Ковчег

Модуль был утопийским. Когда-то — часть складского сектора: ангар среднего класса, рассчитанный на автономное хранение и закрытый доступ. Такие конструкции проектировали как неприступные капсулы — с автономной подачей кислорода, защитой от внешнего звукового давления и устойчивостью к физическому импакту. — Теперь это был его дом.

Миямото Рэн — Ноль — не жил в роскоши, но и не ютился. Пространство было открытым, с высокими потолками, мягким светом и тишиной, которую чувствовали не ушами — спиной. Все прямые линии исчезли. Гладкие стены были затянуты тканью, вместо пола — переплетение матов, подушек и плотных покрывал. Вместо перегородок — экраны, собранные по образцу старых японских ширм. Турели под потолком оставались на своих местах, но каждая была закрыта резным кожухом с вырезами — узоры не мешали прицелу, но скрывали сталь.

Он создал из модуля личное пространство с ритуалом, где безопасность была частью фона, а не поводом для разговора. Даже постель здесь была не местом, а состоянием — разложенная зона у дальней стены, покрытая тонким матом, усыпанная крупными подушками.

Он лежал на спине. Тело расслаблено, дыхание ровное, глаза прикрыты. Но само положение не было сном — это было принятое спокойствие, редкое, дозированное.

Выше среднего роста. Азиат — но с телом, которое не оставляло сомнений: мышцы были рельефные, чётко очерченные, без излишеств, без показухи. Ни грамма лишнего — всё работало на движение. Плечи, грудная клетка, руки — всё было собрано, вытянуто, как у хищника, который не демонстрирует силу, но показывает её просто тем, как лежит. Вены, сухожилия, продольные линии шли от шеи к животу, всё видно даже в покое. Это был не массив. Это был функционал. Как будто тело вырастили не для веса — а для точности. И в этом было что-то кошачье: гибкость, угроза, абсолютная тишина.

На левом плече, ближе к переднему краю дельтовидной мышцы, под кожей виднелся вживлённый сегмент — овальное затемнение. Кожа над ним была плотнее, чуть темнее, с тонкой сеткой подкожных линий — что-то среднее между сосудами и имплантными направляющими. Вблизи можно было заметить едва различимую пульсацию — не дыхание, не сердцебиение, а свой, отдельный ритм. Это был Куран.

По бокам от него — два женских тела. Обе обнажены. Обе расслаблены. Но по-разному.

Одна — вытянута вдоль него, лежала ближе, почти параллельно. Бедро перекинуто через его таз, ладонь — на груди, по центру. Тело стройное, утончённо- точенное, но не хрупкое. Создавалось впечатление, что она не просто обнимала... она фиксировала. Контакт между ними — не как у влюблённых, но как у тех, чья ладонь знает своё место. Полная включённость, без театра.

Вторая — полусогнута, свернулась в полумесяц вокруг его правого бока. Голова ближе к его плечу, грудь касается рёбер, живот прижат сбоку. Одна нога поджата, вторая вытянута. Её ладонь лежит на его животе — в нижней его части, под выпирающей пуговочкой пупка. Не в захвате, не в просьбе — просто лежит, будто там ей комфортнее всего. Она не прижалась — она втекла. Как кошка. Как жидкость. Как опасная мягкость, от которой не хочется отходить.

Они не соперничали. Они были двумя полюсами одного человека.

Ту, что лежала слева — прижимающуюся к нему всем телом, обнявшую его бёдрами — звали Сэй. Стройная и гибкая, но с налитой, упругой грудью, которую венчали розовые, казавшиеся слегка припухшими соски. Кожа — светлая, гладкая, с ровным оттенком.

Волосы — окрашенный блонд, с вплетёнными фиолетовыми и бирюзовыми прядями. Сейчас они были растрёпаны, тонкие пряди прилипли к вискам, щеке, цеплялись за подушку — но даже так в них оставалось что-то нарочито молодое. Это был не просто стиль — это был способ вытащить наружу своё внутреннее молодое “я”. Она не пряталась за возраст — она играла им. Как будто бросала вызов не другим, а времени.

На пояснице — татуировка: цветок, похожий на пион. Не модная абстракция, не девочкин каприз. Пышный, распустившийся, с лепестками, сходящими к центру, как будто втягивающими взгляд внутрь. Контур уходил вниз — в тот изгиб, где мягкая, тёплая глубина начинала свою впадину. Это было похоже на символ силы и страсти, скрытый под слоем изящества. Он не кричал — но его невозможно было не заметить. Даже в одежде он иногда проявлялся — при наклоне, движении, повороте. Это не было случайностью. Это было напоминанием.

С другой стороны лежала Цуки. Не вытянутая — свернувшаяся. Полукругом, как будто тело само знало, где его место. Голова ближе к его плечу, шея вытянута, подбородок опущен. Грудь касалась рёбер, живот — прижимался сбоку. Одна нога поджата, вторая — вытянута вдоль его бедра. Пятка цеплялась за его лодыжку. Она не прижималась — она втекала. Как кошка. Как тёплая влага. Как инстинкт, который давно стал привычкой. Её кожа была темнее, с мягким бархатным тоном. Тёмные волосы расползлись по подушке, закрывая часть её лица и шею. Глаза были прикрыты — будто спала. Но под этой дремой теплилось нечто. Не взгляд — а тихая, готовая проснуться страсть. Грудь — небольшая, но острая, с тёмными сосками. Живот плоский. Бёдра — гибкие, не тяжёлые. Она казалась меньше, тоньше, но в этом теле чувствовался жар. Когда он просыпался — он был неотвратим. Её ладонь лежала низко, под его пупком — на границе. Между просто касанием и тем, что начиналось чуть ниже. Пальцы были расслаблены, но вся кисть будто знала: ещё чуть-чуть — и она будет обладать самым сокровенным.

Цуки была моложе. У неё не было татуировки со смыслом, не связи с её мужчиной через имплант. Но она ни в чём подобном не нуждалась. Она не нуждалась в притягивании чужих взглядов. Она просто знала: стоит отпустить свою природную сексуальность — и всё вокруг менялось. Мир становился мягче, горячее, текучее. Она не вела себя как центр — но становилась им. Как звезда, которая не зовёт, но держит. И всё, что рядом, само входило в орбиту. Потому что иначе было невозможно.

Вся она — от пальцев ног до губ — была создана для желания. Не только для мужского. Для любого. Для взгляда. Для прикосновения. Для страстной сцепки. Она не строила из себя ничего. Когда Сэй могла быть рациональной, расчётливой — Цуки просто стягивала с себя всё: и одежду, и маску, и сдержанность. Её грудь — небольшая, но острая, с тёмными сосками, большими, круглыми, дерзкими, будто глазеющими вверх и слегка в разные стороны. Её движения — текучие, как будто она не шла, а текла. И когда она отпускала своё желание наружу — её хотели оба. Те, кто лежали рядом. Без борьбы. Без очереди. Просто — хотели.

В рутине и повседневных вещах Сэй шла второй — сразу после него.
Она умела держать порядок, тянуть на себе нагрузку, фильтровать хаос.
Но когда дело касалось близости, желания, прикосновений —
Центр был один. И все трое это знали.

Раздался короткий сигнал интеркома — негромкий, едва выше фона.
Рэн не дёрнулся. Только открыл глаза.

На стенном экране, встроенном в одну из панелей у входа, высветился силуэт — мужской, азиатский, с коротко остриженными висками и прямой линией подбородка.
На экране мигнул запрос допуска. Без слов.
— Разрешаю. — голос Рэна прозвучал спокойно, не громко, почти лениво.
Засветился допуск, щёлкнул механизм шлюза.

Обе женщины даже не пошевелились. Только чуть повернули головы в сторону — синхронно, будто что-то уловили запахом.
Ноль тоже не изменил положения. Он просто смотрел — как хозяин, который знает, кто вошёл, ещё до того, как тот появится.
Дверь модуля отъехала в сторону.

Внутрь шагнул мужчина — в сером комбинезоне с коротким стоячим воротом, изношенном, но чистом.

Он был сухощав, с прямой осанкой и резкими чертами. Лицо спокойное, но не нейтральное — взгляд точный, чуть прищуренный, как у человека, который не просто смотрит, а сравнивает.
Он сделал короткий поклон — не театральный, но чёткий, с лёгким наклоном головы.
Затем медленно опустил глаза и чуть развёл руки — не в поклоне, а в знаке уважения.
Задержался, выждал, как положено, и только потом произнёс:
— Сэнсэй
— Говори, — ответил Ноль.
— Зафиксирован сброс, — начал Зен. — Латиносы засекли первыми. Их аванпост.
— Через наших крыс мы получили, что они думают — четыре, возможно пять капсул.
— Двигаются усиленным копьём. Трое — на ховерах.
— Позади — трое на Таурах. Включая запасных.

Цуки приподнялась, не меняя позы. Подушка сдвинулась под её грудью. Она не перебивала, просто слушала.
Сэй подняла глаза, но не двигалась. В ней была настороженность, но без суеты. Они обе уже знали — это что-то важное.

Ноль спросил:
— Кто ведёт?
— Мохо, — ответил Зен. — Уже выдвинулись.
— Подтверждено?
— Всё перепроверено. Совпадения по двум каналам.
— Источник чистый. Достоверность высокая.
Пауза.
— Принято, — сказал Ноль.

Зен поклонился и вышел.

Шлюз за спиной Зена закрылся с глухим щелчком.
В модуле снова стало тихо. Под потолком гудел вентилятор, дарящий помещению редкую, но желанную прохладу.

Ноль встал.
Как был — нагой, без спешки.
Он двинулся через помещение — по диагонали, к дальней стене, где за тканью скрывался встроенный криптор.

Он шёл босиком по покрытию. Пол в модуле был застелен мягкими переплетёнными матами. Поверх — плотная ткань, местами складками, местами гладкая. Шаги не отдавались звуком, но движения было видно.

Мышцы под кожей перекатывались легко. Тело было как будто вылеплено из гибкой, живой энергии.
Никакого позёрства — только грация и естественная красота движений.
Обе женщины не могли отвести взгляда от идеально сложенных ягодиц — мышцы гармонично и соблазнительно сокращались с каждым его шагом.

У стены он остановился и опустился, подогнув одну ногу под себя.
Коснулся пальцами панели криптора и достал оттуда свёрток.

Он вернулся к ложу и остановился перед Цуки.
Она сидела на краю, чуть развёрнутая, с опорой на одну ладонь. Вторая — свободно лежала на бедре. Крупные тёмные соски, посматривая с вызовом, продолжали дразнить окружаюший мир, своей подчеркнутой упругостью и обнаженностью.
В её позе была мягкость, в теле — такая притягательность, к которой хотелось немедленно прикоснуться.
Он наклонился к ней. Одной рукой взял лицо, откинул прядь со щеки, поцеловал.
Во второй руке всё ещё держал свёрток.

— Ты всё слышала? — тихо спросил он.
— Да, — ответила Цуки.
— Тогда так.
— Отнеси нож Идзуну и Мэй Шен.
— Передай им всё, что говорил Зен. Слово в слово.
— Никто из тех шестерых не должен уйти. Ни один.
— Всё должно быть сделано по-тихому и чисто.
— На месте пусть оставят вот это. Он развернул свёрток и повернул нож рукоятью к ней.

Она взяла нож.
Клинок был тёмный, с металлическим оттенком, но не отражал свет. На вид — гладкий. Внутри — плотный, тяжёлый. Было в нём что-то странное. Как будто он не принадлежал до конца ни этому месту, ни времени. Цуки заинтересованно задержалась взглядом на артефакте. Она кивнула. Поднялась. Наклонилась и поцеловала его в губы — коротко.
Потом ушла в дальний угол, оделась молча, быстро.
Через несколько секунд шлюз сработал, и модуль снова остался на едине с тишиной.

… Рэн лежал на спине, закинув руки за голову. Его взгляд был устремлён в потолок, но мысли были где-то глубже — в решении, которое уже принято, и в том, что за ним последует.
Рядом с ним сидела Сэй — опираясь на ладонь, с одной ногой, чуть согнутой, как будто её тело замерло между движением и покоем. Соски торчали двумя розовыми, набухшими бутонами её налитой груди, как будто продолжали чувствовать недавнюю ласку и тепло чужого тела.

Она медленно повела кончиком указательного пальца — с тонким, аккуратным ногтем — от ложбинки между грудными мышцами вниз, по линии живота. К пупку любовника. Кожи она почти не касалась — но движение было чувствительным, как щекочущее воспоминание.

— Рэн... — мягко произнесла она. — Это война?

Он не сразу ответил. Открыл глаза. Повернул голову к ней, не торопясь. Мягко мотнул — нет. Потом сказал:— Нет. Это просто провокация.
Сэй чуть улыбнулась. Пальцы её всё ещё лежали на его животе, но теперь двигались — медленно, по коже, ниже. Она склонилась к нему, легко коснулась губами шеи, потом ключицы. Дыхание её стало влажным, горячим, как ток, пущенный по оголённому нерву. Она скользнула ниже — задержалась у его груди, втянула сосок своими губами, слегка прикусила.
Он не остановил.
Провёл ладонью по её спине — от лопаток к пояснице.
Под пальцами — гладкая кожа, тёплая, чуть напряжённая. Ниже — изгиб, и там, чуть сбоку, проступила татуировка.
Цветок, тянущийся вниз: плотные лепестки, раскрытые, как будто в движении, сходились в центр, вбирая взгляд.
Контур шёл глубже, по линии, где спина переходила в мягкость, — туда, где начиналась впадина.
В этом было что-то завораживающее — не показное, но зовущее, как намёк, который не проговаривается, но остаётся внутри.
Он провёл пальцами по изгибу — чуть медленнее, чем требовалось, будто хотел запомнить это тепло, уходящее вглубь.
Второй рукой он мягко повёл её вниз, к себе — без слов, с пониманием.
Сэй подалась вперёд, слегка оттолкнув его грудь.
Через миг она уже лежала на спине. Не упала — растеклась.
Плавно, с кошачьим изгибом, как жидкость, принявшая форму ложа.
Её грудь поднималась с дыханием — упругая, тёплая, будто зовущая ладонь. Соски по прежнему набухшие — крупные, розовые, настоящие живые бутоны, чувственные возбуждали взгляд. Бёдра разошлись, плавно, без напряжения — как будто сами приглашали насладиться их ласковостью. Свет лёг на её кожу мягко, заботливо вычерчивая изгибы, линию живота, внутреннюю гладь бёдер. В этом теле не было стыда. Только призыв — тихий, но недвусмысленный.
Её глаза были прикрыты, но она ощущала его взгляд. Она знала, что он сейчас смотрит не просто на её тело, а на неё целиком. И это возбуждало. Может быть, даже сильнее, чем любое прикосновение. Потому что в этом взгляде было и желание, и что-то… большее.
…Татуировка начиналась с середины внутренней поверхности бедра — тянулась вверх, черной змейкой ускальзала в мягкую влажную розовость, лепестков её губ. Чёрная линия, как чернильный шрам, вытянутая, тонкая, живая. Каждый штрих — каллиграфический символ, выведенный точно, с умыслом, с инженерной рукой. У этой татуировки был совершенно другой стиль. Если тот распустившийся пион на спине звал страстью — яркой, открытой, почти вызывающей, то эта манила по-другому. В ней был мистический эротизм — не кричащий, но въедающийся под кожу. Она не украшала. Она хранила...
Он скользнул пальцами по внутренней поверхности её бедра, того где была татуировка, затем нырнул глубже, следуя за таинственной вязью, во влагу расщелины, где та исчезала...

Указательный и средний пальцы, в них до сих пор стояли сенсеры, встроенные ещё в Утопии— кортикальный детектор ещё старой системы, был спроектирован для контакта. Вшитый код для реакции на биосигнатуру «Второго».

...Сигнал не пошёл.
Он знал это заранее. Их коды не совпадали. Не могли. Он не был её «Первым». Но прикосновение не было попыткой. Это была боль. Движение не искало ответа — оно вспоминало.
Он знал, что это за программа. «Лоно Лояльности». Или, по другому — «Нити Связи».
Так называли проект, в котором двоих соединяли в боевую пару.
Один — «Первый»: ударный, ведущий. Второй — связующий, внутренний. Он гасил перегруз, стабилизировал импланты, держал сознание от срыва. Не просто наблюдал — вёл сквозь огонь....коллегу... партнера... любовника... Свою вторую половину... или первую.
Высоколобые мужи Утопии пытались сконструировать невозможное, этакую Эрзац любовь, вшитую в протоколы цифр. Синхронизацию, где чувства имели схему, а боль — управлялась через имплант.
Тактильная эмпатия. Кортикальный резонанс. Замкнутая система связи, где один держит другого не за руку — за нервную структуру.
Они пытались создать Верность, которую можно Включить.
И не поняли, что Выключить её — уже Невозможно. А может им просто было всё равно.
Такая связка работала только в одну сторону.
«Второй» держал «Первого».
А если тот сгорал, вернее когда — ничего не оставалось, кроме пустоты.
Он знал это. Потому что был Первым.
И потому что помнил, как смотрела на него та, другая — его Вторая.

Сэй лежала молча. Её глаза были прикрыты.
Но он видел — она чувствует.
Дыхание стало другим, будто её тело узнало его — не разумом, а памятью.
Как будто внутри что-то среагировало на импульс, который больше не для неё.
Старая настройка. Старый код. Он знал, что она помнит.
И знал главное: её Дыра внутри — глубже, чем у него.
Потому что Вторые всегда несут Всё.
Когда Первый сгорает — они остаются.
И носят это в себе. Всю жизнь. Без возможности сбросить.
Он опустил ладонь снова.
Тем же движением. Теми же пальцами.
Провёл по тату — не чтобы вызвать... а чтобы запомнить.
Вспомнить, как это было…
С ней.
— Э…лир… — губы выговорили имя почти шепотом. Без команды. Без разрешения.
Элир...
Имя повисло в воздухе... Как ожог... Как эхо, которого не должно было остаться.
Как прикосновение — уже невозможное.

Внутри дрогнуло. Протокол. Но пустой. Никого на той стороне.
Это был не его код. Не его связь.
Он не был Тем, кому Она принадлежала.
Он — другой.
Тоже с обрывом внутри.
Тоже потерявший.
Но не Её.

Он, как всегда, не сказал ни слова.
Никогда раньше не делился.
Что тоже был в паре. Что был "Первым".
Что сам живёт с этим обрывом связи.
Что помнит, как это — когда твой "Второй" перестаёт дышать.
А ты — продолжаешь.
Он молчал об этом. И знал: она — не знает.
Может быть, о чём-то догадывается.Но точно — не до конца.

Каждая их близость наедине, не частая, без Цуки — была возвращением.
Повтором. Вариацией на одну и ту же тему.
Иногда ярче. Иногда — тише.
Но всегда — с той же болью внутри.
Он просто провёл рукой. По чужой метке.
Та отзывалась эхом. Точно там, где всё ещё болело.

...Он вошёл в неё медленно.
Без толчка, без рывка — будто знал в ней есть места, где живёт эхо прошлого страдания.
Глубоко. До конца.
И замер — не от сдержанности, а чтобы услышать, как она его принимает. По-настоящему...

...Вентилятор гудел монотонно, лениво перемешивая прохладу. Шёлк, натянутый по периметру ложа, слегка колыхался — полупрозрачные занавеси, как дыхание сна, отделяли их от остального мира.

Сэй лежала на боку, лицом к его плечу, но не касаясь.
Её рука была под ней. Вторая — на подушке.
Между ними — прохладный воздух. Свободное пространство.
Всё внутри притихло.
Острота схлынула. Тело ещё помнило, как Рен входил в нее, как двигался.
Мышцы отзывались эхом оргазма, а нейроны — тонким фоном эйфории.

Как будто кайф до конца, ещё не отпустил.
Но в самом этом наслаждении — и был капкан.
Это было слишком... Слишком похоже.
На то, что было раньше. С тем, кого уже нет.
На пике всё казалось реальным. Связь — живой. Отклик — взаимным.
Иллюзия была совершенной. Иллюзия становилась правдой — но только на миг. Как только накал страсти спадал — всё рассыпалось.
Вшитая программа, когда-то связывавшая «Двоих», рушилась на битые байты, не оставляя ничего. Только белый шум. Каждый раз так... Эти качели... Сердце замирает в апогее, а давящая тяжесть утраты сдавливает сердце гравитацией пустоты внизу.
Ощущение полноты, силы, будто ты снова — часть чего-то.
Как будто ты снова держишь связь... импульсы текут... Как раньше.
А потом — падение. Холод. Тишина. Пустота внутри. И память...
Он дал ей это. Он ничего не забрал.
Но именно в этом — и была боль.
Он — не тот.
И он ничего не обещает. Никогда...

... Да. Он ничего не обещал.
Но я — обещала.
Не тогда. Не словами.
Пониманием... Признанием... Не знаю.
Благодаря ему я теперь восходящая. Не просто восходящая — серебряного ранга.
Да, это самое слабое серебро. Но тем не менее — это серебро.
Таких, как я, в Шарде можно по пальцам пересчитать.
И это при том, что я не хожу на задания Наблюдателя.
У меня совсем другие задачи.
В его положении, с таким имплантом, специалист моего профиля нужен как воздух.
Биомедик. Эксперт по вживлению и настройке.
Без стабильной поддержки он бы уже получил тяжёлые осложнения — если не хуже.
Куран — не имплант, а капризная девочка, которая живёт на грани сбоя и закатывает истерики.
Но я знаю, как обращаться с такими девочками.
Куран не прощает шаблонов.
После каждой активации — ручная подстройка. Порой — полная перекалибровка.
Без неё начинаются ошибки в отклике, сбои в нейроинтерфейсе, фантомные сигналы.
Он усиливает мышцы, ускоряет реакцию, поднимает болевой порог — но вмешивается слишком глубоко.
Это не имплант. Это испытание.
И он держится только потому, что приходится следить чуть ли не за каждой микроспульсацией.

Она чуть сместилась, подтянула руку под голову, уперлась локтем в подушку — и начала разглядывать его.
Лёгкий изгиб позвоночника. Сейчас она лежала почти вплотную, едва касаясь его тела.

Поэтому — да. Я ему нужна.
И он… мне.
И да, я должна себе признаться: у меня к нему есть чувства.
Хотя, конечно, это не то, что было раньше…
Не то, что было с Моим…
С Первым.
С тем, кто был в связке. Кто держал. Кто дышал через меня. Кто ушёл...
Кто ушёл в Черную Дыру, которую уже не зарастить —Нет, стоп.
— Нет, нет стоп...

Рэн — он человек-тайна.
И, пожалуй, это влечёт меня больше, чем пугает.
Мне кажется, он знает обо мне больше, чем показывает.
Когда он тащил меня по ступеням Восхождения, он выстраивал мой билд как боевого саппортера — будто знал, кем мне приходилось быть в прошлом. Будто знал, через что мне пришлось пройти. Через ад, который они называли «Лоно Лояльности». Где высоколобые ублюдки ставили эксперименты на связке между моими эрогенными зонами и неокортексом.
Иногда мне кажется, что он сам был причастен к чему-то подобному.
Может, не как жертва. Может, как кто-то, кто знал. Кто понимал.
Наши капсулы сбросили с Хельги с разницей в пару дней. Мы пересеклись в диких землях почти сразу — и с тех пор не разделялись.
Иногда я думаю:
этот мужчина может быть причиной моих самых больших проклятий.
Или — моей самой большой удачей.
В этом странном мире.
С синей травой.
С огромными деревьями.
И с той штукой над головой, которую местные называют Небесный Трон.