Красавица и Античудовище

Свадьба пела и плясала. Гудошники гудели, бубнисты бубнили, Гусляр был Великий, а сказители сказывали: «Не скоро ели предки наши, Нескоро двигались кругом Ковши, серебряные чаши С кипящим пивом и вином».

А уж только что повенчанный муж!.. Просто принц-королевич!

Впрочем, он таковым и был — в смысле: и принц, и королевич. Настоящий, не хухры-мухры. Весь такой стройненький — что шпага его, болтающаяся на боку. Весь такой бледно сияющий матово-мраморной белизной кожи своего вдохновенно утончённого лика. С огромными небесно-голубыми очами, исполненными восхитительно счастья. С янтарно вьющимися кудрями, медовыми потоками ниспадающими из-под царской блистающей короны, ласковыми волнами ложащимися на высокий атласный воротник, расшитый искрящимися жемчугами и самоцветами. Даже пуговицы его дорогого парчового полукафтана были драгоценными. А уж красные сафьяновые сапожки с золотыми вензелями и с носками, горделиво загнутыми кверху!..

Правда, сапожки в данный момент не были видны из-под белоснежной скатерти, укрывающей пиршественный стол, но все гости знали про них, видели в церкви при венчании и прочувствовали их непомерную цену.

Невеста же под ажурным покрывалом... Нет, уже не невеста, а мужняя жена! Но покрывало, что непростыми своими узорчатыми завитушками крепко хранило суженую от злых духов и ведьмовских наговоров — оно снято могло быть лишь после того как переступит молодая порог дома своего мужа.

Однако же никакое покрывало не могло заставить забыть красу младой прелестницы — ту красу, о коей знали все вокруг, о коей мечтали сотни парней, но достаться которая могла лишь одному ему — принцу-королевичу. Суженому, любимому, любящему. Достаться ох как непросто, через слёзы и страдания — в конце концов правомерно увенчанные нынешним шумным пирком да свадебкою.

Знал о той красоте да пригожести прежде всех батюшка новобрачной — купец честнОй, богатый, человек именитый, любящий к тому ж её, меньшую дочь свою, без меры.

И уж он-то не мог не заприметить некоей кручины, охватившей новобрачную. Да не враз охватившей, а как бы медленно накатывавшей на неё последние предсвадебные деньки, постепенно стиравшей румянец с ланит её и заставляющей всё более понурить чело.

А заметив сию печаль-кручину, не мог отец не озадачиться да всполошиться. И выждав момент, когда принц-королевич отлучился от свадебного стола по большим делам своим — а, может, и по малым — склонился купец к младшенькой своей да шепнул на ушко:

— Что ж не весела ты, доченька-краса? Разве не хотела ты этой свадебки с принцем-королевичем? Разве не объявила его сама, стоя над цветочком аленьким, женихом желанным?

Вздохнула новобрачная горестно — так, что аж покрывало перед лицом качнулось — и молвила:

— Нет, батюшка, не объявляла я его, этого метросексуала, своим женихом. А объявляла друга сердечного, зверя лесного, чудище-юдище морское. Вот он был мне мил. А отнюдь не это недоразумение в парче и короне.

— Что за слова такие соромные? — ахнул купец. — «Метросек...» — да кто ж тебя научил такому?

— Он, мил-друг, и научил. Зверь-чудище. Уж как мы смеялись с ним, как потешались над этими словами, а пуще того — над явлениями, обозначаемыми теми словами! А этот, который принц-королевич, отпирается теперь: невместно, дескать, ему такие холопские слова знать и тем паче произносить, ведь он нынче не зверь какой-нибудь лесной, а коронованная особа. И тебе, говорит, следует их забыть — как и весь мой тогдашний непотребный зверский вид.

— Ну, может и правильно говорит? — осторожно предположил купец. — Чего нашему красавцу припоминать былые клыки да звериную шкуру?

— А я не хочу забывать! — сжала отчаянно кулачки новобрачная. — Я счастлива была с ним, с тем — горбатым да лохматым, с простым да любимым! А не с этим... мажором хайлафистым...

Охнул от столь горьких слов любящий батюшка, хотел придумать что-либо утешительное, но тут возвернулся вышеупомянутый принц-королевич, изящно примостил своё седалище на законное место во главе пиршественного стола, благожелательно осклабился, посылая гостям нежнейшую благодарственную улыбку в ответ на их здравицы... В то время как законная его супруга вся напряглась стрункой, выпрямилась на лавке будто аршин проглотила, и устремила взгляд свой поверх стола, поверх пьяненьких гостей — вперёд. В будущее. В туманное супружеское будущее.