Ковчег

Кирилл стоял на краю скального выступа и смотрел вниз. Ладони невольно сжались, вцепившись в неровный край камня, а высота заставляла сердце биться чаще. Подошвы кед чуть скользили по влажному мху, которым обросли камни. Ночью прошёл дождь, и скала ещё не просохла. Мох под ногами был липким и податливым, а на поверхности камней блестели капли воды. С озера тянул сырой и холодный ветер. Он забирался под воротник куртки и заставлял ёжиться, а кончики пальцев начинали неметь от прохлады.

Восемь жилых бараков, столовая, баня, мастерские, склад для инвентаря и два длинных сарая. Всё это он знал до последнего гвоздя, до последнего стыка бревна, потому что каждый гвоздь и каждый стык он проверял лично. Два года стройки наконец завершились, и он с гордостью взирал на конечный результат — аккуратные ряды домов, ровные линии крыш, поблёскивающее за ними озеро. Солнечный свет отражался от водной глади, слепя глаза, и Кирилл невольно прищурился, вдыхая свежий воздух с примесью запаха хвои и влажной земли.

Он неожиданно вспомнил, как всё начиналось. Четыре года назад случайно наткнулся в интернете на статью про экопоселения, как люди уезжали из городов, селились в лесах и строили общины. Тогда это показалось бредом, очередной хипстерской утопией. Но почему-то зацепило. Начал читать форумы, вникать, спорить с адептами в комментариях. Сам не заметил, как втянулся. По вечерам, когда приезжал с работы и оставался один в своей квартире, Кирилл открывал форумы про экопоселения. Представлял, каково это проснуться утром и не слышать шум машин за окном. В те моменты он подолгу сидел у окна, глядя на проезжающие автомобили и думая, что где‑то есть другой мир — без асфальта, гудков и вечной суеты. А позднее появился Юра. Они пересеклись в какой-то теме про автономное выживание, начали переписываться, а потом и созваниваться. Юра был психологом, но при этом тащился от леса и всяких авантюр. Через полгода общения Юра в одном из звонков неожиданно предложил: «Знаешь, я тут маршрут проложил. Карелия, глухие места. Поехали со мной на разведку? Две недели полазаем, осмотримся. Там скалы, озеро, полная изоляция. Как раз проверим, годится ли для нашего дела». Кирилл тогда взял отпуск за свой счёт и полетел. Они бродили по лесам, спали в палатке, мёрзли по ночам, жгли костры и говорили, говорили без остановки. Холод пробирал до костей, но тепло костра и дружеские разговоры согревали душу. А на десятый день наткнулись на поляну у озера, с этой скалой и восемью каменными глыбами. Кирилл тогда встал, обвёл всё взглядом и сказал: «Здесь». Юра посмотрел на него, потом на озеро, на камни и кивнул: «Ага». Вернувшись в город, Кирилл выложил фотки на форум и тема ушла в разнос. Кто-то писал, что они идиоты, а кто-то наоборот просился в долю. Год ушёл на разговоры, споры, сбор денег и поиск единомышленников. А потом они начали строить.

Сзади хрустнула ветка.

— Ты как сюда забрался? — спросил Михалыч, останавливаясь в двух метрах от края и переводя дух. Дышал он тяжело, с хрипотцой. Табак и возраст давали о себе знать. Он опёрся рукой о камень, чтобы окончательно восстановить дыхание, и вытер ладонью вспотевший лоб. — Я со своим опытом и то по такой крутизне стараюсь не лазить.

— Ногами, — Кирилл даже не обернулся, продолжая смотреть вниз. — Тут вон, за ёлками, тропинка звериная есть. По ней и залез. — Он на мгновение повернул голову, указывая направление, и снова уставился вниз.

— Ну звериная, допустим. А ты не зверь.

Кирилл пожал плечами, не находя нужным объяснять, что последние два года он чувствовал себя здесь именно зверем. Лесным и диким зверем, вросшим в эту землю. Михалыч постоял, покряхтел, потом достал пачку «Винстона», повертел в пальцах и, вздохнув, спрятал обратно. Его пальцы слегка дрожали, а на виске пульсировала жилка.

— Чего молчишь-то? — спросил он, прищурившись на солнце. Лучи слепили, и Михалыч невольно прикрыл глаза рукой. — Думаешь?

— Думаю, — Кирилл кивнул, не отрывая взгляда от посёлка.

— О чём?

Кирилл помолчал. Внизу, между домами, копошились фигурки. Серёга тащил к мастерской охапку досок, перехватывая их поудобнее, Лена стояла у столярки с каким-то чертежом, наклонив голову набок, Костя возился с бензопилой, и даже отсюда было слышно, как он матерится, пытаясь завести заглохший двигатель. Завтра приедут последние переселенцы, и их станет девяносто два человека. Они будут жить в этих домах, есть за этими столами и ходить по этой земле. Он построил это для них. Для себя, конечно же, тоже, но в основном для них.

— Думаю, — сказал Кирилл, наконец оборачиваясь к Михалычу и встречая его выжидающий взгляд, — что мы, похоже, всё сделали правильно. — Он провёл ладонью по затылку, чувствуя усталость, но и гордость, которая распирала грудь.

Михалыч посмотрел на него с сомнением. В его глазах мелькнуло что-то вроде «посмотрим, что ты запоешь через год». Но спорить он не стал.

— Ну, правильно так правильно. Пошли вниз, там без тебя крышу на втором доме никак не закончат. — Он похлопал Кирилла по плечу, и в этом жесте читалась некоторая отеческая забота.

Кирилл последний раз взглянул на озеро и начал осторожно спускаться по мокрой тропе. Михалыч, кряхтя, двинулся следом, цепляясь за ветки. Спустя десять минут они уже были внизу, и Кирилл, отряхнув штаны от налипшей хвои, направился к лестницам, где его ждала недоделанная крыша.

С крышей провозились до обеда. Стропила встали ровно, но с коньком вышла засада. То ли запилили криво, то ли брус повело после дождей. Доски пахли смолой и свежим деревом и оставляли на пальцах занозы, которые потом саднили при каждом прикосновении. Кирилл морщился, когда занозы впивались в кожу, и машинально облизывал кончики пальцев, чтобы вытащить мелкие щепки. Он промучился часа полтора, обматерил всё на свете, дважды сбил костяшки на правой руке и в итоге просто взял новую доску и переделал с нуля. Кровь с разбитых пальцев размазалась по дереву, оставив тёмные пятна. Лена стояла внизу, подавала инструмент и молчала. Её молчание всегда казалось Кириллу каким-то осуждающим, хотя на самом деле она просто не любила трепаться без дела. Он чувствовал на себе её взгляд, но не поднимал глаз, сосредоточившись на работе.

— Нормально получилось, — сказала она, когда он спустился, критически оглядывая результат. — Даже лучше, чем было. — Она слегка улыбнулась, и в этой улыбке промелькнуло что‑то тёплое.

— Ага, — Кирилл вытер рукавом пот со лба, размазав по лицу опилки, и поморщился от попавшей в глаз трухи. Он моргнул несколько раз, пытаясь избавиться от раздражения, и шмыгнул носом. — Только теперь рубероида не хватит на этот скат.

— У меня в запасе есть рулон, я привезла ещё в мае, — она произнесла это буднично, словно речь шла о пустяке. Её голос звучал спокойно, а руки были сложены на груди.

— А чего молчала? — Кирилл уставился на неё, забыв про опилки. Его брови удивлённо приподнялись, а в голосе прозвучало недоумение.

— Ты не спрашивал, — Лена пожала плечами и отвернулась, делая вид, что рассматривает крышу. Её пальцы слегка теребили край ворота куртки.

Ему захотелось сказать что-то резкое. Ну как можно было молчать, когда люди полдня мучаются с материалом? Но передумал. Лена всегда так: сначала делает, а потом говорит. Или вообще не скажет, если не спросят. С ней было тяжело работать, но без неё было бы ещё тяжелее. Кирилл вздохнул и потёр саднящие костяшки, рассматривая сбитую кожу. Он ощущал пульсирующую боль в пальцах, но это было неважно.

— Ладно, давай свой рулон. Завтра доделаем.

— Сегодня, — она посмотрела на небо и прищурилась, будто видела там что-то, невидимое другим. Её лицо стало сосредоточенным, а губы слегка сжались. — Дождь пойдёт к вечеру.

— С чего ты взяла? — Кирилл тоже глянул вверх, но небо было чистым, только лёгкая дымка у горизонта. Он тоже прищурился, пытаясь разглядеть хоть намёк на тучи, и провёл рукой по волосам.

— Ноги ломит, — Лена коротко усмехнулась и постучала себя по колену. Её улыбка была лёгкой, почти игривой, но в глазах читалась уверенность. — Старая травма.

Кирилл глянул на её резиновые сапоги, заметив на них следы грязи и царапины, потом на чистое, безоблачное небо, потом снова на сапоги, пытаясь понять, шутит она или серьёзно. Он слегка наклонил голову, словно это могло помочь разгадать её слова.

— Бред какой-то. — Кирилл нахмурился, и его голос прозвучал немного резче, чем хотелось бы.

— Посмотрим, — Лена развернулась и, резко вскинув подбородок, не оглядываясь, пошла к складу, оставив его стоять с открытым ртом. Её шаги звучали твёрдо и уверенно, а подол куртки слегка развевался на ветру.

Оставшись один, Кирилл ещё пару минут постоял, глядя на чистое небо и растирая разбитые костяшки. Кожа на пальцах горела, а под ногтями всё ещё чувствовалась древесная труха. Потом махнул рукой и побрёл, слегка прихрамывая, помогать остальным. Ближе к вечеру, когда солнце уже начало клониться к закату, небо на западе вдруг потемнело. Лена оказалась права.

Рулон нашёлся, рубероид постелили, дождь пошёл ровно в восемь вечера, когда Кирилл уже сидел в мастерской и пил чай с Михалычем. Сначала по крыше простучали редкие капли, будто кто-то лениво перебирает пальцами. Кирилл невольно поднял голову, прислушиваясь к этому тихому стуку. Потом их стало больше, и они застучали чаще, сливаясь в неровный барабанный стук. И вот уже сплошной гул заполнил пространство — дождь пошёл стеной, заглушая все остальные звуки. В щель под дверью потянуло сыростью и запахом мокрой земли. Воздух стал прохладным, а в ноздри ударил терпкий аромат хвои, разбуженный дождём. Кирилл вдруг понял, что устал так, как не уставал уже давно. Но это была не физическая усталость, а какая-то другая. Будто все тревоги, сомнения и бессонные ночи последних месяцев вдруг собрались в одну точку где-то в груди. Он сжал край стола так, что костяшки побелели, и глубоко вдохнул через нос, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Нужно было собраться, но внутри было пусто и тяжело, как после ссоры, которую уже никак не исправить.

— Ты ешь давай, — Михалыч пододвинул к нему миску с гречкой и тушёнкой. Его морщинистая рука слегка дрожала, а на запястье виднелся старый шрам. От миски шёл пар, пахло мясом и лаврушкой. Аромат был уютным и почти домашним, но Кирилл не чувствовал голода. — Поешь, хоть сил наберешься.

— Не хочу, — Кирилл отодвинул миску, даже не взглянув на неё. Он машинально провёл ладонью по краю стола, ощупывая зазубрины и царапины.

— Надо.

Кирилл послушно взял ложку, поковырял еду, подцепил немного гречки, пожевал без аппетита и отставил. Михалыч посмотрел на него, прищурившись, но ничего не сказал. Он вообще говорил мало, а если говорил, то только по делу. Прямо, как Лена. За два года совместной работы Кирилл привык к этому стариковскому молчанию и даже находил в нём что-то успокаивающее. Когда человек не треплется без остановки, ему легче доверять.

— Завтра последний завоз, — сказал Кирилл, вертя в руках пустую кружку. Пальцы невольно заскользили по шершавым сколам эмали, а ногти цеплялись за неровности. Эмаль на кружке была местами сбита, и палец то и дело натыкался на шершавые сколы. — Продукты, медикаменты, стройматериалы чуть-чуть. Семён в город поедет.

— Я знаю, — Михалыч кивнул и отхлебнул из своей кружки. Он сделал глоток медленно, смакуя, и поставил чашку с тихим стуком.

— И люди. Ещё сорок семь человек приедут. Две вахтовки плюсом.

— Тоже знаю, — Михалыч поставил кружку на стол и посмотрел на Кирилла поверх очков. Его взгляд был тяжёлым, но в нём читалась поддержка.

Кирилл криво улыбнулся.

— Ты всегда всё знаешь?

— Я прораб, — Михалыч усмехнулся в усы, и в этой усмешке было что-то отеческое, даже немного снисходительное. Он слегка наклонился вперёд, опираясь локтями о стол, и сложил руки в замок. — Я должен знать, где чего не хватает, кто сегодня не вышел и когда у нас кончится мыло в сортире. А про людей... — он вздохнул и покачал головой. Его плечи слегка опустились, а голос стал тише. — Люди приезжают, люди уезжают. Ты скажи спасибо, что они вообще сюда едут.

— Я и говорю, — Кирилл отставил кружку и уставился в стену. Взгляд его скользил по трещинам в штукатурке, словно ища в них ответы.

— Скажи, — поправил Михалыч, ткнув в него пальцем. Его жест был строгим, но не злым. — Не здесь и не мне. Им скажи завтра, когда приедут. Выйди и скажи. — Он выпрямился, расправил плечи и посмотрел Кириллу прямо в глаза.

...Михалыч ушёл спать через час. Кирилл ещё посидел в тишине мастерской, вслушиваясь в затихающий ритм дождя за стеной. Потом поднялся, запер дверь и побрёл в бытовку. Уснуть не получалось. Ворочался на раскладушке, слушал, как за стеной похрапывает Михалыч, как мыши скребутся под полом и как ветер гоняет по крыше последние капли. Их стук отдавался в ушах, создавая странный монотонный ритм. Одеяло было тонким и не спасало от ночного холода. Кирилл то и дело поджимал ноги, пытаясь согреться. Мысли прыгали с одного на другое, не желая укладываться в порядок. Завтра приедут женщины, дети и старики. Он сам их отбирал, сам с каждым говорил по видеосвязи, объяснял условия и предупреждал о трудностях. И всё равно сейчас, в темноте, накатывал страх: а вдруг они не приживутся? Вдруг не выдержат? Вдруг всё рухнет?

Он вспомнил, как два года назад впервые ступил на эту землю. Тогда здесь были только лес, камни и тишина. Такая плотная, что уши закладывало. Он вспомнил, как провёл ладонью по холодному, шершавому граниту одной из глыб. Камень был влажным от утренней росы, и на пальцах осталась липкая зелень лишайника. Ощущение было странным — будто прикасаешься к чему‑то древнему и вечному. Юра стоял рядом, смотрел на озеро и молчал. Потом сказал: «Здесь реально можно всё начать сначала». Кирилл тогда не понял, что он имел в виду, а сейчас, кажется, начал понимать. За стеной Михалыч всхрапнул и затих. Кирилл перевернулся на другой бок, натянув одеяло до подбородка. Он почувствовал, как усталость наваливается тяжёлой волной, смывая все тревоги, и сам не заметил, как под утро задремал.

Утром Кирилл проснулся оттого, что кто-то колотил в дверь бытовки. Дверь ходила ходуном, а петли пронзительно скрипели. Солнце уже вовсю светило в мутное окно, и в щелях плясали пылинки. В бытовке пахло табаком, потом и сырой одеждой. Запах был такой тяжёлый, что захотелось раскрыть окно нараспашку. Кирилл сел, потёр лицо, пытаясь сообразить, где он и который час.

— Эй, Большаков, вставай! — голос Виктора был слышен даже сквозь дерево. Он звучал резко, с какими-то нотками возбуждения. — Машины через час будут!

Кирилл чертыхнулся, натянул штаны и, спотыкаясь, побрёл открывать. Сон ещё цеплялся за сознание, заставляя пошатываться. Босые ноги шлёпали по холодному дощатому полу, каждая доска отзывалась негромким скрипом, и Кирилл невольно поджимал пальцы. Пол был ледяным, и это окончательно прогнало остатки сна.

На пороге с сигаретой в зубах стоял Виктор. Он был уже на взводе, с какой-то нервной готовностью в глазах. Его пальцы слегка дрожали, а сигарета неровно тлела. Кирилл молча кивнул ему, сунул ноги в кеды и вышел на крыльцо. Утро встретило его сыростью и бледным солнцем, пробивающимся сквозь верхушки сосен. Воздух был свежим, но с лёгкой горчинкой дыма от столовой. Пока он умывался ледяной водой из рукомойника, в голове прокручивался список дел: встретить, разместить, показать, объяснить. За два года он принимал здесь людей десятки раз, но сегодня всё было по-другому. Сегодня приезжали те, кто останется навсегда.

Через час, когда Кирилл уже стоял на краю посёлка, потирая затёкшую шею и вглядываясь вдаль, из‑за поворота показалась первая вахтовка. И спустя пару минут три вахтовки, гружёные людьми и вещами, одна за другой въехали в посёлок. Двигатели урчали, а выхлопные газы смешивались с запахом хвои. Воздух был влажным, и в нём отчётливо чувствовалась свежесть после вчерашнего дождя. Люди выходили уставшими после долгой дороги и с круглыми глазами от новых впечатлений. Кто-то сразу начинал плакать, обнимая соседей, кто-то молча стоял и смотрел на дома, на озеро, на лес, будто не верил, что это наконец случилось.

Кирилл помогал выгружать вещи, знакомился, отвечал на вопросы. Он улыбался, стараясь выглядеть бодрым, но ноги уже гудели от усталости. Руки то и дело натыкались на холодные металлические ручки чемоданов, на шершавую ткань рюкзаков, на чьи-то плечи и ладони. Женщина с двумя детьми, похожая на встревоженную птицу, всё время спрашивала про то, где их разместят. Она теребила ручку сумки, а дети жались к ней, с любопытством разглядывая окрестности. Парень с бородкой, похожий на хипстера, сразу побежал смотреть мастерскую. Его глаза блестели от предвкушения, а на лице играла довольная улыбка. Пожилая пара в одинаковых штормовках молча сидела на скамейке у столовой и держалась за руки. Их пальцы были сплетены, а на лицах читалось тихое облегчение.

К вечеру, когда последние сумки были разобраны, а новосёлы распределены по домам, Кирилл стоял у ворот и смотрел, как над лесом садится солнце. Лучи окрашивали верхушки деревьев в золотисто‑оранжевый цвет, а тени становились всё длиннее. Подошвы кед прилипали к размокшей после дождя земле, и каждый шаг давался с лёгким чвакающим звуком. Подошла Лена и встала рядом.

— Устал? — спросила она, слегка коснувшись его локтя.

— Не. Нормально, — Кирилл пожал плечами, стараясь говорить уверенно, но голос всё равно чутка дрогнул.

— Врёшь, — она покачала головой, но в голосе не было осуждения. В её глазах мелькнула сочувственная улыбка.

— Ага, — он усмехнулся и посмотрел на неё. Его плечи невольно расправились, будто стало легче от этого признания. — Ты тоже врёшь, когда говоришь, что у тебя ноги к дождю ломит.

— Я не вру, — Лена обиженно нахмурилась. Её брови сошлись на переносице, а губы сжались в тонкую линию. — У меня реально артрит развился после травмы.

Он посмотрел на неё. Она встретила взгляд спокойно, без вызова. В её глазах читалась не обида, а скорее усталость от того, что он ей не верит.

— Ладно, — сказал Кирилл. — Прости.

— За что?

— Не знаю. — Он развёл руками, и на мгновение его пальцы дрогнули, будто он хотел коснуться её плеча, но передумал. — За то, что всегда с тобой как с...

— Как с бабой? — усмехнулась Лена и тряхнула головой, откидывая упавшую на лицо прядь. Её голос звучал легко, но в нём проскользнула нотка горечи. — Не парься. Я привыкла. — Она слегка улыбнулась, но улыбка вышла натянутой, и Кирилл это заметил.

Она ушла к столовой, где уже накрывали ужин. Оттуда доносились голоса, звон посуды и запах горячей еды. Он почувствовал аромат тушёного мяса с картошкой и свежеиспечённого хлеба, от которого невольно заурчало в животе. Кирилл остался один, глядя, как последние лучи солнца скользят по крышам домов, по верхушкам сосен и по древним камням на краю посёлка. Ветер стих, и в наступившей тишине стало слышно, как плещется озеро. Такой тихий и размеренный звук, будто кто‑то ласково поглаживает воду ладонью. Где-то внутри шевельнулось что-то тяжёлое — ответственность, которую он сам на себя взвалил за эти человеческие жизни. Она давила на плечи, словно невидимый груз, и Кирилл невольно распрямил спину, пытаясь с ним справиться. Он был уверен, что всё сделал правильно... Кирилл глубоко вдохнул, наполняя лёгкие прохладным вечерним воздухом, и на мгновение закрыл глаза, ощущая, как внутри борется тревога с твёрдой уверенностью.

Ночью ему приснилась дочь. Она стояла на перроне вокзала, держала за руку бывшую жену, и смотрела на него тем особенным взглядом, каким смотрят дети, когда не понимают, почему родители уходят. В её глазах стояли слёзы, но она старалась не плакать, только нижняя губа чуть подрагивала. На ней было синее пальто, которое он подарил ей на прошлый Новый год, и шапка с помпоном, съехавшая набок. Помпон покачивался при каждом её движении, а на воротнике блестели капельки влаги. Во сне было холодно. Промозглый ветер тянул с путей, забирался под одежду, и Кирилл чувствовал, как стынут пальцы, сжимающие ремень сумки. Кожу покалывало от холода, а дыхание вырывалось белыми облачками пара. Ему хотелось подойти, обнять, объяснить, что это не навсегда и что он вернётся. Но ноги не слушались, язык прилип к нёбу, а поезд уже трогался, унося его в другую сторону, прочь от них. Сердце сжалось от боли, а в горле встал ком. Дочь становилась всё меньше и меньше, пока не превратилась в точку, а потом и точка исчезла.

Он проснулся в холодном поту. Сердце колотилось в груди, а рубашка прилипла к спине. Кирилл резко сел, судорожно хватая ртом воздух, и провёл дрожащей рукой по лицу. За стенами бытовки было тихо. Только ветер шуршал листвой да где-то далеко перекликались ночные птицы. Кирилл снова провёл рукой по лицу. Капли пота скатились по шее, оставив холодный след. Кожа была влажной и горячей. Он сел на раскладушке и обхватил голову руками. Пальцы впились в волосы, и он на мгновение замер, пытаясь унять внутреннюю дрожь и вернуть себе ощущение реальности. Ничего уже не изменить. Ничего...