Красивые не бывают добрыми

Сергей Банцер

Красивые не бывают добрыми

Повесть

Оглянись на свою молодость -
Посмотри, как она похорошела!

Глава 1

Моё соприкосновение с музыкой началось с неприметного на первый взгляд факта — у нас дома было пианино. На этом пианино играла моя бабушка и отец. Бабушка умела играть только одну пьесу — сонатину композитора Скарлатти. Играла она эту сонатину так, как играли, наверное, во времена самого Скарлатти, когда пианино ещё не было, а были только клавесины. То есть — сухо, практически без правой педали, очень чисто и на одинаковой громкости. Отец же, напротив, играл все по слуху и с огоньком, обходясь при этом тремя аккордами. В технических местах он отчаянно мазал, скрашивая весь этот цыганский коктейль постоянно зажатой правой педалью.

Следующим этапом, как и следовало ожидать, явилось то, что меня, тогда второклассника, бабушка научила играть эту самую сонатину Скарлатти. Причём не просто так, а по нотам, со всеми крещендо, деминиуэндо, репризами и форшлагами. По малости лет и полному отсутствию жизненного опыта я играл эту сонатину, видимо, достаточно хорошо, потому что следующей мыслью бабушки была идея отдать меня в музыкальную школу.

В конце летних каникул, задобрив какими-то сказочными перспективами, меня повели на вступительные испытания в музыкальную школу №1, что располагалась в переулке Маяковского города Одессы.

На испытаниях какая-то тётенька, прикрыв рукой клавиатуру пианино, нажала на клавишу и попросила меня найти её. Вот тут бы мне и задуматься первый раз. Серьёзно задуматься. Впоследствии я не раз задавал себе вопрос — какого хрена я нашёл ту клавишу? Потом тётенька загадала ещё одну клавишу. Я нашёл и её. Потом она костяшками пальцев отбила на крышке пианино какой-то ритм. Я повторил этот ритм.

Зачем?

Сейчас я вижу, что сделал это из гордыни. Правильно говорят в церкви, что до хорошего это никогда не доводит. Потом тётенька попросила меня что-нибудь спеть. Я спел песню "Во поле берёза стояла".

Ну, а дальше на испытания ворвалась моя бабушка с нотами сонатины, я сбацал... Видимо, сбацал достаточно хорошо, потому что меня зачислили сразу во второй класс.

В результате всей этой фантасмагории последующие четыре года я ходил два раза в неделю на занятия по фортепиано и ещё раз в неделю на сольфеджио. Знаете, есть такое выражение — ходить по нужде? Вот так ходил я — по нужде.

Одновременно с этим в нашей хрущёвской пятиэтажке разворачивалась параллельная маленькая трагедия. В семье моего друга и одноклассника Шурика Берковича тоже было пианино, и его родители тоже решили обучать своего ребёнка музыке. В Одессе в те годы это было чем-то вроде лёгкого массового помешательства. У родителей Шурика хватило ума не отдавать его в музшколу, а пригласить преподавательницу на дом. Вот тут-то и проявилось наше с Шуриком отличие. После появления в дверях квартиры музыкальной дамы, Шурик ложился на пол и начинал симулировать припадок. После нескольких таких случаев, родители оставили Берковича-младшего в покое.

Больше всего донимало сольфеджио. И даже не потому, что у меня никогда не было голоса, а слух, хоть и был неплохой, но в сильной мере внутренний. Дело в том, что, если по классу народных инструментов в музшколе мальчиков и девочек было примерно поровну, то по классу фортепиано были одни девочки. То есть в нашей группе по сольфеджио было семь девочек и я один.

Кто не в теме — это полный ахтунг...

Оказывается, когда в коллективе нет особей противоположного пола, девочки ведут себя совсем не так, как при мальчиках. В общем, на меня девочки не обращали внимания и вели себя так, как им это было удобно. Я не буду останавливаться на каких либо специфических примерах, тем более, что за четыре года я как-то к этому привык.

Хуже сольфеджио былы только академконцерты. Перед академконцертом я смотрел на старушку-вахтёршу, которая заваривала себе на электроплитке чай, и завидовал ей. Хорошо помню — именно завидовал. Тому, что ей сейчас не нужно выходить на сцену концертного зала, вообще её спокойной и размеренной жизни Потом я завидовал одной девочке из нашей группы по сольфеджио. Она принесла какую-то врачебную справку, свидетельствующую о её слабом сердце, и её освободили от академконцертов. Больше я завидовал только Шурику Берковичу, который мало того, что отбился от музыкальной повинности, но его ещё, как происходящего из семьи военнослужащих, переехавших откуда-то из России, освободили от уроков украинского языка и литературы.

Справедливости ради нужно сказать, что в этой бочке музыкального дёгтя была и чайная ложечка мёда. На каждый поход в музшколу родители выдавали мне некую толику денег. Их хватало на то, чтобы купить десять пулек в тире, который был недалеко от музшколы, и на посещение кафе "Снежинка", что было на углу улиц Карла Маркса и Дерибасовской.

В кафе я брал три шарика мороженого — белый, розовый и шоколадный. И стакан воды с сиропом. В грохоте шагнувшего за эти годы вперёд научно-технического прогресса секрет производства столь вкусных пищевых продуктов уже безвозвратно утерян.

Ну, а потом наша семья переехала в Киев. Я отыграл экзамен и получил какую-то цидулю об окончании неполного курса по классу фортепиано.

Кто-то из великих сказал, что не бывает просто счастья, а бывают только счастливые дни. То был счастливый июньский день. После экзамена я пошёл на пляж 10-й станции Большого Фонтана, заплыл за буйки и лёг на спину. Подо мной качалась аквамариновая бездна, в глаза било набирающее летнюю силу одесское солнце, и впереди меня ждала совсем новая жизнь. Без сольфеджио, без академконцертов, без преподавательницы Жанны Николаевны, которая попала в эту музшколу в один со мной год по распределению после музучилища, и запомнилась мне тем, что постоянно ела во время уроков бутерброды с колбасой.

Я смотрел в синее небо и был уверен, что музыкальная страница в моей жизни уже окончательно перевернулась. Конечно, тогда, качаясь на прохладной волне за буйками Десятой станции Большого Фонтана, я не знал, что музыка, каким-то мистическим образом плотно вплелась в мою жизнь.

Глава 2

"Love is old, love is new,
Love is all, love is you
Битлз "Because"

В выпускном классе я организовал школьный ансамбль. Кроме пианино у нас была электрогитара, бас-гитара и барабан. Электрогитары были переделаны из обычных гитар путём установки на них звукоснимателей, купленных в магазине "Дом музыки". А вот барабан был настоящий. Серёже Новикову, который на нём играл, его достал двоюродный дядька, который работал осветителем в Доме офицеров. Барабан, как объяснил Новиков, был от настоящей ударной установки Amati, списанной как пришедшие в негодность основные средства.

На электрогитаре играл мой школьный товарищ Саша Штыпенко. Штыпель был, безусловно, самым видным парнем в нашем классе, да и, думаю, во всей школе. Ещё он был самым отстающим учеником нашего класса. По какой-то парадоксальной причине все школьные предметы не давались Штыпелю, отчего из класса в класс он переходил с превеликим трудом.

Учителя по понятным причинам не любили Штыпеля. Особенно не любила его завуч Эльза Будовская, которая вела у нас уроки литературы. Тридцатилетняя педагогическая деятельность Эльзы оставила на её физиономии специфическую печать — смесь брезгливости и презрительной ухмылки.

В принципе Эльзу было можно понять. Взять хотя бы донимавших её девочек нашего класса, половина из которых была тайно влюблена в Штыпеля. Что касается созданного ансамбля, то я видел — будь её воля, Эльза с удовольствием бы разогнала его на следующий день. Хотя бы потому, что в нём играл Штыпель, который теперь стал ещё более популярным среди девочек. Но тут неожиданно нашим спонсором выступил директор Терлецкий.

Детей Терлецкий не любил ещё больше, чем их не любила Эльза. Но в школе в те времена должна была быть хоть какая-нибудь художественная самодеятельность, а тут целый ансамбль! Поэтому Терлецкий не только поддержал нас, но и распорядился, чтобы учитель физики Михаил Петрович, которого уже несколько поколений школьников называли Михуэль, обеспечил ансамбль усилителями и микрофонами. Мне, как руководителю ансамбля, были даже доверены ключи от радиоузла, где хранилось всё это добро.

Вот в такой обстановке мы и приступили к репетициям. Репертуар у нас был сугубо инструментальным. Первая вещь, которую мы сделали, была "Over and Overt" Фрэнка Синатры. Довольно быстро мы добились приличного звучания, и пару раз на наши репетиции приходил сам Терлецкий. С трудом подавляя гримасу отвращения, он одобрительно кивал и даже делал некие замечания. Репертуар ансамбля потихоньку пополнялся, звучание становилось всё лучше, и никто не мог предвидеть того, что случилось вскоре.

А случилось вот что. Четверо девочек из параллельного класса создали свой ансамбль. Этот ансамбль почти по всем параметрам отличался от нашего. Во-первых, у них практически не было инструментальной группы. Их руководитель — Ира Левандовская играла на пианино, а трое остальных девочек пели. Во-вторых, все участницы их ансамбля были без пяти минут профессионалами — все они заканчивали семилетнюю музыкальную школу и готовились к поступлению в музыкальное училище. Стоит ли говорить о том, что мне с моими четырьмя классами музыкалки тягаться с Левандовской и её подругами было просто смешно.

И последнее. Их ансамбль, в отличие от нашего, имел название — "Афродита".

Вскоре в разговорах между собой мы как-то незаметно стали называть Левандовскую Афродитой. Сама Левандовская меньше всего походила на полнокровную античную богиню любви. Она была небольшого роста, хрупкого сложения, с волнистыми каштановыми волосами до лопаток и огромными серыми глазами. Именно такой я всегда и представлял принцессу эльфов.

А потом начали происходить странные события.
Как-то незаметно, за моей спиной, все сговорились. Все — это участники нашего ансамбля, которому мы так и не успели придумать название.

Сперва я ничего не подозревал. Потом постепенно стал замечать странности в поведении Штыпеля. Он прятал от меня глаза и стал пропускать репетиции. А потом как-то совершенно случайно, я застал его на репетиции "Афродиты". Он, как ни в чём не бывало, играл на своей электрогитаре, штеккер которой был воткнут в наш усилитель. В наш, именно в наш! Который хранился в радиоузле, ключ от которого был только у меня и у физика Михуэля.

Это был удар! Предательство! Может быть, первое в моей жизни...

Состоялся разговор, и Штыпель, опустив глаза, сказал мне, что теперь будет играть в "Афродите".

А дальше неприятности посыпалось как из рога изобилия.
Через некоторое время выяснилось, что в "Афродиту" переметнулись все остальные участники нашего ансамбля. Новиков с барабаном от Amati и басист Колычев, которому я лично на свои деньги покупал басовый звукосниматель и басовые струны в "Доме музыки". Они оба как-то незаметно стали репетировать в "Афродите". Без каких либо объяснений, как будто они играли там всю жизнь.

Я остался один. Видели картину Айвазовского "Наполеон на острове Святой Елены"? Вот так и я. Всеми преданный, один у разбитого корыта. Почему так произошло? Я до сих пор не знаю. Вернее, знаю, но не хочу признаться самому себе в том, как на самом деле хрупка мужская дружба. Да и существует ли это понятие вообще? Наверное, существует. Да, она крепка, мужская дружба. Но, пока за дело не берутся девочки...

Вскоре выяснилось, что "Афродите" по каким-то непонятным причинам покровительствует Эльза. И, что самое неприятное — у неё есть дубликат ключа от радиоузла, где хранилась усилительно-микрофонная аппаратура.

Не секрет, что неприятности имеют свойство множиться. А, если не множиться, то усиливать самих себя. В общем, если, уж, началась такая полоса, то ничему не удивляйся, на то она и полоса. У Шопенгауэра есть такая книга «Мир как воля и представление». Я, конечно, её не читал, но если бы такую книгу написал я, то назвал бы её "Мир как полоса препятствий". Вернее, "Жизнь как полоса препятствий".

Если что-то и связывало меня ещё с ансамблем, теперь уже бывшим, то это ключи от радиоузла, где хранилась аппаратура, перешедшая теперь в пользование "Афродиты".

Только вскоре я лишился и этого последнего символа.

В словаре написано, что понятия "случайно" и "спонтанно" — это синонимы. Вовсе нет. Случайные события имеют причины. Поэтому их можно рассчитать, используя формулы теории вероятностей. А спонтанные события происходят без причины. Например, так распадаются ядра некоторых тяжёлых изотопов.

В тот красивый зимний вечер я прогуливался возле школы и спонтанно встретил Бордовскую из нашего класса. Я подумал, что она, наверное, ещё не знает, о крахе созданного мной ансамбля, и поэтому держался с Бордовской гоголем. Типа — школьная музыкальная знаменитость. Не выходя из образа, я предложил ей зайти в радиоузел и послушать недавно купленную мной на барахолке пластинку "Scorpions" с альбомом "Love At First Sting"

Бордовская против Афродиты, конечно, не тянет. Зачем тогда, спросите, я позвал её в радиоузел? Наверное, чтобы показаться самому себе крутым перцем. А может от одиночества. А скорее всего, и от того, и от другого.

Бордовская согласилась, и мы пошли в радиоузел. Конечно, всем сейчас интересно — был ли там секс? Мне кажется, что я был средним представителем семнадцатилетних людей того времени. И трахнуть Бордовскую в моём представлении было так же дико, как, например, трахнуть директора школы Терлецкого.

В радиоузле я поставил Scorpions. "Still Loving You" оттуда — до сих пор моя любимая вещь.

Хотя, кажется, Бородовской Scorpions были до одного места. Было видно, что слушала она из вежливости.

Совсем другое дело, когда я взял стоящую в углу гитару с уже ненужным теперь звукоснимателем. Утром я порезал о стекло палец и играть было больно и неудобно. Кое-как перебирая струны, я запел "У тебя на ресницах серебрятся снежинки".

Видели бы вы, как заблестели глазки Бордовской!

А потом она попросила снова поставить Scorpions и сказала:

— Давай потанцуем?

Эге... Я танцую, как это делают девяносто девять процентов мужчин, в общем, вы представляете. Но с другой стороны медляк, вот такой, как "Still Loving You" — это гениальный по своей простоте предлог легитимно потискать девочку. Попробуйте просто так обнять кого-то из них за талию? Сейчас же сработает врождённая женская программа "Замок". Можно и по физиономии получить. А тут пожалуйста — сколько угодно! Потому что в программе есть сноска — если медляк, то можно.

А потом Бордовская мне на плечо ещё и головку свою положила. Вообще ахтунг... Я аж про свои музыкальные несчастья забыл.

Но, как оказалось, чуть позже — напрасно.

Кончился медляк, Бордовская села на стул и, опустив глаза, тихо сказала:

— Спой ещё. Про снежинки.

От предыдущего подхода к гитаре у меня жутко разболелся порезанный палец, поэтому я сказал:

— Палец болит очень. Вот.

И показал ей палец.

То, что мне тогда сказала Бордовская, я помню до сих пор. Дословно. Каждое слово. Она подняла на меня глаза, усмехнулась и спросила:

— Так это из-за него тебя выгнали из ансамбля?

Дальше было как в той песенке про снежинки: "Мы оба сидели и оба молчали".

Потом я проводил её до дома. По дороге Бордовская не произнесла ни слова. Ну и я тоже. Типа обиделся. Почему молчала она — я не знаю. Знаю только, что женщины видят что-то такое, чего не видим мы. И даже будущие женщины, вроде Бордовской.

—————
Пакет Помощника автора "Ditmar" https://www.webslivki.com/ditmar.html