Козьи байки

1

Глубокий, темно-фиолетовый аметист, холодный и бездонный, как ночное небо в горах, лежал в ложбинке её ключиц. Он был единственной каплей цвета в этом царстве серости и ржавчины, ироническим знаком её неприкосновенности. Молодая особа из высшего света. Даже здесь, в этом зловонном подземелье, среди тяжёлых клеток и скрипящих от ржавчины прутьев, её осанка была безупречна — стальной стержень, обёрнутый в бархат и шёлк. Она скользила, едва касаясь грязного пола, словно пытаясь не впитать в кожу саму ауру этого места.

Мужчина, прильнувший к холодному металлу, чтобы разглядеть очередного посетителя, отметил про себя: «Хорошо обучена. Очень хорошо. Держит лицо». Ему отчаянно хотелось, чтобы за этой маской скрывался не просто каприз, а ум. Хитрость. Жажда большего, чем просто очередное украшение.

Она плыла вдоль клеток, и её взгляд — равнодушный, оценивающий, как у покупателя на овощном рынке, — скользнул по его лицу и тут же отпрянул. В нём не было отвращения. Было пустое место. И это было хуже любого презрения. Его собственное тело, прикрытое лохмотьями, пахнущее потом и отчаянием, казалось ему сейчас главным врагом. И тогда он совершил отчаянный, безрассудный жест — метнул руку между прутьев и схватил воздушную ткань её кринолина.

Раздался глухой стук, и в костяшках его пальцев вспыхнула тупая, обжигающая боль. Тяжёлая дубинка хозяина лавки, всегда находившегося на шаг позади клиентки, легла точно по цели. Мужчина втянул изуродованную руку, зажав в кулаке лишь горсть воздуха. Но это сработало — её взгляд, наконец, остановился на нём. Холодный, любопытный, как у учёного, рассматривающего странный образец.

— Камень, — прохрипел он. — Аметист. Я знаю, где рождаются такие. Не россыпи. Маточные жилы. Цельные жеоды, из которых можно выпиливать сердцевины. Хватит, чтобы заполнить не одну, а две, а то и три телеги.

Она чуть склонила голову набок. Палец в кружевной перчатке невольно потянулся к фиолетовому камню на своей шее, коснулся его. Её мысли были ясны, как расчёт в бухгалтерской книге: «Чернь не знает слов «жеода» и «маточная жила». Их словарь — «блестит», «тяжёлый».

Чувствуя крючок, зацепившийся за край её интереса, он продолжал, сбрасывая слова, как отмеренные унции драгоценного песка:

— Я могу указать дорогу. Провести. Всё, что прошу — ключ от этой клетки. Я обойдусь дешевле самого завалящего мула, — он попытался растянуть губы в подобие улыбки, и этот жест обнажил его жуткую гримасу нужды. — Посмотрите на меня. Товар, прямо скажем, испорченный. Но я предлагаю вам не раба. Я предлагаю монополию. Вы сможете диктовать цены всему кварталу ювелиров. Родить новый рынок и стать его единственной матерью.

Её глаза, ледяные и ясные, медленно перевели взгляд с него на хозяина лавки, стоявшего с дубинкой наготове.

— Он мне такого не предлагал, — буркнул тот, избегая её взгляда, и в его голосе послышалась затравленная злоба.

Девушка ещё на мгновение задержалась. Её взгляд скользнул по его обветренному лицу, задержался на глазах — не тусклых, как у сломленных, а горящих лихорадочным, почти безумным огнём азарта. Затем она выпрямилась. Её плечи вновь расправились, подбородок приподнялся. Она повернулась и, не сказав ни слова, поплыла дальше, к следующей клетке, к следующему несчастью.

— Пакт! — его хриплый крик бросился ей вслед, ударившись о сырые своды потолка. — Клятву кровью! Клятву на жизни! — Его голос сорвался в сдавленный, страстный шёпот, предназначенный только для её ушей, хотя она уже почти скрылась из виду. — Всё, что мне нужно, — это свобода. Воздух, который ничего не стоит. И вы получите всё.

— Что только не скажет раб, лишь бы выбраться из клетки, — прозвучало рядом.

Голос был тихий, жидкий, как сырой туман, поднимающийся от грязного пола. Было в нём странное любопытство, холодное и методичное.

У клетки стоял приземистый мужчина, опираясь на трость с набалдашником из пожелтевшей кости. Он переминался, и каждый перенос веса на больную ногу отзывался тихим стоном в дереве трости и сдавленным хрустом где-то глубоко в теле. Его платье было добротным, но выцветшим, и пахло оно лекарственной пылью, камфарой и старостью.

Калека, — метнулась мысль у пленника, быстрая и презрительная. Но взгляд его, скользнув по лицу незнакомца, споткнулся о глаза. Они были того же мутно-стального цвета, что и прутья клетки, и так же неподвижны. В них не читалось ни жалости, ни отвращения — только та же бездонная, аналитическая пустота, что и у ушедшей девицы. Но если её пустота была от холода и пресыщения, то эта — от долгого, внимательного изучения тлена.

— Верно, — выдавил пленник, заставляя свой хриплый голос звучать твёрже. — Времени в избытке. А если повезло с мозгами, то и вариантов тоже.

Мужчина за прутьями улыбнулся. Это было медленное движение — губы растянулись, обнажив аккуратные, слишком ровные зубы. Улыбка не дошла до его стальных глаз. Она была похожа на трещину на глазури старого фарфора.

И в этот миг пленника пронзило острое, почти физическое ощущение: они поменялись местами. Он, сжавший в кулаке горсть вонючего воздуха, запертый в железном ящике, — был на свободе. Свободе отчаяния, которое, как кислота, сожгло всё лишнее, оставив лишь голую, жгучую волю. А этот человек с тростью, этот костяной набалдашник, эта пыльная камфара — они и были его клеткой. Невидимой, но оттого не менее прочной. Клеткой из немощи, устоявшегося порядка и тихой, методичной смерти.

Лёгкий стон трости в грязи был единственным ответом на несколько секунд.

— Умные слова для товара в клетке, — наконец произнес калека. Его голос был ровным, как поверхность старого зеркала. — «Варианты». Интересно, сколько их у вас осталось, кроме как швыряться терминами в прохожих?

— Достаточно. Вот ещё один: я легко могу отличить того, кто покупает рабов, от того, кто их сторожит. — Пленник говорил тихо, каждое слово было отточено, как лезвие.

Уголок рта собеседника дрогнул. Не улыбка — скорее отсвет внутренней гримасы.

— Сторож? Нет. Я здесь по той же причине, что и она. Интересуюсь. Только её интересует блеск. Меня — обратная форма этого свечения.

— И что же вы разглядели в моём?

— Отчаяние, которое маскируется под расчёт. Азарт игрока, поставившего на кон последнее — самого себя. Это всегда выглядит… ярко. Почти убедительно.

Пленник прислонился к холодным прутьям, пытаясь выглядеть непринуждённо, насколько это позволено человеку в его ситуации.

— Убедительность — вопрос цены для слушателя. Ей нужны переменные. Я предлагаю ей константу. Это простая арифметика, а не азарт.

— Арифметика, — повторил калека задумчиво. — Да. Вы сложили себя, свои знания и свою свободу. Получили сумму под названием «шанс». Я же занимаюсь вычитанием. От человека отнимают одежду, имя, достоинство… Что остаётся в остатке? Вот это меня занимает. В вашем случае — пока довольно много. Но это временно.

— Ваша математика ничтожна. Она ведёт к нулю.

— Всё ведёт к нулю, — тяжело выдохнут калека. — Вы тоже совсем скоро израсходуете себя. Но, — он чуть наклонился, так что пленник теперь мог разглядеть его лицо, — я хочу немного растянуть этот момент.

Тишина повисла между ними густой, липкой субстанцией, в которой слова о «вычитании» и «нуле» продолжали вибрировать, как струны после удара.

Калека не двигался. Его мутно-стальные глаза, неподвижные, как гвозди, впились в пленника. Казалось, он проводил какую-то последнюю, итоговую калькуляцию. Воздух в подземелье застыл, запах гнили, ржавчины и камфары сплавился в единый, удушливый букет.

Затем, безо всякого предупреждения, калека медленно, с болезненной точностью, развернулся. Дерево трости застонало под его весом, костяной набалдашник сверкнул тускло, как старый зуб. Он заковылял — каждый шаг его был отдельным, тщательно продуманным усилием, маленькой победой воли над немощью плоти. Он направился к хозяину лавки, который, отойдя после инцидента с девушкой (она так никого и не купила), теперь снова замер у своего грязного прилавка, нервно потирая ладонь о черенок дубинки.

Диалога почти не было слышно. Только низкое, ворчание хозяина и ровный, безжизненный голос калеки, прорезающий гулкое пространство. Пленник, прильнув к прутьям, ловил лишь обрывки: «…да, этого…», «…дальний загон…», «…порча на товаре учтена…».

Хозяин кивал, его взгляд скользнул в сторону клетки, мелькнуло что-то вроде удивления, смешанного с циничной усмешкой. Он что-то сосчитал на пальцах, загибая толстые, грязные персты. Калека в ответ лишь слегка кивнул. Денег не было видно — ни кошеля, ни пересчета монет. Произошел лишь некий безмолвный акт соглашения, понятный только этим двум обитателям подпольного мира. Обмен, лишенный даже видимости азарта или спора. Чистая бухгалтерия, как и предсказывал пленник.

Хозяин, тяжело вздохнув, потянулся к груде ключей, висевших на кольце у его пояса. Металл звякнул тускло и печально. Он выбрал один — длинный, темный, покрытый слоем жирной грязи. Затем, бросив на калеку взгляд, полный какого-то странного, почти суеверного раздражения, он заковылял к клетке.

Звук ключа, входящего в скважину, был неестественно громким в этой тишине. Скрип поворота — медленным, мучительным. Замок щелкнул с глухим, окончательным звуком.

— Выходи, — буркнул хозяин, отступая на шаг и сжимая дубинку, на всякий случай.

Дверь просто отъехала на пару дюймов, создав черную щель на фоне тусклого света факелов. Пленник замер. Эта щель была теперь страшнее, чем сама клетка. За ней была другая тюрьма, олицетворенная человеком с тростью.

Калека не приближался. Он ждал, опершись на свою палку, на лице — все та же фарфоровая трещина улыбки. Он покупал не сильного раба, которого нужно усмирять. Он покупал явление — отчаяние, волю, азарт. И теперь наблюдал, как этот феномен будет реагировать на смену условий эксперимента.

Пленник выполз на свободу. На воздух. Воздух, который так дорого ему стоил.

Он взирал на них снизу-вверх, с самой глубины своего падения, как и подобает вещи, сменившей владельца. Пыль подземелья въелась в кожу, смешавшись с потом и памятью о заточении.

— Сперва — пакт? — выдохнул он, мгновенно осознав свою ошибку. Не надо было говорить. Это и так было понятно. В противном случае, интереса бы он не вызвал.

— Безусловно, — отозвался калека. Он повернул к торговцу голову, но не тело, будто скованное болью. — Угодно будет предоставить нам ваше рабочее место, любезный? Для юридических формальностей.

Торговец испустил звук, средний между хрипом и смешком.

— Место стоит монету. Чернила — вторую. Кровь отмывать — третью.

— Всё будет учтено, — голос калеки был плоским, как монета на столе. — Я же не коллекционирую долги, я их закрываю.

Их отвели к прилавку — грубой плите древесины, пропитанной запахом страха, пота и старой сделки. Пленник попытался встать, но его ноги, отвыкшие от настоящего пола, подкосились. Калека, опершись на свою трость, другой рукой дёрнул за верёвку, и с каркаса над одним из загонов сполз грязный брезент. Он мягко, словно саван, упал к ногам пленника.

— Поздравляю с освобождением, — произнёс калека. — Воспользуйся. Не каждому даруют опору в такой момент.

Пленник впился пальцами в грубую ткань. Поднялся. Доковылял до прилавка, где калека уже разложил инструменты: нож с тонким, как игла, лезвием, свернутый лист пергамента и пузырёк с чернилами, густыми и тёмными, как запёкшаяся кровь. Пергамент был старым, по краю шла кайма из выцветшей эльфийской вязи — мёртвые слова мёртвого народа, чья магия пережила их самих. Мужчина уже вписывал туда условия своим аккуратным, безличным почерком.

Жизнь. В обмен на информацию о местонахождении и подтверждённую добычу драгоценного минерала… Объёмом от одной полной телеги и более.

Пленник, стоя за его спиной, читал. Он понимал не только слова, но и сам шифр намерений, что впитывал пергамент. Контракт был безупречен и беспощаден. В нём не было лазеек, только петли.

— Имя, — процедил калека, не отрываясь от текста.

— У меня его нет.

— Невозможно. Для договора требуется идентификатор. Точка приложения силы.

— Напишите что угодно. «Раб». «Товар». «Инструмент».

Калека впервые обернулся и посмотрел на него прямо. Его стальные глаза сузились на долю секунды, будто оценивая неожиданный ход в уже решённой партии.

— Интересно, — произнёс он.

Он вернулся к пергаменту и начал новый абзац с леденящей точностью:

«За неимением у Субъекта постоянного имени или волеизъявления к его предоставлению, на время действия настоящего Договора, Субъект именуется и отзывается на условное обозначение «Веха» (далее — Исполнитель). Право изменения условного обозначения сохраняется за Заказчиком.»

Веха. Не человек, не раб. Указатель на карте. Инструмент на пути к цели.

Калека отложил перо. Поднял нож. Без колебаний, он провёл остриём по ладони своей правой руки. Под лезвием проступил, будто из глубины плоти, багровый рисунок — кольцо, вплетённое в те же эльфийские символы. Кожа треснула по линиям знака, но крови не было. Только внутренний огонь, освещающий узор изнутри. Он приложил руку к пергаменту. Пространство наполнилась запахом металла и горящего пергамента, а слова на бумаге вспыхнули и застыли, став частью самой материи листа.

Пленник — Веха — протянул свою руку, не дожидаясь приглашения. Движение было резким, почти вызывающим.

Калека замер. В его неподвижном взгляде впервые мелькнуло нечто иное, кроме расчётливого любопытства — искра неподдельного, почти профессионального интереса.

Не просто отчаяние, — думал он, — воля. Голодная, направленная воля. Ты не бежишь от клетки. Ты выбираешь своё ярмо, чтобы получить рычаг. Очень, очень интересный экземпляр.

Веха молча прижал ладонь к пергаменту. Боль была леденящей, будто в жилы вливался жидкий металл. Когда он убрал руку, на коже пылал идентичный знак — его половина симметричного целого. Символ пакта. Символ собственности.

Веха сжал кулак, ощущая под кожей жужжащее тепло магии. Боль была ничто по сравнению с ясностью, которая наступила.

Он сменил клетку из ржавого железа на ярмо из слов и воли. Разница была фундаментальна: в клетку его загнали. Ярмо он надел сам. И в этой разнице заключалась его единственная, хрупкая, безрассудная свобода.

Мужчина сильнее сжал кулак, пытаясь заглушить остаточный трепет магии, но ему не хватило сил. Лишь спустя несколько дней он смог окончательно отделаться от этого чувства, правда, к тому времени он уже привык к этому и совершенно не заметил, когда дрожь в руке исчезла окончательно.

2

Веха лежал на прохладной черепице, вглядываясь в треснувшую Меониту. Спутник висел в небе, словно разбитое яйцо, из которого так и не вылупилось чудовище. Впервые за долгое время Веха чувствовал себя почти человеком: сытым, в целой — пусть и дешёвой — одежде, на свободе. Ожидание не тяготило.

Калека — имени его Веха так и не узнал — не спешил. Как позже выяснилось, ему требовались недели, чтобы завершить дела в Тирпе, этом шумном городе-базаре, вонючей перевалочной точке между Зубастой Пустыней и жёлтыми степями Умбуса.

Сначала Веха услышал скрежет по черепице, затем — тяжёлое, сбивчивое дыхание. Медленный, упрямый ритм. Калека выполз на конёк крыши, заслонив собой звёзды.

— Мог бы просто окликнуть, — не поднимаясь, сказал раб.

— Не люблю… — калека делал паузу, чтобы вдохнуть, — кричать. Не люблю.

Он, ковыляя, преодолел скат и с тихим стоном опустился рядом. От него пахло пылью, лекарственными травами и чем-то металлическим.

— Знаешь, что это? — хрипло спросил калека, тростью ткнув в сторону спутника.

— Меонита, — бесстрастно отозвался Веха.

— Я не о том.

Веха наконец повернул голову. Взгляд калеки был прикован к далёким шрамам, к глыбам каменной плоти, застывшим в вечной пустоте.

— Знаю ли я, почему она такая? — уточнил раб.

— Да, — тихо выдохнул калека.

— Я знаю одну историю, — медленно начал Веха, возвращая взгляд к небу. — Не уверен, что это правда.

— Всё равно. Говори.

— Говорят, это было яйцо Королевы. Бог-змей Коатль пожертвовал собой, когда съел последнюю земную наместницу его воли. Она должна была переродиться там, на небе… но кто-то разбил скорлупу раньше срока.

Наступило молчание. Лишь ветер гулял по крышам Тирпа.

— Значит, мы читали одну и ту же книгу, — проговорил калека, и в его голосе скользнула усталая меланхолия. — Не задерживайся здесь надолго. — Он с усилием поднялся, опираясь на трость. — Завтра нужно показаться в одном месте. А после… двинемся в путь.

И он скрылся в черном провале люка, оставив Веху наедине с расколотой луной и тишиной, которая теперь гудела иначе.

Веха перевел взгляд с неба на темный квадрат входа. Потом на свою ладонь, где под кожей, словно далекая звезда, мерцал шрам от магической печати.

Интересно, — подумал он, — зиккураты Текуитлана всё ещё возвышаются над лесом?

Воспоминание пришло словно забытое ощущение: влажный запах преющих листьев, упругость мха под босыми ступнями, и — гнев. Немой, древесный гнев огромного существа, встретившего его, пришельца, в своих дебрях. Веха кожей ощутил, как лес дышал на него тяжёлым, подозрительным ветром. А потом… песнь. Вибрация в крови, глубокое гудение земли, пронизавшее его и растворившее вражду. Лес принял его. Сделал частью своей тихой, древней ярости.

Он закрыл глаза, пытаясь уловить в свисте ветра между крышами Тирпа отзвук той мелодии…

Грубый удар сапогом в ребро вышиб воздух и память.

— Собирайся, — прохрипел сверху голос, лишённый всякой терпимости. С каждым ударом сапога калека стирал остатки рабского сна. Каждое движение его трости отдавалось глухим стуком по черепице, словно он забивал гвозди в крышку гроба для их безделья.

Одежда, ждавшая Вехи на стуле, была подобна насмешке. Простой, но прочный дорожный кафтан и штаны из грубой шерсти, сапоги со стёртым носком — точная, чуть более новая копия того, что носил сам калека. Его выбрили скребком, жёстко и быстро, оставив на щеках красные полосы. Волосы остригли туповатыми ножницами, лишив даже намёка на форму. Он стал тенью хозяина. Отражением в дешёвом зеркале. В этой одежде он чувствовал себя чучелом, набитым чужим сеном.

Шум города-базара, ещё недавно казавшийся оглушительной какофонией, теперь воспринимался как монотонный, привычный гул. Рыночный пульс Тирпа. Они спустились в его кишки, затерялись в тонких, вонючих улочках, где лавки, набитые дешёвым железом, гнилыми фруктами и сомнительными зельями, впивались друг в друга, как зубы в гниющей челюсти.

Наконец, они вышли на главную артерию — улицу, мощёную чёрным базальтом и белым известняком в сложную, стёртую тысячами ног мозаику. Отсюда, с этого места, и до замка, вела прямая, как стрела, дорога. Замок Метафрас, бывшая цитадель тирпийских князей, теперь принадлежал всем и никому. Нейтральная территория. Банк, биржа, суд и добротный ресторан в одном флаконе.

Они влились в толпу. Это было шествие, ведомое единым, ненасытным голодом. Жаждой наживы, власти, информации, связей. Голод раздувал щёки, заставлял глаза бегать, а пальцы — теребить кошели или рукояти кинжалов. Веха шёл позади калеки, точно в кильватере его трости, отмечая про себя типы голода: вот торговец, голодный до контракта; вот наёмник — до золота; вот шпион — до секрета. А он? Калека, казалось, был голоден до самого процесса — или, быть может, всё было много прозаичнее.

У арочных ворот, окованных полосами тусклой стали, образовалась пробка. Охранники, двое верзил в латах, отливающих маслянистой синевой, закалённого металла, методично сверяли имена со свитком. Их лица были непроницаемы. Здесь закон заканчивался, начинался Устав Ничейного Дома.

И сквозь гул голосов, сквозь ропот нетерпения, пробился другой звук. Тонкий, резкий, отточенный. Не крик, а скорее царапанье сталью по стеклу.

— …осмелитесь! Мой клан внесён в реестр! Я требую пропустить меня немедленно!

Ребёнок, — мелькнула первая мысль у Вехи. Он слегка выгнулся, заглядывая поверх голов. И ошибся.

Это была девушка. Лет восемнадцати, не больше. Белокурые волосы, коротко остриженные, едва касались заострённых кончиков ушей, отчего её профиль казался невероятно дерзким и хрупким одновременно. Но хрупкость обманчива. Её облачал доспех, от которого у Вехи, знавшего толк в необычном, задержался взгляд. Гибкая кора. Тонкие, эластичные пластины цвета тёмного дерева, обработанные и скреплённые так искусно, что они облегали тело, как вторая кожа, не сковывая движений. Он видел подобное лишь однажды, на шамане лесного племени за Скалами Плача. Защита, растущая на дереве раз в столетие, вывариваемая в маслах и закалённая духами. Безумно дорогая. Не для простых наёмников. Принцесса, — подумал он. Маленькая, яростная феодальная госпожа, впервые столкнувшаяся с тем, что её титул здесь — просто пустой звук.

Один из верзил, тот, что пошире в плечах, с лицом, напоминающим треснувший булыжник, преграждал ей путь своим телом.

— Имени нет, — его голос был глух, как удар молотком по наковальне. — Отойди.

— «Отойди»?! — её голос взвизгнул от неистовства. Она вся напряглась, будто кошка перед прыжком, но её руки, затянутые в перчатки из той же чешуйчатой кожи, что и доспех, оставались на безопасном расстоянии от рукоятей двух изящных клинков на поясе. Умна, — отметил Веха. Инстинкт самосохранения сильнее гнева. Знает, что драка здесь — мгновенная смерть.

— Я Элира из дома Вал’Норир! Найти моё имя в вашем пыльном свитке — работа для писца, а не для болвана с алебардой! Позовите старшего привратника!

Охранник даже не пошевелился. Его товарищ бросил на неё равнодушный взгляд и продолжил проверять толстосума в бархатных одеждах. Этот молчаливый диалог был красноречивее любой брани: Твои слова ничего не стоят. Твой клан ничего не значит. Уйди или тебя уберут.

В её глазах, синих, как ледник, бушевала буря из ярости, унижения и беспомощности. Веха видел, как она сглотнула, как сжались её тонкие, бледные губы. В этот миг она была не воительницей в диковинном доспехе, а просто девочкой, которой впервые в жизни сказали «нет».

Наконец, подошла их очередь. Верзила с лицом-булыжником скользнул взглядом по калеке, и что-то в его каменной маске дрогнуло.

— Добро пожаловать, господин Хиг, — произнёс он, его голос потерял металлическую глухоту, став почти что учтивым.

Хиг ответил едва заметным, сухим кивком. Веха последовал его примеру. Девушка, попирая стражу на чём свет стоит, шумно удалялась, специально пробираясь обратно, наперекор движению толпы.

Служка, облаченный в тунику из матового шелка цвета запекшейся крови, перехватил их у самого порога. Его поклон был идеально отточен, а улыбка — мерой вежливости, не больше. Он был дорогим инструментом в дорогом месте. Проведя их вдоль стены, в обход людского месива, он указал на столик в нише, полускрытой легкой ширмой. По деревянному каркасу струилась магическая лоза, ее листья — темно-синие, почти черные, — пульсировали едва уловимым серебристым светом. Это растение, Голодный плющ Норира, росло не от солнца и воды, а от накопленной магической силы места. Его корни уходили в саму энергетическую подушку Метафраса, и чем древнее и значимее был зал, тем пышнее был его покров. Здесь он был почти ковром.

— Позвольте, — голос слуги был тих, но резал гул зала, как лезвие по шелку. Он отодвинул массивный стул сначала для Хига, дав тому с болезненной точностью устроиться, оперев трость на резную спинку. Затем, с едва заметной паузой, — для Вехи. Этот жест был многозначителен: не рабу, не господину, а чему-то среднему. Тени.

— Смею предположить, господин Хиг, вы закажете как обычно? — спросил слуга, в его глазах мелькнуло нечто вроде профессионального любопытства.

Хиг кивнул.

— Да. Но принеси две бутылки «Холодного Кварца». И три прибора. Мы ждем еще кое-кого.

Слуга склонился чуть ниже, понимая, что уровень встречи только что поднялся, и исчез в полутьме зала, двигаясь бесшумно, как тень по воде.

Хиг вздернул салфетку — плотный лен с вытканным по краю геометрическим орнаментом — и расстелил ее на коленях.

— Если все пойдет согласно расчетам, а другой исход я счел бы личной математической ошибкой, — начал он, ровным голосом, будто диктовал писцу, — мы сможет тронуться сегодня же, после заката. Правда, маршрут придется скорректировать. Сделать крюк.

Веха, уже успевший оценить выходы, расположение стражников и толщину ширмы, посмотрел на Хига. Не церемонясь. Имя, оброненное стражником, теперь лежало между ними как новый инструмент. Совершенно бесполезный, но инструмент.

— Куда лежит наш путь изначально, Хиг? — спросил раб, подчеркивая последнее слово.

Калека медленно перевел на него свой стальной взгляд. В нем читалось легкое разочарование учеником, если б тот им был, который задает вопрос с подвохом в первой главе учебника.

— Сперва — к Живому Лесу. Затем — к подножию Потухшей Горы, что на границе пустошей.

— Если конечная цель — координаты, а не мускульная сила, — Веха тоже расстелил салфетку, его движения были еще неловкими после долгого перерыва в ритуалах цивилизации, — то крюка не потребуется. Идем прямо в Лес.

— Аметист, — отчеканил Хиг, и в этом слове прозвучал лед. — Ты предлагал аметист. Жилы. Геоды. В Живом Лесу, насколько мне известно, добывают колкую древесину, мхи и легенды. Не драгоценные камни.

— Я никогда не говорил, что мы будем его добывать. Я сказал: «Я знаю, где рождаются такие». И я сказал: «Я могу указать дорогу».

Раб слегка повернул голову, уловив движение. К ним, извиваясь между столиками, двигалась процессия. Трое служек, одетых скромнее первого, несли большие черные лакированные подносы. На них не было сверкающих крышек — еду выставили напоказ, как доказательство статуса.

Первый слуга поставил перед Хигом высокую узкую бутыль из синего стекла, в котором переливалась тусклая, почти серая жидкость — «Холодный Кварц», дистиллят на ледниковых водах с добавлением камнеломки, напиток, притупляющий чувство жажды и обостряющий холодную логику. Рядом появилась глубокая тарелка с «Супом из корней-молчунов»: прозрачный, как горный воздух, бульон, в котором плавали тончайшие серебристые ломтики клубня, меняющие вкус в зависимости от того, кто его ест. Для Хига он должен был быть пресным и минеральным, как вода из древнего колодца.

Вехе поставили глиняную кружку с темным, густым «Хлебным квасом», пахнущим дымом и ржаной кислинкой, и положили грубую лепешку «камень-прессник», которую полагалось размачивать. Но главным было блюдо в центре: «Гнездо Пересмешника». На плоском камне, раскаленном докрасна (маленькая руна на его нижней стороне тихо светилась), лежали три куска мяса неопределенного вида, обернутые в полоски сала и перевязанные сушеными стеблями полыни. Жар камня заставлял сало шипеть и таять, пропитывая мясо дымной горечью, а сок стекал в желобок по краю. Еда путника, воина, раба — но поданная с претенциозной театральностью Метафраса.

Веха смотрел на мясо. Запах ударил в него физической волной, вызвав спазм в голодном желудке и внезапную, животную слюну. Он взял лепешку — она была шершавой и теплой — и отломил кусок, стараясь сделать это не жадно, а методично, как разучивают жест. Он окунул хлеб в квас и отправил в рот. Кислота и дым ударили по вкусовым рецепторам, почти забывшим, что такое сложный вкус.

Хиг, между тем, ел суп беззвучно, малыми порциями, его внимание было обращено вовнутрь, на переваривание информации, а не пищи.

Лишь когда слуги, выстроившись в ряд, синхронно отступили и растворились, к их столику вернулся первый слуга, тот, что проводил их сюда. Его лицо было теперь маской почтительного ожидания.

— Ваш званый гость, господин Хиг.

Из-за ширмы, окутанной пульсирующим Голодным плющом, появилась девушка с аметистом. Ее платье было темнее ночей за окнами, нежно кутающих Тирп; из ткани, поглощавшей блики факелов, отзвуки световых кристаллов и сам солнечный спектр.

Дороже чем прошлое, — отметил раб. — В своей прошлой жизни, как он не пытался отречься от неё, ему пришлось повидать достаточно изысканного.

Только лицо и руки — бледные, острые — и камень на шее выделялись, как цели на темном поле. Аметист в ложбинке ее ключиц казался теперь глубже и холоднее.

Ее взгляд, скользнул по Хигу с легким кивком признания равного (или того, кого пока приходится считать равным), а затем упал на Веху. Она видела не раба в новой одежде. Она видела инструмент, который Хиг осмелился положить на стол рядом с фарфором и серебром.

Не дожидаясь приглашения, она заняла третий стул. Слуга, будто по незримому сигналу, поставил перед ней третий прибор и налил из второй бутыли «Холодного Кварца» в хрустальный фужер.

Девушка подцепила кусок мяса и бесшумно уложила его на свою тарелку, присоединившись к трапезе без лишних церемоний. Только когда со стола исчезли последние крошки, а обе бутылки опустели, Хиг отрывисто бросил:

— Обсудим условия.

— Мои неизменны. — Уголки её губ дрогнули в холодной улыбке. — Семьдесят на тридцать. И это ещё щедро с моей стороны.

— Как владелец… — начал Хиг.

— Ты — никто, — безжалостно перебила она. — Ты не в положении диктовать условия. Более того, прекрасно понимаешь: никто не станет иметь с тобой дело без моего согласия.

— И всё же, — голос Хига стал суше, — я мог бы найти кого-то за пределами твоей юрисдикции.

— Дикарей? — язвительно усмехнулась девушка.

— Свободные племена, — поправил калека.

— При желании, — её тон стал подобен лезвию бритвы, — я могу просто сравнять с землёй Потухшую Гору.

Она бросила короткий взгляд на раба, лёгким движением откинув прядь волос за ухо. В свете огня мелькнули маленькие серёжки из густо-фиолетового аметиста.

— Смею заметить, — осторожно вступил Веха, — что даже если вы эту гору и разворотите — а сомневаюсь я в ваших ресурсах мало — то найдёте лишь тоннели лавовых червей. Всё ценное оттуда уже давно вынесли.

Девушка пристально посмотрела на Хига. Тот упрямо уставился в пустую тарелку.

— Я предлагаю вам столько, что это может обрушить рынок. И при этом не требую своей доли.

Девушка рассмеялась — звонко и неприятно.

— Раб пытается диктовать условия? Ты, кажется, быстро забыл, каковы на вкус пытки.

— Пытки? — Веха усмехнулся, и в его голосе зазвучала ледяная, методичная горечь. — О, да. Ледяные Лорды высших кругов, несомненно, знают в них толк. Что в моде сейчас? Вырывать ногти? Вбивать под них ржавые иглы? Подвешивать под монотонную каплю? Или поджигать ведро с крысой на животе? После какого по счёту ногтя комок подкатывает к вашему горлу? Как долго вы способны слушать вопли того, в чьём живом чреве копошится загнанная тварь? Казни... — он прохрипел, и воздух сгустился. — Видели ли вы, как смыкаются створки Железной Девы? Довелось ли наблюдать, как на хрустальном ложе — чтобы не терял сознания — с человека заживо снимают кожу, а его родных заставляют на это смотреть? Когда родителей под дурманом заставляют пожирать собственных детей, и они... просят добавки. Лицезрели ли вы человека в тесной клетке с разъярённым минотавром? Казни... Вы не знаете о них ровным счётом ничего.

За ширмой послышался лёгкий скрип. Раб поднял голову, ноздри его вздрогнули.

— А я-то думал, откуда эта тяжёлая нота в ваших столь разных ароматах. Вы оба пахнете крысами. Вы, — он ткнул пальцем в девушку, — используете их как дешёвую, но преданную стражу. Вы, — палец переместился на Хига, — а вот ваши дела с ними мне ещё предстоит узнать.

Калека молча поднял ладонь, демонстрируя таящуюся в ней печать.

— Поумерь свой пыл, — прозвучало сухо. — Ты здесь лишь потому, что обладаешь нужными знаниями. Еда и кров — не милостыня. У нас просто есть дела поважнее.

— Ошибка, — улыбка Вехи стала почти жалостливой. — Вы явно плохо изучили, как расторгают подобные контракты. Я могу отсечь эту руку — и клятва падёт с неживой плоти. Могу призвать одного из мелких божков — они обожают такие игры. Вариантов — дюжина. Но я всё ещё здесь.

Он услышал бесшумную поступь сзади. Холодное лезвие прижалось к его горлу.

— Взобраться на ширму ты не догадался, — без тени страха обратился он к невидимке. — Едва достаёшь.

— Довольно! — властно оборвала девушка. Её глаза сверкнули холодным любопытством. — Я вижу, ты осознаёшь свою ценность. И не так прост, как казалось. Хотел указать на мою ошибку? Я её и так вижу. Пытаешься набить себе цену? Дальше некуда.

Хиг медленно покачал головой, принимая решение.

— Все сделки одинаковы, — заключил он. — Я согласен. Встречаемся у Живого леса. Через два дня на рассвете.

— За ним, — мягко, но неоспоримо поправил Веха. — На Полянах Преклонения.

— Пусть будет так, — выдохнул калека. — Какой объём камня?

— Три полные телеги. Размером с рабские.

Хиг кивнул.

— Одну забираю я. Вам, — он кивнул в сторону девушки, — две. Ты, — он встал, глядя на Веху, — получишь свободу, как и договаривались. А теперь отпустите нашего... проводника. Он нам ещё пригодится.

3

Те пару недель, что Вехе довелось провести за пределами своей клетки в городе-базаре, выдались не столько вольными, сколько странными. Он встречал ночь под пристальным взором расколотой Миониты. С тех пор, как её лик разбился, она не пряталась от солнца. Днём — бледное, почти прозрачное пятно в вышине. Ночью — холодный, режущий серп, нависший над миром, как уродливый шрам. Постоянное напоминание. Неудобное мгновение, которое не вычеркнешь из истории.

Город жил под этим шрамом своей пестрой, вонючей жизнью. Веха видел, как по каменным желобам улиц въезжали телеги с зерном. И тащили их не лошади, не мулы. Тащили их пугала. Такие, что ставят на полях — рваные куртки, набитые соломой, шапки-дырки. Через неделю вороны обычно выклевывают им глаза-бусинки и садятся на плечи. Эти же были… другого порядка. Их солома лежала плотно, как мускулы. На руках — добротные кожаные рукавицы. На ногах — сапоги, не знавшие стертых подошв. Они молчали, скрипели тележными осями и смотрели вперед пустыми глазницами. А когда одна такая телега, уже пустая, проходила обратно, Веха увидел в ней козла. Животное сидело, как пассажир, и жевало тряпку. И когда его желтый, щелевидный зрачок поймал взгляд Вехи, Веха ясно, сквозь уличный гомон, услышал хриплое:

— Чего уставился, червяк?

Той ночью он списал это на усталость, на отраву городских запахов — гнили, специй и металла. Но воспоминание точило изнутри, как самая острая грань луны в небе, отражаясь в самых неожиданных моментах.

Пространство сначала давило на него физически, словно воздух здесь был гуще и тяжелее, чем в клетке. Иногда, засыпая под открытым небом (а не под знакомым потолком из прутьев), он ловил себя на мысли: проще было там. Там был известный предел страдания. Здесь же всё было возможно, и от этой безграничности сводило живот. Но он сжимал челюсти, заставлял дышать глубже. Выживание — тоже привычка.

Работорговец попадался ему на глаза часто — красное, опухшее лицо в толпе, как маяк бессмысленного довольства. Доволен он был, судя по всему, только в одном состоянии: когда его глаза стекленели от перегара, а ноги заплетались. Тогда он улыбался пустотой рта, полной сгнивших зубов. Веха смотрел на него и думал, что клетки бывают разные.

А потом началась слежка.

В один из вечеров, ещё не зная, чем это обернется, он, лежа на плоской крыше своего временного пристанища, заметил, как на соседней кровле черепица изогнулась. Так, как гнётся под… чем-то, что хочет быть невидимым. Легкая рябь по глиняной чешуе. Затем — тишина.

«За мной? — мелькнуло у Вехи, холодной искрой. — С чего бы. Я — никто. Я — ничто».

Он решил не шевелиться, притворившись спящим. Внутри же всё сжалось в тугой, готовый к удару пружине. Его старая натура ещё дремала где-то в глубине, под толстым слоем оцепенения. Всплывали лишь обрывки, чужие знания, застрявшие в памяти, словно осколки в ране. Он вспомнил их насильственно, когда вышел вслед за Хигом на улицу, и солнце — яркое, наглое, беспощадное — ударило ему в глаза, ослепив и унизив. И когда зрение вернулось, он впервые увидел над собой дроблёное тело Меониты. На миг ему показалось, что его жизнь отразилась в её бледной безучастности.

Сейчас он лежал, положив руки под голову, и слушал городской шум, пытаясь выделить в нем один-единственный звук. Дыхание. Шорох ткани.

Прозвучал сдавленный свист, похожий на плевок сквозь зубы. Он почувствовал легкий, почти неосязаемый укол в шею, чуть ниже линии волос. Как если бы сел комар, но без жужжания, без предупреждения.

Кожа в месте укола заныла, потом защекотала, будто под неё подсыпали мелких иголок.

Не яд, — молнией пронеслось в голове. — Яд работает иначе. Это… что-то другое.

Он краем глаза, почти не двигая головой, следил за искаженной черепицей. Она замерла. Кто-то ждал.

«Ритуал? Разведка? Тогда… тогда будет и вторая игла.»

Мысли о проникновении в сознание накатили сами, холодной, соленой волной. Чтение мыслей, глубокое вторжение — это не обмен словами. Это пытка для обоих. Маги, лжецы и дознаватели, что практиковали это в попытке выудить тайну, часто теряли нить собственного «я». Сознание, в которое они погружались, начинало их перекраивать. Один, по слухам, так глубоко проник в голову убийцы, что сам возжелал убить его жертву. А потом — и его самого. А после, обнаружив себя в чужих руках, обагренных кровью его новой «семьи», не выдержал и отправил лезвие в собственное сердце. Другие просто гасли, как свечи на сквозняке, оставляя пустую оболочку. Третьи… третьи не возвращались, блуждая в лабиринтах чужого безумия, пока их тела не умирали от жажды, так и не открыв глаз.

Войти в другого — всё равно что раствориться. Можно не найти дороги назад, — подумал Веха.

Игла в шее пульсировала. Щипание сменилось странным, волнообразным теплом, которое начало растекаться от точки укола. Навязчивым, как приближение лихорадки.

Началось, — с холодной ясностью осознал Веха.

Тонкая игла стала мостом — хлипким, односторонним мостиком, по которому сознание «Крыса» хлынуло в Веху, жаждавшее найти щель, слабину, рычаг давления.

Оно нашло бездну.

Сначала — лишь смутное ощущение неправильности, как если бы тень внезапно обрела плотность и потянулась навстречу. Потом мир «Крыса» рухнул.

Он больше не был хищником в ночи. Он был… зародышем. Беспомощным, голым, лишённым даже шерсти. Его собственные руки, крепкие и цепкие, стали жгуче чужими, туго притянутыми к телу тонкими, невидимыми нитями. Всё его существо обволакивала липкая, полупрозрачная плёнка, пульсирующая в такт не его сердцу.

Паника, чистая и животная, вытеснила все мысли. Он забился, инстинктивно потянувшись вперёд, в спасительную тесноту несуществующего тоннеля. И лишь тогда осознал — он слеп. Не темнота вокруг, а именно слепота, абсолютное отсутствие зрения. Остался только страх, давящий тяжестью целого мира, и мокрый, солёный вкус околоплодных вод, которых он никогда не должен был чувствовать.

Он судорожно извивался вперёд, пока не наткнулся на преграду — упругую, пульсирующую стену. И тогда его собственный рот, полный острых, игловидных зубов, раскрылся без его воли, издав звук, от которого содрогнулась бы сама материя, — высокий, пронзительный визг, похожий на предсмертный крик летучей мыши, растянутый в вечности.

За ним пришла Боль. Кто-то колоссальный и безликий вонзился в его эфемерную плоть, разрывая её словно в поисках чего-то сокровенного. И сквозь эту брешь хлынул Ветер — поток чистого, леденящего небытия, выдувающий из него всё: память, личность, саму волю к существованию.

Боль отступила так же внезапно, как и пришла, оставив после себя лишь финальное, неоспоримое знание. Он коснулся Скалы. И его кости рассыпалась в прах от этого касания, как песчаный замок под лапой титана.

Из того, что когда-то было его горлом, вырвался последний звук — протяжный, жалкий писк новорождённого, которого впервые и одновременно в последний раз бросили в холодный, безжалостный мир.

«Крыс» открыл глаза. Слёзы самопроизвольно текли по его грязным щекам, смешиваясь с потом. Перед ним, сидя на корточках на самом краю крыши, был простой человек. Веха. Он смотрел на «Крыса» вывалившегося из своей маскировки.

— Я слышал, — его голос был тихим, будто он боялся спугнуть хрупкую тишину после бури, — что при глубоком погружении, особо… одарённые личности, будь то маги, лжецы и истязатели, могут не просто защититься. Они могут изменить ландшафт чужого сознания. Переварить вторгшегося. Или, — он чуть склонил голову, — показать ему его истинное место в пищевой цепи.

«Крыс» попятился, задом натыкаясь на пустоту. Он чувствовал лишь всепоглощающее желание бежать от этого спокойного взгляда. Веха молниеносно рванулся вперёд, железной хваткой вцепившись в его шиворот и втаскивая обратно на твёрдую черепицу. Телесный контакт заставил «Крыса» вздрогнуть — он ожидал, что кожа Вехи будет холодной, как у трупа, или обжигающей, как пепелище. Она была просто тёплой.

— Ты ведь видел то же, что и я?

«Крыс» мог только закивать, судорожно глотая воздух. Его челюсти свело, слова растворились в ужасе.

— Ты был этим существом? Или наблюдал со стороны?

Дрожащая, заскорузлая лапа «Крыса» поднялась, указательный палец ткнул в собственную грудь. Я. Это был я.

На лице Вехи промелькнуло нечто вроде разочарования учёного, получившего предсказуемый результат.

— Жаль, — он отпустил захват, и «Крыс» осел на черепицу, бессильный и опустошённый.

Веха отвернулся, глядя на расколотую Меониту. Внутри, в самой глубине, куда не добирался свет ни одного спутника, что-то шевельнулось. Нечто уродливое, тяжёлое, первозданное. Оно было подобно слепой, чешуйчатой рыбине, обитающей в подземных морях под материком, — безглазой, вечной, довольной своей слепотой и силой, что ломает скальные своды. И это чувство, его воплощение казалось ему прекрасным в своём безликом уродстве. Жаль лишь, что только ему одному.

Когда Веха обернулся, ночной охотник уже сбежал. Мужчина почесал затылок глядя на противоположную крышу, совершенно не понимая, как он сюда перебрался.

4

— Ты потакаешь её выходкам, отец.

Голос молодого человека разрезал тишину. Он сидел за круглым столом из чёрного эбена — идеально отполированным, холодным, вбирающим в себя скупой свет из высокого окна.

В просторном кабинете их было только двое — весь верхний этаж «Метафразы» отец давно выкупил под личные апартаменты, не терпя рядом лишних глаз и ушей.

— Что именно ты называешь выходками? — голос старшего прозвучал сухо, без эмоций.

Ему было около шестидесяти, но седина лишь легкими прожилками серебрила его тёмные волосы. Он стоял у высокого окна, держа руки за спиной, и смотрел на дымчатый город внизу — как правитель, взирающий на свои владения.

— Крысы. Рабы. Ты в курсе, что она не просто финансирует подпольные бои, а сама там просиживает ночи напролёт?

— В курсе.

— И тебя это не беспокоит?

Отец медленно обернулся. Аккуратная седая щетина подчеркивала резкие скулы и твердый подбородок. Его голубые глаза, холодные и оценивающие, скользнули по сыну — будто взвешивали товар на рынке.

— Дочь пытается найти своё место. Её бунт, возможно, и затянулся, — он сделал паузу, подчёркивая каждое слово, — но она ни разу не нанесла семье ущерба. В отличие от тебя.

Он неспешно подошёл к столу и опустился в кресло напротив.

— В ней я, по крайней мере, уверен.

Сын фыркнул, отводя взгляд.

— Я вернул все долги. С лихвой.

— Ты испортил нашу репутацию, — спокойно, но неумолимо продолжил отец. — Люди охотно прощают ошибки тем, за кем следуют или кого обожают. Но промахи тех, кого презирают, они помнят вечно.

Парень нервно скрестил руки на груди, его взгляд утонул в полированной поверхности стола.

— Так ты решил доложить о её новой «экспедиции»? — отец взял со стола небольшой серебряный колокольчик.

— Я хотел... осветить детали сделки, — попытался смягчить удар сын.

— По твоим данным, — отец лёгким движением запястья вызвал тихий, чистый звон, — её авантюра убыточна?

— Нет! Напротив. Если всё срастётся, мы получим крупную партию аметистов исключительного качества. При грамотном распределении можно поставить под контроль и гильдию ювелиров, и малые дома, и даже несколько магических школ...

Дверь беззвучно открылась. В проёме застыла служанка.

— Завтрак, — коротко бросил отец.

Девушка безмолвно склонила голову и так же бесшумно исчезла, бережно притворив дверь.

— Тогда в чём проблема? — его палец медленно водил по резному краю колокольчика.

— Слишком... размытые контуры сделки. А точнее — её координатор.

— Раб. Что с ним не так?

— Всё. Один из её крыс, — сын произнёс это слово с отвращением, — поседел, пытаясь проникнуть в его сознание. То, что он вынес оттуда... было похоже на бред сумасшедшего. Но эти твари не лгут. Ты сам это знаешь.

Отец отложил колокольчик. Его взгляд на миг задержался за окном, где клубился утренний туман, словно поглотивший весь мир.

— Если она обожжётся, — наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала ледяная практичность, — мы выдадим её замуж. За кого-то влиятельного или многообещающего. В этом отношении, ей повезло куда больше, чем тебе.

Араса — гордость, а может, просто ценный актив своего отца — почувствовала, как по спине пробежала лёгкая дрожь. От непривычного утреннего холода или от ощущения, что за её спиной говорят о ней, — девушка не знала.

Она сама оседлала своего скакуна и терпеливо ждала, пока телохранители с лысыми хвостами, закончат приготовления. Обещанный ею караван уже тронулся в путь; по её расчётам, она должна была нагнать его к полудню.

Закон требовал, чтобы в сделках подобного рода — где две стороны заключают шаткое перемирие ради добычи или обретения — присутствовали непосредственно заинтересованные лица. Слишком легко найти лазейку, когда твой отец способен купить чью угодно армию, сравнять с землёй любой город или подчинить маленькую страну.

Того, кто наделён великой властью, должен сдерживать тот, у кого её ещё больше. Или тот, кто внушает больший страх. Таким арбитром выступали маги-соглядатаи. Облачённые в нефритовые одеяния, они носили на груди символ Ока — резонатор, вместилище заклинаний. Это не делало их сильнее прочих. Так они сдерживали собственную чрезмерную силу. В их орден мог попасть лишь тот, кто коснулся бессмертия и сохранил себя. Это не было выбором — лишь условием. Великая сила и долгая жизнь в обмен на оковы и вечный контроль.

Араса покинула гнилостный город-базар ещё до рассвета, стараясь не гнать коня: её верные телохранители ещё не вполне обуздали своих лошадей.

Тем временем двое — хозяин и его раб — покинули Тирп ещё прошлым вечером и теперь приближались к Живому лесу. Они ехали на крытой повозке, набитой ящиками. В них лежали еда, инструменты, старая одежда, ржавое оружие, детали никому не нужных механизмов.

После вчерашней сделки Веха не знал, как заговорить с Хигом. Тот, в свою очередь, тоже молчал, не находя начала для разговора.

— Как ты с твоим-то умом угодил в клетку? — неожиданно для себя и для собеседника спросил калека.

— А как ты обзавёлся тростью, с твоим-то умом? — почувствовав странное облегчение, но не удержавшись от язвы, парировал раб.

— Война, — тяжело выдохнул Хиг.

— Как и у меня, — так же тяжело отозвался Веха.

— Кем ты был до того, как стал рабом?

— Алхимиком, — уверенно ответил Веха. Это знание возникло в нём внезапно, но было таким монолитным, что сомневаться он не решался. — А ты? До того, как попал на передовую?

— Хм… — калека отмахнулся. — Был магом.

Веха посмотрел на него с нескрываемым удивлением. Хиг этого и ждал.

— Знаю, — сказал он. — Но когда-то я призывал огонь. — В подтверждение он щёлкнул пальцами, и над ними вспыхнула тусклая искра. Тело тут же пронзила боль; Хиг застонал, скрючился и невольно дёрнул вожжи. Лошадь вздыбилась и замерла.

— Не стоило, — Веха положил руку ему на плечо. — Я бы и так поверил.

— Лучше разок увидеть, — сквозь зубы процедил калека, приходя в себя.

— А как тебя звали? Не верю, что кто-то назвал ребёнка Хиг, словно отрыжку гоблина.

— Хагур Имматиг, — калека дёрнул вожжи, и лошадь снова двинулась вперёд, — но в казарме звали просто Хиг. Так и пристало.

— А тебя-то самого как?

Хиг невольно перевёл пытливый взгляд на собеседника.

— Аманар, — отрезал Веха так легко, будто знал это имя всегда.

— Это эльфийское, — подметил калека.

— Человеческого я и правда не помню, — странно протянул Веха.

Ближе к вечеру они добрались до подножия Живого Леса. Название не лгало. Деревья здесь медленно кочевали с места на место. Некоторые, больше похожие на камень или застывшую смолу, разрывались изнутри и вновь собирались, раз за разом меняя форму.

— Приехали, — заключил Хиг, останавливая лошадь.

Веха посмотрел на него, понимая, что теперь его очередь действовать.

— Чего уставился? — хрипло спросил калека. — Выгружай.

Раб легко спрыгнул на землю, сдёрнул брезент и принялся медленно стаскивать ящики. Хиг тем временем не спеша сполз с повозки, развязал коня.

«Останется, — думал он, усаживаясь на ближайший ящик и опираясь на трость. — Отдам. Сбежит — что ж, пусть. Невелика потеря».

И он просто ждал, пока Веха освободит телегу.

Когда раб закончил, они уселись на ящиках, и мир погрузился в иное измерение. Солнце, проглоченное стеной леса, оставило после себя призрачное свечение — будто сами деревья впитали свет и теперь медленно, с перебоями, отдавали его в виде бледных пятен на мху. Тишина была гулкой: из чащи доносился далёкий скрежет камня о камень, шелест переливающихся корней, временами — звук, похожий на глубокий, влажный вздох.

Хиг вздрагивал при каждом «взрыве». Это был сдавленный, плотный хлопок, как если бы лопнул огромный пузырь под водой. После каждого такого звука в воздухе на несколько секунд повисал запах влажной земли, смолы и чего-то металлического, острого.

Веха наблюдал, не отрываясь. Его глаза, привыкшие к полумраку подземелий, улавливали то, что другие могли счесть игрой тени. Он видел, как одно из деревьев на опушке — похожее на сплетение окаменевших мышц — оторвало от земли клубки корней, похожие на сведённые судорогой пальцы, и, скрипя, сползло на протоптанную копытами тропу. Оно двинулось, медленно и непреклонно, как слепой титан, его ствол слегка вращался, вживляя в почву микроскопические споры-якоря. Лес дышал. И перемещался.

— Смотри, — его голос прозвучал тихо, не нарушая ритуала наблюдения.

В этот момент очередной ствол, в двадцати шагах от них, содрогнулся. Сначала по его коре пробежала сеть серебристых трещин. Они светились изнутри, как схемы на каком-то непостижимом механизме. Потом раздался хлопок. Древесная плоть разошлась, как лепестки чудовищного цветка, обнажив на мгновение ядро — пульсирующий, волокнистый сгусток, испещрённый жилками биолюминесценции. Пространство внутри этого «цветка» исказилось, затянулось дрожащей, словно жидкой, плёнкой.

Дерево медленно рухнуло на бок, и «лепестки» начали смыкаться, затягивая рану.

— Прорвали оболочку, — сказал Веха.

Хиг повернул к нему голову, и в его стальных глазах впервые мелькнул профессиональный интерес, заглушивший на миг хроническую боль.

— Возле сердцевины, — Веха сделал точный, режущий жест пальцем в воздухе, — формируется кокон. Не магия в её герметичном понимании. Симбиоз. Микроскопические грибы, бактерии, насекомые-литофаги… Они настолько плотно переплетены, что создают поле когерентной вибрации. Оно сдерживает внутреннее давление, пока ствол растёт и кристаллизуется.

Хиг медленно выдохнул, его взгляд метнулся к упавшему гиганту, будто пытаясь разглядеть эту невидимую армию.

— В момент разрыва, — голос Вехи стал ещё тише, будто он боялся спугнуть саму мысль, — кокон расширяется, пытаясь локализовать ущерб. И становится уязвимым. Малейшее вмешательство извне… камень, метко брошенный, луч света, сфокусированный линзой… и процесс регенерации, пойдёт иным путём. Дерево может искривиться, вздуться опухолью новой формы… или погибнуть.

Он поднял руку, пальцы его слегка дрожали от концентрации, будто он нащупывал невидимые нити. Затем провёл ладонью по воздуху перед собой, в метре от земли, описывая дугу.

— Вот в этот момент, в этот самый миг расширения, его и пронзили. Чем-то быстрым, целенаправленным и… живым.

Пространство там, где прошла его рука, задрожало, как поверхность воды. И проявилось.

Между ними, в позе замершего в прыжке существа, завис крыс. Он был облачён в рваный, когда-то серый балахон, пропитанный запахом дыма, сырой земли и немытого меха. Но пояс на нём был добротный, из тёмной, жированной кожи, с чёткой тиснёной каймой. На поясе — простой мясницкий нож в потёртых ножнах и фляга из чёрного металла, испещрённая мелкими, нечитаемыми зарубками. В его пустых, чёрных глазницах застыло выражение нечеловеческой сосредоточенности.

Хиг лишь чуть прищурился, оценивая качество фляги.

Веха перевёл взгляд в сторону. Из-за ствола, где только что взорвалось дерево, вышел другой. Тучный, массивный, с широкой, почти квадратной мордой. Его шерсть отливала грязным серебром, а на плече он нёс нечто вроде котомки, сплетённой из жил и покрытой воском. Он тяжело, но беззвучно ступил на поляну, остановился перед Хигом и сбросил ношу. Поклон его был деловым — короткий, чёткий кивок головы.

— Что меняешь? — спросил Веха.

— Зубы, — ответил Хиг, уже наклоняясь к котомке. Он развязал шнур, не глядя на тучного крыса, и высыпал на свою ладонь несколько образцов. — На севере, за Чёрным хребтом, снова передел карты. Мой… компаньон, — он сделал микроскопическую паузу перед словом, — прочёсывает эти поля. Мертвецам хорошие зубы ни к чему, а знать выложит за них хорошие деньги. Ещё поблагодарит и одарит, если будет в прекрасном расположении духа.

Он бросил зубы обратно в котомку.

— Твои тоже с полей? — спросил Веха, предполагая ответ.

Хиг улыбнулся. На этот раз это была не та фарфоровая трещина, что «сияла» в подземелье. Это была улыбка усталого профессионала, который видит в собеседнике понимающую сторону.

— С других.

Тучный крыс, не дожидаясь дальнейших слов, постучал костяным набалдашником своей короткой палки по ближайшему ящику. Из тени под другими деревьями вышли ещё трое. Меньшие, проворные, с цепкими пальцами и живыми, быстрыми глазами. Они молча, с почтительной эффективностью, начали вскрывать ящики. Взвешивали на ладони ржавые шестерни, нюхали засохшие травы, прикладывали к уху тихонько звенящие стеклянные ампулы. Их общение состояло из щелчков, лёгких поскрёбываний когтями по дереву и редких гортанных звуков.

Один из младших крысов, самый мелкий и шустрый, вдруг подбежал к Вехе и без всякого страха положил свою узкую, тёплую голову ему на колени. Веха, не глядя на него, автоматически поднял руку, чтобы потереть за ухом… и замер.

Что-то лёгкое, как паутина, коснулось его плеча. Затем щеки. Он медленно отвел руку от головы крыса и поднёс её к лицу. К бледным, тонким пальцам прилипли несколько прядей его собственных волос. Они были безжизненными, сухими, как солома.

Веха провёл ладонью ото лба к затылку. И его волосы — густые, ещё недавно тёмные — спали. Осыпались, единым, тихим потоком, будто осенняя листва с мёртвого дерева. Они легли ему на плечи, на колени, на пыльную землю. На его голове остался лишь бледный, гладкий череп, покрытый редким пушком.

Тишина на поляне стала абсолютной. Даже лес замер.

Мелкий крыс на коленях отпрянул, зашипел и, пятясь, скрылся в тени. Его сородичи застыли, уставившись на Веху. В их чёрных глазах не было страха. Был трепет. Почти религиозный ужас и признание.

Тучный крыс смотрел на Веху уже не как на придаток к Хигу. Его собственный хвост, обычно подвижный и выразительный, застыл неподвижно, как плеть.

Веха просто отряхнул с колен остатки волос. Движение было спокойным, будто он смахнул пыль.

Хиг, который наблюдал за этим, молча, тяжело поднялся с ящика. Он просто принял этот факт, как принимал взрывы деревьев и торговлю зубами. Он потянулся к трости.

— Твой, — его голос прозвучал хрипло, но твёрдо. Он указал тростью на свою лошадь, мирно щипавшую жухлую траву у края поляны. — Телега тоже.

Тучный крыс медленно, очень медленно кивнул, не отрывая взгляда от Вехи.

— Проведёшь нас? — спросил Веха. Его голос, лишённый теперь даже этой малой оправы из волос, прозвучал голо, чисто и неоспоримо. Он был похож на стук голого камня о голый камень.

Тучный крыс перевёл взгляд на Хига, ища последнего подтверждения в старых, человеческих рамках сделки.

— Если не затруднит, — добавил калека, и в его тоне впервые зазвучала формальность.

Крыс кивнул. Затем он повернул голову и издал короткий, отрывистый звук, похожий на щелчок камушка. Один из его шагнул вперёд. Он посмотрел на Веху, потом на тропу, уходящую в самую чащу, где стволы сдвигались так плотно, что между ними не просунуть лезвия ножа. И поманил их за собой, в глухую, дышащую пасть Живого Леса.

Слово «живой» не отражало сути леса. Он был кормильцем. Неявной, но такой желанной, вожделенной поддержкой. Его воздух был густ, как бульон из забытых витаминов; мох под ногами пружинил, отдавая в ступни волны смиренной энергии. Здесь можно было забыть о хлебе, о времени, о тяготе собственного тела. Здесь организм вспоминал, каким он должен был быть: совершенным, сытым, отдохнувшим.

Но у этой щедрости была цена. Лес ненавидел гостей. Холодной, безличной отверженностью чужеродной клетки. Он терпел «крыс», ибо они были его паразитами-симбионтами, белыми кровяными тельцами в его организме. Он чувствовал их тоннели как свои сосуды, их запах — как собственный феромон. А этих двоих — он ощущал, как занозу, которую его соки медленно, неумолимо выталкивали к краю.

Проводник-крыс петлял по оврагам, пролезал под корнями, замирал, ждал, пока впереди с тихим хрустом лопнет и перестроится ствол-заслон. Он был живым дренажным каналом.

Хиг шёл, и тело его, годами коварное и предательское, вдруг умолкло. Боль в колене отступила, будто её вымыли из сустава. Ломота в костях растворилась. Он перестал опираться на трость, нёс её в руке, как странный, ненужный жезл. Он дышал полной грудью, и каждый вдох был как глоток холодного, чистого вина после долгого похмелья. Он почти молодился на глазах, морщины разглаживались, взгляд прояснялся.

Веха шёл рядом. Он чувствовал, как его истощённое тело, этот скелет, обтянутый пергаментом, наполняется. Мышцы, забытые и атрофированные, наливались тихой силой, сухожилия пели от натяжения. Кости, источенные годами плохой пищи и отчаяния, тянулись и крепчали, слышно похрустывая. Он расстегнул пояс — живот упруго выпрямился, рёбра скрылись под слоем новой плоти. Он посмотрел на свои руки. Руки землепашца. Руки воина. Руки, которых у него не было со времён, когда его истинное имя срывалось с уст.

К утру крыс вывел их к опушке.

Веха остановился и низко поклонился проводнику. Благодарность равного, признающего услугу.

Хиг протёр глаза, силясь узнать в этом крепком, прямом мужчине с царственной осанкой своего согбенного раба. Зверь, к удивлению калеки, поклонился Вехе в ответ — глубоко, почти до земли, — и тут же, не глядя на Хига, метнулся обратно в чащу, будто его отпустили с поводка.

Веха заметил смятение в стальных глазах Хига. Но промолчал. Будто это молчание и было финальным штрихом в картине, которую он писал с момента той клетки.

Через несколько часов они вышли к Полям Покаяния. Хиг снова ковылял, опираясь на трость — благодетельность леса испарялась с каждым шагом по мёртвой земле, оставляя после себя лишь горький осадок утраты. Боль вернулась, острее прежней, как бы намекая на долгий заём, который теперь придётся оплачивать с процентами.

Араса ждала их, восседая на горбе одной из каменных скорбей. На сотню таких же застывших фигур взирала с постамента каменная дева. Её руки, некогда сжимавшие у груди что-то дорогое, были отбиты. Её женское тело ниже пояса переходило в грубую, слизеподобную форму, пронизанную открытым эмбриональным каналом. Внутри, навеки застыв в попытке рождения, корчилось иное существо — такое же окаменевшее, такое же безнадёжное.

— Долго, — бросила девушка, спрыгивая вниз. Пыль веков взметнулась у её сапог.

— Нужно было решить кое-какие дела, — отозвался Хиг, его голос снова стал сухим и надтреснутым, как и раньше.

Араса скользнула взглядом по Вехе. Её брови чуть приподнялись.

Кажется, он выглядит иначе, — мелькнуло у неё, но она отогнала мысль. Игра света. Усталость.

— Так куда нам? — спросила она, и в её тоне прозвучало нетерпение дельца, чьё время стоит денег.

Веха не ответил. Он будто заворожённый отшатнулся от них, его взгляд устремился куда-то вдаль. Он сделал шаг, потом другой.

— Слышите? — его голос был далёким, как эхо из колодца.

— Что? — нахмурилась Араса.

— Песню.

Он пошёл, огибая статуи, как сомнамбула, ведомый незримой нитью. Его шаги были твёрдыми, несмотря на рыхлую почву.

— Что за бред? — прошептала Араса Хигу, но уже пошла за ним, чувствуя, как лёд суеверия скребёт ей по спине.

Хиг, ковыляя, лишь покачал головой. Его острый ум теперь видел лишь ошибку. Данные не сходились. Формула ломалась.

— Что-то неладное творится, — скрипуче сказал он, когда они немного отстали.

— Значит, мне не показалось, — её шёпот был резок.

— Да, — коротко бросил Хиг.

Веха спустился в низину, где древнее море, уставшее от вечности, вгрызалось в берег апатичными, солёными волнами. Он остановился на самом краю, где вода лизала потрёпанные временем камни.

— Я оставил его здесь, — сказал он громко, но не им. Морю. Земле. Памяти. Мгновению, что казалось замерло в ожидании его возвращения.

Хиг и Араса замерли позади. Они не понимали слов, но понимали интонацию. Это был голос хозяина, требующего своё.

Море ответило.

Первая волна, ленивая и тягучая, отхлынула с шипением, обнажив чёрный, скользкий песок. Вторая пришла выше, сильнее, ударила в скалы с глухим стоном, от которого задрожала земля под ногами. Третья была стеной.

И с гребня этой стены, облепленная ракушками и тиной, на берег выползло оно.

Существо с торсом человека, но с длинным, чешуйчатым змеиным хвостом вместо ног. Его лицо было плоским, как у ската, без век, без бровей, с двумя щелевидными ноздрями и ртом-трещиной. За ним, из пены, возникла вторая — дева с теми же змеиными чертами, но с намёком на грудь и более тонким станом.

Они замерли, глядя на Веху пустыми, влажными глазами.

Дева что-то прошипела. Звук был похож на шум прибоя в раковине, на скрежет песка по стеклу.

Веха шагнул к ней.

Она попятилась, её хвост извивался, впиваясь в песок. Но когда очередная волна коснулась кончика её чешуи, она застыла, будто получив приказ.

Веха подошёл вплотную. Поднял руку. Коснулся пальцами её холодного, слизистого подбородка.

— Вам удалось выжить, — сказал он, его голос был полон немыслимой, тысячелетней грусти. Он перевёл взгляд на самца. — Вам удалось.

Что-то изменилось.

Запах мира — солёный, горький, пыльный — исчез. Он больше не мыслил рамками ощущений. Он воспринимал химический состав воздуха кожей, вибрацию звука костями. Он коснулся своего лица.

Носа не было. На его месте и выше, от самого рта, плоть затвердела, срослась, образовала гладкую, плотную маску из костяной субстанции. Без ноздрей. Без щёк. Лишь бледный, тонкий разрез рта.

Его череп сдавленно хрустнул, удлинился в висках, за плотной лобной костью выросли, сплетаясь, костяные наплывы, образовав уродливую корону. Корону существа, рождённого в ином мире, для иных законов.

Он узнал это тело. Ощутил его мощь, его слепоту, его абсолютную, вселенскую отчуждённость. Это было тело из его видения. Существа, что родилось вновь.

Перед ним двое чешуйчатых существ забились в судорогах. Их чешуя лопалась, сбрасывалась, как старая кожа, обнажая бледную, новую плоть. Хвосты с страшным хрустом делились вдоль, кости ломались и перестраивались, формируя бедренные кости, колени, голени… Ноги. Жабры на шеях захлопнулись, затянулись кожей, оставив лишь тонкие шрамы. Грудные плавники втянулись, превратившись в рёбра.

Они поднялись. Дрожащие, мокрые, совершенно голые. Существа из мифа. Эльфы. Дети моря, вновь ступившие на грешную землю.

И они пали ниц перед ним, уткнувшись новообретёнными лбами в мокрый песок.

Араса неосознанно выхватила кинжал. Хиг стоял, сжимая трость так, что костяной набалдашник трещал. Его мир — мир чисел, сделок, клеток — рассыпался в прах здесь, на краю древнего моря.

Веха обратился к воде.

Море вскипело. И из пучины, на плечах десятков таких же преображённых существ, поднялся, заскрипел, застонал корабль. Осколок былых времён. Высеченный будто из единой черной скалы, обросший кораллами и памятью. Его форма была нелепой для плавания, но совершенной для вечного сна на дне.

Он с грохотом осел на берегу.

Веха подошёл к нему, положил ладонь на борт, покрытый древними, стёршимися рунами. И нажал.

Плоть корабля треснула — он раскрылся, как скорлупа. Внутри, плотно уложенные, лежали геоды. Огромные, неровные, тусклые снаружи. Сотни.

Песок содрогнулся, приняв на себя их тяжесть. Веха наклонился, поднял одну, самую большую. Он повернулся и понёс её к тем, кого привёл.

Араса, бледная как смерть, встала в стойку, выставив клинок. Её караван прятался за телегами.

Веха остановился в двух шагах. Не глядя на неё, он упёр пальцы в шершавую поверхность жеоды и сжал.

Камень лопнул с глухим, сочным звуком. Внутри, под слоем серой корки, горела вселенная. Фиолетовая, густая, почти чёрная в глубине. Аметисты кристаллической чистоты, выросшие в полной темноте за тысячелетия. Сокровище, которого хватило бы, чтобы купить королевство.

— Как и обещал, — сказал Веха. Его голос из-за костяной маски звучал иначе.

Он уже поворачивался обратно к морю, но преображённые существа не требовали лишних слов. Молча, словно части одного механизма, они поднимали корабль-гробницу, аккуратно собирая просыпавшиеся геоды обратно в его древнюю утробу.

Тишина, что накрыла поляну после их ухода, была оглушительной. Только ветер шелестел в траве да море шумело, будто ничего и не произошло.

Хиг стоял, глядя на расколотую жеоду у ног Вехи. Его ум, его главное оружие, отказывался работать. Все расчёты, все схемы, все долгие игры — всё это было детской вознёй по сравнению с тем, что только что случилось. Он не просто ошибся. Он не видел целого измерения реальности.

— Кто… — его голос сорвался. Он сглотнул, заставил себя говорить. — Кто ты?

Веха медленно повернул к нему свою безликую, увенчанную костяной короной голову.

Мир ответил вместо него. Воздух, камни, сама земля под их ногами. Звонкий, убаюкивающий, пронизывающий насквозь голос, в котором звучали шёпот листьев, рокот волн и звон разбитого хрусталя:

«Перед вами стоит Аманар. Признанный богом-змеем Коатлем. Первый и единственный. Король эльфов.»