Ковры

Ковры

«Уважаемые новосёлы Спального сектора-79.

На правах председателя имею честь порекомендовать вам новые ковры! Помимо того, что новые напольные и настенные ковры украсят ваши жилые зоны, они так же подарят вам тишину и тепло. Я сам, будучи обладателем, не побоюсь этого слова, великолепных ковров, с полной ответственностью заявляю: в моей спальной зоне стало значительно тише и теплее (об эстетической стороне напоминать излишне).

Приобрести ковры по доступной цене можно по адресу: ул. Ньюгельса, универмаг «Всё для зоны».

Кодунчук Н.Н.»

Родионов дважды перечитал свежее объявление, пока ехал в лифте. Судя по опустившемся бровям бритоголового соседа, того тоже смутила рекомендация. «Ну и пройдоха этот Кодунчук. В глаза бы тебе посмотреть», — мрачно подумал Родионов.

Супруга, деятельная дама, обвешенная бигуди, наводила красоту в новой зоне; весь отпуск она стоически посвятила мелкому ремонту и бесконечной уборке. Полки трещали от инструмента и банок с краской.

— Заждалась! Опять сроки горят? — Она перехватила его пальто.

— Угу. Комплектующие после обеда пришли, а на носу конец месяца. Как обычно, всё в последний момент.

— Ничего. Раздевайся. Ужин придётся подогревать.

Родионов тяжело согнулся и расшнуровал ботинки из грубой кожи. Усталость давала о себе знать. Хотелось закутаться в одеяло, избавиться от осеннего холода и привкуса заводской гари, осевшей во рту.

— Ну? Что там у нас вкусненького? — стараясь соответствовать настроению супруги, с напускной радостью воскликнул Родионов. — О, котлетки!

— Представляешь, я вчера весь день думала, чего же нам не хватает в зале, — стрекотала Родионова. На столе материализовались

тарелки, розетки, вазочки: щи, пюре, котлеты, соусы, овощная нарезка. Он изобразил заинтересованность.

— Ковра! — Тряхнув подкрашенной чёлкой, супруга торжественно подняла палец.

Кругляш солёного огурца, нанизанный на вилку, замер у приоткрытого рта Родионова.

— Я сегодня, как ты на работу ушёл, в «Дом быта» бегала. И увидала в лифте обращение председателя!

— О как. Понятно.

— Да-да! На ловца и зверь бежит! Заглянем в универмаг, а то ведь разберут ковры-то. Надо-надо, Володь.

Родионов нахмурился. Сейчас к огурцу не хватало стакана водки.

— Кстати, Толокошкину помнишь? Полноватая такая, гуляли на свадьбе у неё. — Кружилась по кухне супруга.

— Ну. Швея-мотористка с Ньюльянова?

— Уже бригадир. В гости приглашает! А живут они с мужем знаешь где? В нашем же секторе! Представляешь? Соседи, оказывается. Тебе не интересно?

— Всё нормально. Пюрешка — объеденье. Привет им передавай.

— Не-не. Нас двоих ждут.

Перспектива встречаться с малознакомыми людьми, мягко сказать, не прельщала Родионова: товарища Толокошкина он вообще не помнил, о чём разговаривать с ними? Вместо того, чтобы провести долгожданный выходной дома, придётся изображать из себя радостного гостя, подыгрывать, улыбаться, поддакивать. Однако отказывать супруге он не стал: что подумают Толокошкины, приди она одна? Да и отношения с соседями, хочешь не хочешь, налаживать надо.

Пока Родионов хлебал щи, вполуха слушая неугомонную супругу, пошёл первый снег.

*

— Ужас, что на улице творится. Здравствуйте, мои хорошие, — Родионова горячо поприветствовала Толокошкину. Родионов пожал руку её крупному усатому супругу. Уже в коридоре, он отметил, что зона Толокошкиных отличалась от их зоны: дорогущие обои, импортное трюмо, заставленное импортной же косметикой, каскадная люстра со стеклянным «дождиком», бардовые шторы, отороченные пушистой бахромой, и, конечно...

— Ничего себе! — Родионова всплеснула руками и замерла перед ковром, занимающим всю стену зала. Довольные хозяева с живым интересом наблюдали за бурной реакцией гостьи. Уж не ради этого они пригласили Родионовых?

— Тоже налюбоваться не можем.

— Красотища! А материал! Разрешите пощупать... Мягкий, тёплый. Это ворс такой интересный?

— Сами не думали приобрести?

— Да вот... Надо-надо. Правда, Володь? Обязательно! Как же уютно с ковром-то!

Родионов стиснул зубы, спрятавшись позади троицы.

И заметил... Заметил странное. Хотя разумнее было бы сказать: жуткое.

Ковёр ожил.

Воспитанный в семье закостенелых материалистов, Родионов решительно исключал сверхъественное. «На всякие чудеса есть разумное толкование», — объясняли ему на кафедре научного атеизма. Но сейчас, в какой-то мимолётный миг, все научные догмы, вложенные в его ум, начиная сызмальства, надломились.

Потому что ковёр жил своей жизнью.

При первом взгляде на него, казалось: эта махина давит, давит, давит, точно приближающийся комбайн, а стоило чуть присмотреться — от беспорядочных, лишённых логики и чёткой геометрии узоров, начинаешь проваливаться в пропасть; тело становилось чужеродным, невесомым. Экзотический кроваво-чёрный орнамент складывался в макабрический рисунок, то превращаясь в спираль-воронку, то в осьминожьи щупальца, а то в ту самую тёмную пропасть, увитую ломанной линией плюща; в пропасть, куда начинало срываться обмякшее тело с одурманенным рассудком. От мельтешащих изображений тяжелело сердце, зарождалось иррациональное предчувствие беды. Попытка понять, упорядочить жуткие движения этих зигзагов и пятен, была бессмысленна, ведь, как уже отмечено, жизнь ковра не подчинялась никакой логики.

Толокошкины и возбуждённая гостья как ни в чём не бывало продолжали обсуждать покупку. Для них она оставалась предметом интерьера, куском материи, аккуратно прилаженным к стене.

— Меня он успокаивает, — задумчиво покручивая ус, вставил Толокошкин. Всем своим видом он напоминал знатока искусства перед редким полотном.

— Согласна. Дизайн сделан мастерски. — Это уже его супруга.

— Думаю... я думаю, надо завтра же ехать в универмаг. — Голос Родионовой дрогнул. — А то мало ли... Такое сокровище подолгу не залёживается.

— Боюсь, к выходным разберут. Уже вчера очередь, будь здоров, собралась, — подливал масла Толокошкин.

Родионов плотно сжал веки, но жуткое зрелище осталось на сетчатке «пойманным зайчиком» от электросварочной дуги. Из проклятого ковра, ставшего трёхмерным, вдруг дыхнуло тлетворной вонью; могильный, или теперь уже — замогильный — ледяной дух заполнил зал. В резких миазмах отчётливо различалось стрекотанье миллиона насекомых. Шум усиливался...

Беспомощно вскинув руки, Родионов слепо искал поддержки. Его качнуло; веки вздрогнули, как у брошенной на пол детской куклы, глаза невольно приоткрылись.

По полу прыгали чёрные комочки. Б..бл... Блохи! Мазутным потоком они вырывались из смердящего прямоугольного нутра, из портала в стене.

Родионов отскочил, краем сознания различая, что разбил какую-то вазу.

— Володя? — Лицо супруги ещё светилось, однако мечтательно-торжественное выражение, как у ньюмсомольца, взиравшего с пропагандистских плакатов в светлое будущее, стёрлось.

Родионов оседал на пол, тщетно силился указать на тучи блох, пауков, сколопендр, червей, наводнивших помещение.

— Нашатырь! — громким басом скомандовал Толокошкин, подхватывая Родионова.

*

«Уважаемые новосёлы Спального сектора-79.

На правах председателя имею честь посоветовать вам обзавестись новыми коврами! Отрадно знать, что уже более половины жильцов приобрело многофункциональные ковры для своих зон. Не менее радостно слышать, что обладателям роскошных ковров стало значительно приятнее проводить свой досуг.

Помимо прочего, хочу отметить специально для ценителей высокой моды: в наличии имеются красные и зелёные оттенки. Согласитесь, есть из чего выбрать. Как сообщают счастливые обладатели ковров, их зона изменилась разительно и заиграла новыми красками. Напомню, что ковров на складах остаётся всё меньше. Самое время поторопиться.

Кодунчук Н.Н.»

Работа шла из рук вон плохо. Электросварочная дуга не слушалась, прожигала в металле дыры, электрод то залипал, то не загорался. Не удалось избежать и травм: рассеянный Родионов несколько раз нелепо обжигался о раскалённые изделия, как будто впервые взялся за сварку. Под конец смены глаза заволокло желтоватой мутью и премерзко щипало: трижды забыл про защитное забрало, начиная работать.

На проходной подчинённого подозвал начальник цеха:

— Владимир, между нами. Клязничают на тебя. Брака много. Может, в санаторий на недельку, а? Сколько ты уже пашешь?

Последний год Родионов пахал без отпуска, на совесть, недаром в холле на доске почёта красовалась его фотография, как лучшего работника.

— Исправлюсь, — невпопад отозвался он, а мыслями вновь возвратился к ковру.

Обморок Родионова поставил точку в отношениях с Толокошкиными, в гости зажиточные соседи больше не приглашали. Впрочем, пригласи они снова, ни за какие коврижки, извините за каламбур, Родионов бы не пошёл. Ковровую метаморфозу проще всего было списать на проблемы со зрением или переутомление, но объяснение казалось слишком притянутым за уши. Увиденное могло стать результатом неизвестного заболевания, но не причиной.

В лифте он пересёкся с бритоголовым соседом.

— Как оно? — Тот подозрительным взглядом оценил Родионова. — Паршиво выглядишь. В гроб краше кладут.

Родионов отмахнулся, демонстративно покосился на свежее объявление, которое успел изучить утром. Стряхивая с рукавов снег, поинтересовался:

— Слушай, а как тебе этот Кодунчук?

Сосед поскрябал макушку.

— Не успел ещё лично встретиться.

— Вот и я. В лицо даже не знаю. Посмотреть хоть на товарища. А то развернул деятельность, втюхивает ковры свои.

— Мужик, говорят, толковый. Зря на ковры грешишь. Моя нарадоваться не может. Сегодня два отхватили, нам с Аллой в зал и дочери в спальню.

Подмывало спросить: а ничего не смутило, но Родионов прикусил язык: мало ли, слушок нехороший пустится.

Супруга не рвалась встречать запорошенного снегом Родионова. Понурая, непривычно молчаливая, она вышла из зала, помедлив, приняла пальто.

— В чём дело? — надавил он.

— Да так... Ужин на столе.

— Расстроилась? Из-за ковра, что ли?

Она отвернулась, всхлипнула, а потом её прорвало:

— Может, и так. Мне завтра на работу выходить. Все уже закупились, одна я буду как белая ворона. Знаешь что? У меня накопления, на море откладывала. Возьмём вскладчину! Я даже большую часть отдам...

— Так, стоп! Убери на место и послушай. Купим мы тебе этот ковёр! Поняла? Купим. Но позже. — Ложь прозвучала легко и безболезненно. — Никто же нас не заставляет прямо сейчас бежать за ним.

На последней фразе споткнулся. Не заставляет, а добровольно принуждает. У этого Кодунчука там явно свои да наши в торговле, вот и втюхивает товар, коммерсант, с высоты положения. Злые мысли оборвались при виде супруги, прятавшей мокрые глаза.

— Тань, ну чего ты?.. Иди ко мне, Танюш.

И, схватив её в объятья, увлёк к дивану. Поначалу она сопротивлялась, но под градом поцелуев быстро сдалась.

— Володь, подожди. Дай хоть окно занавешу.

А снег всё валил и валил.

Сон скрутил пыльным тяжёлым покрывалом — ни пошевелиться, ни вздохнуть. Нечто могучее тащило плотный рулон, с Родионовым внутри, вверх, вздымало на вершину пирамиды, сваренную из столбов и ферм; от панихидного воя ветра застывала кровь, сжимались органы...

...Родионов проснулся с больной головой, не сразу заметил супругу в изножье дивана, её согбенную спину.

— Таня?

Потемневшая лицом, она протянула листок.

— Вот. Под дверь сунули.

«Неуважаемые новосёлы зоны №808.

Вы — единственные, у кого нет ковра.

Сочту это допущение вашей невнимательностью, однако предупреждаю: на правах председателя советую вам всерьёз задуматься о приобретении ковра до утра завтрашнего дня. В противном случае о вашей отстранённости от коллектива сообщится на ваши рабочие места. Начальники цехов вправе лишить вас тринадцатой заработной платы (о справедливом порицании трудовых и жилых коллективов напоминать излишне).

Кодунчук Н.Н.»

— Сволочь! — Родионов разорвал бумажку и вскочил.

— Куда ты? — запричитала супруга.

— Разбираться с этой наглой мордой!

— Не надо, Володь! Что люди подумают! Купим, и дело...

— Ну уж нет! Дело принципа! — Он влез в брюки и метнулся было к двери, когда супруга вцепилась в него хваткой утопающего.

— Стой же! Погляди! — Её тон внезапно изменился, а сама она потянула супруга к окну с поразительной силой. Увиденное заставило Родионова забыть об ушлом председателе, о подброшенной писульке, забыть обо всём...

Соседний край их U-образного Спального сектора едва проглядывался в снежном мороке. Нижние этажи, начиная с десятого, целиком пропали, даже силуэта здания было ни уловить. Родионов различал лишь то, что находилось примерно на уровне их зоны. Что выше — тоже сгинуло в плотной белизне, слившись с небом.

Балконные двери видимых этажей распахивались одновременно, на балкончиках появлялись люди. Сотни, тысячи семей; все до единого занимались одним делом: вытаскивали из своих зон красные и зелёные рулоны, перегибались через ограждения и раскручивали ковры. Вопреки законам физики, ковры не срывались вниз, даже не развевались на ветродуе, горизонтально зависали в воздухе, точно их расстилали на твёрдой поверхности. Не мешкая, жильцы помогали друг другу забираться на ковры, устраивались лицом к лицу, по два, по три и более человек. А после, как только всё семейство удобно расположилось, взмывали в безоблачно-мрачное небо.

— Ты это видишь? — спросил Родионов и до крови прикусил нижнюю губу в жгучем желании вырвать себя из сна, гипноза, чего угодно... ведь не могло же видение быть правдой?

Супруга не ответила, не смогла. Она видела то же самое, ту же картину, сломавшую её привычный мир.

В массе людей-муравьишек Родионов узнал Толокошкиных. С отстранённым видом они опустили ковёр — тот, что красовался в их зале, — слаженными движениями приготовили его для полёта. Тяжеловесный Толокошкин с трудом взгромоздился на узкую перилу, замер, опасно балансируя над белой пропастью, и не подхвати его вовремя супруга, наверняка бы свалился. Обошлось. Оказавшись на ковре, он в свою очередь помог взобраться Толокошкиной. Взявшись за руки, они тоже помчали вслед за пропавшими соседями высоко-высоко в небо. Через секунду уменьшающейся точкой исчезли и они.

Где-то внизу, кажется, на незримом полукруглом дворике с куцей детской площадкой и кубиками мусорок, застрекотало. От этой металлической какофонии по бетонным стенам пробежала вибрация, оконные стёкла мелко задрожали, а потом из ледяного пара выпросталось полчище клацающих насекомых. Вздымаясь чёрной юлой, туча врезалась в окна и балконы, оставляла в них прорехи. От вездесущего клацанья миллионов зубьев, щупалец, крылышек замирало сердце.

— Обними меня, — одними губами сказала супруга, и Родионов прижал её к себе, не чувствуя стылого ветра.

— Закрой глаза, — шепнул он ей в самое ухо. Шёпот утонул в нарастающем стрёкоте.

Отчаянный жест — рука Родионова потянулась к подоконнику, к ножницам. Вынужденная мера. Лучше уж так...

Здание ощутимо дрогнуло, просело. В зонах загромыхала мебель.

Сжав ножницы, Родионов прицелился острыми концами в холку супруги.

Чёрная туча промчалась мимо них, двух застывших статуй, следом за улетающими на коврах людям, то ли сопровождая их, то ли подгоняя.

Помчалась к низкому небу, где уже проступал серый, монументальный, словно высеченный из горной породы, лик.

Лик Председателя.