о себе. О волосах. О шутке. О возрасте.

И теперь — чувствовала это рядом.

Он — восходящий. Стареет по-другому. Живёт дольше. Держит форму.

А я — просто человек. Просто Варя.

И всё, что между нами было... Может, уже не такое равное, как казалось.

Я стояла, не двигаясь. И просто смотрела. Чтобы дать себе время — почувствовать это.
И не отвернуться.

Варя шагнула к двери. Поднялась по ступенькам, толкнула створку. Задержалась на пороге. Оставила дверь открытой. И вошла внутрь...

И там, внутри себя, вся дрожа, подумала: Вот так со мной всегда. Тут — трепещу, а снаружи — только колкость слов. Надеюсь, что хоть жесты меня выдают...

… у них это всегда случалось без слов.

Просто в какой-то момент они оказывались рядом.

Слишком рядом. Потом — кожа. Её запах.

Потом — дыхание. Потом — всё. Без слов.

Им не нужны были слова…

Было светло.
Не ярко — так, как бывает на рассвете или в сумерках... когда всё уже случилось.

Простыня сползла к ногам. Они лежали близко. Её нога под его бедром. Его рука на её спине.

Где-то под потолком крутился вентилятор.

Варя спала на животе, лицом вбок. Дышала ровно. Одна ладонь — под щекой.

Он не спал. Смотрел. Провёл пальцами по её волосам. Короткие.

Она шевельнулась. Подтянула плечо, немного завернулась. Открыла глаза.

Ничего не сказала. Просто смотрела...

Он чуть повернул голову. Сказал спокойно, почти шёпотом:
— Проснулась? Тогда слушай. Только... не перебивай.

Она чуть кивнула. Или, может, просто не отвернулась.

— Я хочу, чтоб ты стала Восходящей.
У меня есть гвоздь. Мой личный. Это не имущество колонии.
Рикс Народа Леса дал мне его ещё тогда, двадцать лет назад.
Ну ты же помнишь, что Шёпот Листвы его племянница
и мы с Егором вытащили её из плена изгоев.

Он тогда дал мне его для... того, чтобы убедиться,
что их дети, что её дети, станут Восходящими,
что её ребёнок станет Восходящим.

Но Лис заслужил по праву это звание в любом случае,
и поэтому мы потратили на его Восхождение гвоздь Ковчега,
а этот — мой, до сих пор у меня.

Гена замолчал. В воздухе повисла пауза.
Варя тоже молчала.

Потом она слегка привстала — так, чтобы было видно его лицо.
Заглянула ему в глаза и спокойно спросила:

— Гена...
Мне кажется, что это — чуть-чуть больше, чем просто гвоздь.
Даже если это гвоздь Восходящего.
Или мне это кажется, Гена?

Гена привстал над ней, опираясь на локоть. Его ладони обхватили её лицо — осторожно, как будто он держал воду, не желая расплескать.

Он поцеловал её в кончик носа.
Потом — в уголок губ.

Он двигался вниз.
Губы касались подбородка, шеи, ямочки у ключицы.

Когда он дошёл до её набухших сосков, она тихо выдохнула, не открывая глаз.

Он задержался там губами.
Пальцы… его пальцы...
Она поддалась к нему всем телом, когда почувствовала его прикосновения — у себя, на нежной коже между бедер...

Потом снова были скомканные простыни. И вентилятор под потолком, гонящий прохладу.

Она едва касалась кожи, пытаясь остудить разгорячённые тела.

Варя прильнула к нему, провела пальцами по ключице, поднялась выше — и, не удержавшись, прикусила мочку уха.

— Хорошо, — прошептала она. — Я согласна.
Но только если в комплекте к первому я стану безраздельной обладательницей второго.
Того, который побольше...

Гена хмыкнул.
— Знал я, что вы, пластырные королевы, народ своеобразный…
Взяла — и мимоходом все мои чувства конвертировала в бытовые инструменты.
— Гена — пневмомолоток.

Гена усмехнулся.
Варя прыснула, не сдерживаясь.

Он наклонился ближе, губы почти касались её щеки.
...
— Обладательницей, значит?.. — прошептал он, прижимаясь лбом к её виску.
— Тогда держи покрепче.

--- --- ---

Дон Тизон — официально Рауль Эстебан Рейес, в узком кругу известный как Брови — медленно ходил по модулю, куря одну за другой сигареты из собственных запасов. В помещении стоял плотный запах табака, осевший на панелях и потолке. Вентиляция едва справлялась, хотя посторонний посетитель вряд ли согласился бы с подобной формулировкой. Брови был заядлым любителем пыхтеть без перерыва. Он несомненно предпочёл бы сигары, но в этой жизни подобное удовольствие больше было недоступно. Приходилось довольствоваться тем, что находилось в стандартном наборе колониста.

Модуль был стандартный — один из тех, что собирали из готовых секций сразу после высадки. Металл, композит, пустые стены. Но даже эту коробку Брови сумел пометить своим : в углу висела гравюра женского образа, отпечатанная на принтере и вставленная в грубую рамку. На полке стоял вырезанный из местного дерева бык — угловатый, тяжёлый, с обломанным рогом. Но главным экспонатом был висевший над его столом крупный череп найт-волка с шестью пустыми глазницами. Брови задумывался сменить его на череп альфа-таурега, но пока оказии не выпадало. Показной роскоши не было — Дон Тизон был практичным человеком. А ещё он умел артистично двигать бровями. Нестриженные, чёрные, густые — они жили своей жизнью. Это зрелище почти всегда вызывало улыбки у посторонних. Вернее улыбку, потому что следующей уже не суждено было случится, так как первая не уступала место, превращаясь в застывшую, холодную гримасу.

Его уверенность не была бравадой. Он двигался спокойно, размеренно. Как человек, который не торопится, потому что всё уже под контролем. Здесь он добился всего сам — не шумом, не криками, не чужими заслугами. Он знал, как работает власть. И знал, как в неё входить.

Рауль Эстебан Рейес родился в бедной семье, в самом сердце коммуны 13. Он был младшим в большой семье, и старшие братья и сёстры давно вплелись в местный криминал — иначе в тех кварталах просто не выживали. Там не выбирали между добром и злом — выбирали между тем, кто на вершине, и тем, кто под плитой. Преступность не была отклонением, она была нормой. Впитывалась с детства — как речь, как походка, как взгляд. Естественно, Рауль вошёл в эту среду с первых шагов.

Когда он начал взрослеть, многое стало ясно. Вариантов было два: сесть надолго или закончить на улице с простреленной грудью. Рауль выбрал третий путь. Не потому что испугался, а потому что умел считать ходы. Природный ум, холодный, сдержанный, без лишних жестов — вот его оружие. Он не пытался вырваться из среды — он решил подняться в ней иначе. Не кулаком, а головой. Он знал те же правила, говорил тем же языком, но мыслил шире. Там, где другие давили силой, он строил игру в долгую. Сначала его заметили мелкие уличные боссы. Потом — те, кто стоял выше. Он не подавлял — он убеждал. Слушал. Акцентировал. В какой-то момент он предложил им нечто конкретное: вложиться в него как в политика — вырастить, обучить, выдвинуть. А потом, когда он окажется наверху, он будет представлять интересы организации. Не на словах — делом. Он не притворялся — шёл от своей среды и ради неё. Ему дали зелёный свет.

Он выбрал профиль — управление, социология, моделирование власти и поведения масс. Учился не для галочки — вникал, работал. Оценки были высокими, дисциплина — жёсткой. Он не подвёл.

Но улица редко даёт достроить до конца. Начался конфликт — серьёзный, между его покровителями и другими силами. Всё шло к войне. Рауль понял: если останется — его втянут. А это уже не игра. Он выбрал путь, который давал шанс выжить.

На бумаге он был чист. Детские эпизоды остались в прошлом, официально — ни тяжёлых статей, ни судимостей. Его досье выглядело идеально: образование, высокий уровень адаптации, сильные показатели по психоморальным тестам. Специализация — управление в замкнутых структурах. Этого хватило. Так он оказался на борту Ковчега.

На момент событий он был вторым человеком в колонии ShardNest. Название переводилось с языка Утопии как «Гнездо Осколков». Возможно, потому что сама колония собиралась из тех, кого выбросила Хельга — случайных, потерянных, раскиданных. А может — потому что никакая сила, даже в таком месте, не могла по-настоящему соединить этих людей. Осколки оставались осколками. Каждый — со своим острым краем, со своей болью, со своей целью. И всегда — с человеческим эго, которое, когда возбуждалось, становилось выше любой идеи общего выживания.

Формально Шард считался единой колонией. Но по факту в нём существовало два центра силы. Всё свелось к нациям, привычным связям, культурному коду. Латиноамериканскую часть возглавлял Тизон. Азиатскую — человек по имени Ноль.

О прошлом Ноля ходили слухи. Кто-то говорил, что он был связан с разведкой Утопии. Кто-то — что работал на теневые структуры, устранял неугодных, перекраивал власть из тени. Были и те, кто утверждал, что его руки по локоть в крови — не только по приказу, но и по велению сердца. Что из этого правда, а что — только страх, сказать сложно.

Противостояние началось задолго до прихода Тизона. Первые циклы смены власти сопровождались прямыми стычками. Каждая сторона пыталась захватить контроль силой. После затяжного периода перетягивания каната, было заключено соглашение: власть передаётся по очереди — один цикл управляют одни, следующий — другие. Всё зафиксировано письменно и признаётся обеими сторонами. Фракция, получающая власть, выплачивает компенсацию уступающей стороне.

Сейчас у власти находился Ноль — представитель азиатской фракции. Его назначение утверждали на тинге, и чтобы не было конфликта, его сторона перевела латиноамериканцам компенсацию. Не на словах, а в твёрдом эквиваленте: в этот раз юто была солянка, всего по немногу... звёздные монеты, гвозди восходящих и нескольких рун серебра и бронзы. Размеры компенсации обговаривались и устанавливались непосредственно перед Тингом, в зависимости от тучности цикла, а именно, количества подобранных капсул, заданий наблюдателя и общей обстановки вокруг колонии. Так сохранялся порядок — формальный и удобный, и пока обе стороны соблюдали правила, сохранялся и шаткий мир.

Раздался короткий, почти безэмоциональный сигнал интеркома. Брови даже не поднял головы. Пальцы привычно нащупали кнопку под столом. С характерным шипением створки разошлись в стороны.

В помещение вошёл человек.

Невысокий, среднего роста, щуплый, будто подсушенный временем и страхами. Его шаг был осторожен, взгляд — отрывист, почти испуган. И сразу — реакция.

Турель, вмонтированная в потолок, ожила. Тихий механический вздох, поворот модулей, и вот уже два коротких ствола с лёгким жужжанием наводятся прямо на него. Красный глаз злобно мигнул, как будто говорил: «тебе сюда точно надо, кролик?»

Референт Дона Тизона по кличке «Скребло» рефлекторно втянул голову в плечи, будто пытался нырнуть внутрь собственного позвоночника. Не в первый раз. Не в сотый. Он знал эту турель. Слишком хорошо.

Однажды — он до сих пор не мог забыть — она сработала не на предупреждение, а на отсечение. Какой-то один из посетителей, опоздал на встречу, да ещё по какой-то идиотской причине, не встал в скан зону, хотя достоверные слухи утверждают, что несчастный, просто не оказал достаточной почтительности бровям Дона Тизона. Турель не стала вникать. Щелчок, трёхдольный выстрел — и человека не стало. Только окровавленные ботинки остались стоять, как два символа неудачного визита. Всё остальное она превратила в фарш. Ловко, без лишнего шума, как мясной чоппер в старой лавке: вжик — и готово. Потом ещё пару часов оттирали стены и потолок. Краска до сих пор казалась с лёгким розоватым оттенком — во всяком случае, Скреблу именно так виделось.

С тех пор каждый визит сюда сопровождался у него внутренней мантрой: не кашляй, не чихай, не шевелись — и, может быть, доживёшь до ужина.

Он сглотнул, не поднимая взгляда, и направился к столу.

Брови всё так же не поднял головы.

Скребло чуть переминался на месте, потирая ладони.

— С авантпостов пришла отметка, дон, — начал он, стараясь не заикаться. — Аварийный выброс. Хельга. Подтверждено — четыре капсулы. Возможно, пятая... но та пока не точна.

Брови задвигались...Дон Тизон не ответил. Медленно затянулся, выпустил кольцо дыма в потолок. Скребло среагировал лёгким наклоном головы — привычка, будто ловит одобрение.

— Где? — глухо пробормотал Тизон, не глядя на него.

— Далеко. Если на тауро — почти два дня пути. Если на ховербайках — меньше суток.

Брови снова затянулся. Медленно. Дым шёл вбок, щекотал ему щёку. Он смотрел сквозь него, как сквозь стекло.

— Четыре... пять, говоришь, — повторил он тихо.

Пауза. Стук пепла о край пепельницы.

— Одно Копьё, — наконец сказал Брови. — Усиленное. Шестеро. Трое на ховерах вперёд. Остальные — на таурах. Пусть свободных тауров возьмут. Один дрон-разведчик для поддержки VOX-канала. Без лишнего шума.

Он докуривал почти до фильтра. Потом выдал:

— Так, так и будет. Потому что если тауреги уже на локации — мы ничего сделать не сможем. Пусть на рожон не лезут. Осмотрятся аккуратненько — и сразу назад, в Шард. Если таурегов нет, то пусть ищут, подбирают, кого найдут, имущество — всё, что могут... ценное, потом по возможности, если все будет тихо и много хабара не влезит, пусть сообщат, вышлем грузчиков на встречу.

Скребло утвердительно кивнул, вытащил из внутреннего кармана тонкий планшет — скорее по привычке, чем по необходимости. Он не писал, просто держал его в руках, делая вид, что фиксирует приказ. Кивнул ещё раз, аккуратно, не слишком резко.

— Всё понял, дон. Прямо сейчас, дон. Передам как есть.

Тизон не ответил. Он уже смотрел в окно. Дым повис в воздухе.

Скребло уже разворачивался, делая шаг к створкам, когда за спиной прозвучал голос:

— А узкоглазые? Они тоже получили эту информацию?

Он замер, как будто что-то в спине закололо. Повернулся не сразу. Лишь потом, чуть обернув голову через плечо, ответил:

— Вряд ли, дон. Вы же знаете — это наше направление. Там только наши авантпосты. У них — другой сектор. Смотрят в другую сторону. Я... я до конца не уверен, но... вряд ли.

Брови задвигались в танце кукольных человечков. Тизон затянулся. Выпустил одно кольцо. Потом другое. Они медленно поползли к потолку, растворяясь в тусклом свете.

Брови остановились... Дон Тизон кивнул — почти незаметно — и махнул рукой, даже не глядя.

Скребло понял. Быстро шагнул к двери, стараясь не цокать каблуками.

По коридору шёл мужик под два метра ростом. Не скульптура, не биомодуль — просто здоровенный хрен, с которым лучше не сталкиваться плечом.
Руки — как две кувалды. Шея — как у таурега. А лицо — спокойное. Но только пока никто не врёт, не тупит и не лезет с умными фразами.

Звали его Ломо. Просто Ломо. Фамилию он сам, возможно, уже забыл. Остальные — давно. Во фракции он был вторым. Не по должности, не по списку — просто все так знали.
Если Брови сидел — Ломо стоял за спиной.
Если Брови говорил — Ломо слушал.
Если Брови молчал — Ломо смотрел.
А если надо было сделать... ну, ты понял.

С Хельги они упали в одном выбросе. Не в одну капсулу — в одну кучу, как мясо с полки. Кто-то выжил, кто-то — нет. Ломо выжил. Брови тоже. А потом как-то так получилось, что один шёл первым, второй — рядом.

Брови тогда посмотрел на Ломо и сразу понял: это таран. Без треска, без соплей. Сказал — ударил. Ударил — нет проблемы. Такого рядом держать — не слабость, а гарантия.
А Ломо понял другое: этот мужик не визжит, не суетится, не дёргает поводья попусту. Думает. Смотрит. Делит поровну — и не врёт. Такому можно подставить спину. Если не дурак.

С тех пор так и пошло. Один — голова. Второй — шея и плечи. Делили хабар честно: сначала Брови, потом сразу Ломо. Почти поровну. Потому что дон Тизон знал: преданность не строится на присяге. Она строится на уважении. А уважение — только на деле.

Подходя к шлюзовой двери дона Тизона, Ломо задумался о своём статусе Восходящего.

Он — серебро. Брови сдержал слово.

Когда узкоглазые на последнем Тинге отдали откупные за место Рикса, тот передал ему недостающие звёздные монеты и руны. Этого хватило, чтобы вскочить на следующую ступень.

По факту — номинально.

Скрижаль теперь держала 64 слота. Цифра серьёзная, вес чувствуется. Но по сути — он всё ещё бронза. Уверенная, выстраданная, но бронза.

Если по-честному — билд кривой.

Ломо и сам это знал. Он себе не враг.

Считать, выстраивать, комбинировать — не его. От таких заморочек у него начинала ныть правая сторона челюсти — старая травма, дающая о себе знать, когда мозги перегреваются.

Зато с телом был порядок. Всё, что связано с силой, с ударом, с рефлексом — он прокачал как надо.
Он мог сбить взрослого тауро прямым кулаком — не броском, не заломом. Просто шаг — и удар.

Весь билд он тащил через Атрибут Тела. Поднял до бронзы, потом протащил дальше, к серебру.
По факту он мутировал далеко за пределы человеческих, физических ограничений.
Сухожилия укоротились. Мышцы легли глубже. Кости уплотнились. Грудная клетка ушла вширь.
Даже пальцы стали другими — грубые, широкие, с короткими ногтями. Кулак собирался в камень.

А поверх этого — Звериная Мощь. Серебряная руна, его единственная.
Когда он тратил звёздную кровь, она включалась — и всё, что было до этого, усиливалось вдвое.
Рывок, удар, прыжок — всё шло на пределе. И недолго. Но, как правило, этого хватало.
Хватало, чтобы выйти победителем из почти любой схватки в ближнем бою.
Если Ломо прорвался на дистанцию ближнего боя — он ломал людей, как сухую солому.

У Ломо была ещё одна фишка, которую он старался без нужды не использовать.
Руна Пылающих Рук. Бронзовая.
Руки вспыхивали и горели, и при горении давали огромную температуру, как раскалённый металл.
Всё, чего они касались, сгорало практически дотла.

Он ткнул в кнопку интеркома пальцем, под которым она спряталась, как булавочная головка.

— Брови. Это я.

Щелчок. Двери разошлись в стороны.

Турель под потолком сразу повернулась на вошедшего.

Ломо даже не глянул.

Перешёл кабинет в несколько шагов, подошёл к столу,

загреб пятернёй ближайший стул, развернул его спинкой вперёд,

сел, широко расставив колени.

Стул под ним заскрипел, будто собирался сдаться.

Дон Тизон поднял голову, посмотрел на Ломо, потом на стул — и скривился.

— Дюймовочка, чего приперся? Говори.

Ломо хмыкнул.

— Я предлагаю…

— Нет. Я ничего не предлагаю. Это не моё дело предлагать.

— Давай, говори. Кто пойдёт?

Брови у дона Тизона задвигались, словно спорили друг с другом.

Он затянулся, выпустил дым — кольцами, ровными, будто из старого паровоза.

— Мохо пусть.

Пауза.

— Последний шанс. Всё косяки в последнее время.

Он кивнул.

— Ставь. Пусть идёт.

Ломо кивнул в ответ.

Поднял стул, вернул его туда, где стоял.

И вышел.