Козел нинзя

Рассвет. Козы блеяли, овцы подхватывали, петухи пытались перекричать всех, а гуси вносили свою лепту трубными возгласами. Но был в этом хоре один голос, который фермер Василий научился различать среди прочих — тихое, задумчивое меканье, лишённое требовательности, но полное философского спокойствия.

— Нинзя, — вздыхал Пустышкин, наливая себе чай. — Опять ты где-то шляешься.

Козла по кличке Нинзя он хорошо помнил ещё козлёнком. Тот родился безрогим — комолым, как говорят специалисты. Для обычного козла это было бы недостатком, минусом в борьбе за иерархию. Но Нинзя превратил отсутствие рогов в суперспособность. Он проходил там, где не проходил никто. Козел появлялся там, где его быть не могло. И он делал это с такой непринуждённой грацией, что даже видавший виды егерь Асмаловский однажды сказал:

— Василий, у тебя не козёл, а диверсант. Я б такого в разведку взял, не думая.

Нинзя был средних размеров, буро-серой масти, с умными, чуть раскосыми глазами и бородкой, которую он носил с аристократической небрежностью. Его главной страстью, его жизненной миссией был доступ к святая святых — доильному аппарату. Молоко козлы любят всю жизнь.

— Ну как он туда попадает? — в который раз вопрошал Пустышкин, стоя посреди доильного зала. — Я ж все щели заделал! Дверь на засов закрываю! А он — вот он!

Нинзя стоял в очереди к аппарату. Иногда нахально, прорываясь вперёд, а иногда именно стоял в очереди, терпеливо ожидая, когда освободится место. Вокруг него, прижавшись боками, топтались дойные козы. Они не выражали недовольства. Казалось, самки воспринимали его присутствие как должное.

— Ты кто вообще? — Василий обращался к козлу, как к человеку. — Ты козёл. У тебя вымени нет. Зачем тебе доильный аппарат?

Нинзя поднимал голову, смотрел на хозяина своими раскосыми глазами и коротко, мечтательно мекал. Перевод требовал особого таланта. Пустышкин, проведя с ним не один год, этот талант развил.

— Ладно, — говорил он, — иди уже. Но корм не ешь! Он для самок.

Нинзя, конечно, ел корм. Пока очередная коза занимала место у аппарата, он ловко просовывал морду в кормушку и деликатно, без жадности, выбирал самые вкусные гранулы комбикорма, смешанного с витаминами. Фермер? он не видел. Собаки? Нинзя умел с ними договариваться. Буба, старая алабаиха, при виде козла-ниндзя отводила взгляд и делала вид, что занята пересмотром запасов на ближайшую зиму.

— Я следил за ним, — признался однажды Асмаловский, пересчитывая тропы близ выгула. — Три дня следил. Думал, камеры поставлю. Бесполезно. Он чувствует, когда на него смотрят. Исчезает. Потом оборачиваешься — а он уже там, внутри, ест. Лесные так не могут, а он может.

— Мистика, — мрачно констатировал Пустышкин.

— Физика, — возразил егерь. — Голова плоская, рогов нет. Он в любую щель пролезет, куда голова проходит. А голова у него, заметь, узкая. И тактика у него особая. Он не лезет напролом, не ломает. Выжидает. Смотрит, слушает, запоминает. Потом — раз! — и внутри. Чистая работа.

Пустышкин перепробовал всё. Укреплял двери, закладывал щели досками, ставил дополнительные засовы. Нинзя воспринимал это как вызов и неизменно его принимал. Однажды Василий, окончательно выведенный из себя, просидел в доильном зале всю ночь, подперев дверь спиной. Под утро он задремал. Разбудило его деликатное прихлёбывание — Нинзя стоял у аппарата и доедал корм из с вечера наполненной кормушки.

— Как? — прошептал Пустышкин, чувствуя себя героем детектива, который упустил преступника прямо из-под носа.

Нинзя посмотрел на него с выражением, которое можно было трактовать как «ты бы пошёл спать, хозяин». Потом неторопливо вытер бородой край ящика и направился к выходу. Дверь была заперта. Нинзя подошёл к ней, пригнул голову, просунул нос в щель между косяком и полотном… и исчез. Просто вытек, как вода.

Пустышкин вскочил, распахнул дверь. Снаружи, на крыльце, стоял Нинзя и с невозмутимым видом чесал задней ногой за ухом.

— Это ты сейчас специально, да? — спросил Василий. — Чтобы я понял, что ты можешь, но не хочешь?

Нинзя промолчал. Но в его раскосых глазах определённо плясали бесенята.

С годами Пустышкин смирился. Козел нормальный по потомству. Не ломает. Пусть живет. Не так много от него проблем. А Нинзя продолжал свои рейды, но, что удивительно, никакого вреда от них по прежнему не было. Козы доились спокойно, корм расходовался ровно на одну лишнюю порцию в день, которую Нинзя аккуратно съедал, не объедая других. Очередь к аппарату он не нарушал, просто встраивался в неё где-то посередине, и козы, казалось, даже гордились, что их очередь удостоил вниманием такой выдающийся козёл. И в конце — Нинзя выпивал пену из немытого аппарата. Тоже никакого вреда.

— Может, он думает, что он тоже дойный? — предположил как-то егерь Егор, заехавший по делам.

— Не знаю, — честно ответил фермер Пустышкин. — Может, он просто хочет быть со всеми. Стадное чувство, понимаешь. Все идут доиться — и он идёт. Все едят — и он ест. А что молока не даёт — так это не его вина. Природа обделила.

— Или наоборот, одарила, — усмехнулся Егор. — Другие козлы дерутся, бодаются, иерархию выясняют. А этот — хитростью берёт. Без рогов, без силы, а вон как устроился. Все сыты, все довольны. Нинзя, он же ниндзя, Василий. Бесшумный, неуловимый. И главное — без оружия. Добрый.

— Безрогий, — поправил Пустышкин.

— Безрогий ниндзя, — согласился Егор. — Самая опасная разновидность.

Однажды на ферму пригласили комиссию. Какая-то плановая проверка из района, люди в чистых куртках с блокнотами. Пустышкин, нервничая, водил их по хозяйству, показывал документацию, отвечал на вопросы. И тут, как гром среди ясного неба, из доильного зала донеслось знакомое меканье.

— У вас там… животное? — удивилась главная проверяющая, женщина.

— Козы, — сглотнул Пустышкин. — Дойные. Все привиты.

— А почему звук… козлиный?

Люди вошли внутрь. Нинзя стоял в очереди к аппарату, прямо перед молодой первокоткой, и сосредоточенно жевал витаминную добавку. Увидев комиссию, он повернул голову, окинул присутствующих спокойным, оценивающим взглядом и коротко, приветственно мекнул.

— Это… тоже дойный? — приподняла бровь проверяющая.

— Это Нинзя, — обречённо сказал Пустышкин. — Он… с нами просто. За компанию. Молока не даёт. Привит как все.

Женщина смотрела на козла. Козёл смотрел на женщину. В его взгляде не было вызова, не было страха. Но достоинство читалось: «Я здесь живу. Я здесь свой. А вы кто такие?»

— Замечательное животное, — неожиданно смягчилась проверяющая. — Такой… характерный. И ухоженный. Вы его специально учили?

— Самоучился, — честно ответил Василий.

Комиссия уехала, поставив ферме высший балл. Пустышкин долго смотрел на Нинзю, который, проводив гостей, вернулся к прерванному обеду.

— Ты хоть понимаешь, что ты меня спас? — тихо спросил фермер. — Если б не ты, они б ещё час копались. А тут — такое чудо природы, все отвлеклись. Им же в отчёте написать есть что: на ферме Пустышкина живёт уникальный безрогий козёл, посещающий дойку по собственной инициативе. Теперь нескоро меня хватятся.

Нинзя дожевал корм, облизнулся и неторопливо направился к выходу. У двери он обернулся, посмотрел на хозяина и коротко, довольно мекнул.

— Знаю, — вздохнул Василий. — Ты не специально. Ты просто живёшь так. Как Бибба и Бобба, как Кривуля.

С тех пор Василий перестал бороться. Нинзя был принят как неизбежность, как погода, как смена сезонов. Козел продолжал свои рейды, но теперь уже не тайком, а открыто. Пустышкин просто оставлял ему порцию корма у аппарата, и Нинзя, придя в очередь, деликатно её съедал, никого не беспокоя. А потом выпивал не пену, а свою порцию молока.

Он так и остался загадкой. Никто не знал, как ему удавалось проникать в запертые помещения, как он умудрялся стоять в очереди, не вызывая возмущения у дойных коз, и зачем ему вообще это было нужно. Неужели просто молоко? Но, как говорил Асмаловский:

— В каждой системе должна быть маленькая, необъяснимая аномалия. Иначе скучно жить.

Вот Нинзя был аномалией Пустышкина. Безрогий козёл, нинзя доильного зала, вечный участник процесса, из которого он был исключён природой. Хоть не давал молока, но давал другое — ощущение, что даже в самом жёстком, прагматичном хозяйстве есть место для чистого, бескорыстного чуда. Не только олени могут чудить.

Чудо по имени Нинзя. Которое каждое утро просачивается сквозь закрытые двери, становится в очередь, ест корм и смотрит на мир своими раскосыми, с прямоугольным зрачком, глазами. И молчит о своих секретах. Как настоящий нинзя.