Красная Доули

Давным-давно, когда в мудрости и быте слились в единый мир Та и Эта стороны, жил на горном перевале юный оборотень Джен Му. Волчий щенок, чья ухоженная шерстка мерцала белизной заснеженных вершин. Ловкий и мечтательный, он частенько, резвясь среди весеннего цветения, воображал себя великим колдуном, лишь потому, что предки его были великими колдунами.

Незабвенные прадеды и прабабки, одна половина из которых вознеслась на небеса, а вторая разгуливала в обличии злых привидений, собирали у своих ног и смертных царей, и бессмертных князей, что желали приобрести мудрый совет. И прадеды с прабабками щедро раздавали советы, благословляли, указывали верный путь всяким заблудшим бездельникам и трудягам.

Воображал, представлял мечтательный волчонок, что и у его ног смертные вельможи и цари ползать будут, подбирая крохи милости.

– Учись усердней, – советовал отец, перелистывая стальными когтями страницу книги.

– Будь прилежным, – говорила мать, распуская белоснежные косы при луне.

– Экзамен – путь к успеху, – твердили тётки, дядьки, бабушки, дедушки и ещё невесть какие родичи, коих полнятся уделы Волчьей деревни.

Учёба, прилежность, экзамен… Всё это незыблемо и понятно, но крайне долго, нудно и уныло. Волки – не журавли и не кролики. Им трудно усидеть на месте, им в лесах надобно резвиться, а не трактаты день и ночь листать.

Джен Му был юношей смышлёным, много сказок он знал, о многих ритуалах слыхал. Знал он, как воду в сито набрать или гуся в архивариуса мог обратить. Мог камушек фиалкой обернуть, а мог в котле жабу, как лотос, взрастить. Ещё знал Джен Му маленькую хитрость, которой в прошлом не брезговали некоторые из ныне достопочтенных небожителей.

Ритуал, чья этичность с каждым новым столетием подвергалась всё большим и большим сомнениям. А у свежего поколения учёных умов, и вовсе считался старомодной ересью. Но сомнений нет, в былые времена чародеи не брезговали мудростью старух, лишь бы сократить сроки обучения.

Старушья мудрость – маленькая уловка для ленивых, но изобретательных студентов-чудотворцев. К чему бессонные дни и ночи? К чему испачканные в чернилах рукава, когда всего одна древняя женщина способна восполнить целое столетье познаний? Достаточно лишь глаза закрыть, бабку целиком проглотить, и тут же мысли премудрые перед глазами подобно цветам персика расцветут!

Нет в этом обряде ничего дурного, раз предки достопочтенные подобным промышляли, а после к лику святых заочно причислялись. За последнее столетие знатно волчий род растолстел, видать оттого и старух изловить не могут серые и белые юноши и девы. Видать оттого и запираются в библиотеках, предпочитая чтение охоте.

Так думал Джен Му, отмахиваясь от назойливых мух нравоучительными трудами. День стоял жаркий, младшие волчата отправились к реке, старшие таились в тени орехов, слушая лёгкие перезвоны ветряных колокольчиков. Один Джен Му томился среди чернильных камней и пергаментов, лишаясь дивной возможности наслаждаться вечностью. Неподъёмна его голова, тяжело в ней сеять познания.

Сменялись краски неба, мигрировали облака, приобретая формы барашков и удильщиков, солнце опускалось, обращая горные хребты пёстрыми спинами драконов. А Джен Му продолжал и продолжал поглощать всякого смысла мудрости.

– Редко подвергаются ошибкам те, которые ведут себя сдержанно… – бездумно зубрил Джен Му, думая о разноцветных поганках чащобы. – Благородный муж содействует людям в осуществлении их добрых дел… И… Но не злых. А низкий человек поступает противно этому… А высокий человек... Что делать среднему человеку?.. Да ну этих благородных мужей...

Справедливости ради Джен Му не сразу захлопнул книгу. Раз или два жаждущий мудрости ученик ещё пытался заглянуть между страниц, а после всё же отправился ловить беспомощную старушку, чьи кости полны доброй памяти.

Долго искать не пришлось. Хоть и обитал Джен Му в Волчьей деревне у подножья горы Чанбайшань, где помимо его семейства ютилась ещё дюжина мелких чародеешек вроде ласок и куниц, но всё-таки кое-какие хилые отшельники великодушно изволили обитать по соседству.

Одним из таких отшельников был не тоскующий по ушедшим годам охотник, а очаровательная старуха, чье лицо скрывали поля алой шляпы из бамбукового щепа. Старуху так и звали волчата и малыши куниц – Красная Доули.

Бессмертным некогда проникаться скудными историями смертных, потому никто из волчьих сынов и пасынков не пытался узнать о малословной соседке чуть больше. Вероятно, преследуя какое-нибудь учение и мученье, она явилась в горные уделы встречать закат своих унылых дней.

Воображая себя беспринципным хищником, подбирая подолы зелёного халата, крался Джен Му к хижине Красной Доули. Робкий огонёк кошачьим глазом тлел в тьме маньчжурской ночи, очерчивая сгорбленный силуэт.

Помолился Джен Му, предков поимённо помянул, обратился в волка, на четвереньки опустился, снёс хлипкую дверцу, влетел в домик и тут же получил клюкой по морде. Не знал Джен Му таких премудростей от которых голова трещала бы больше, чем от того удара. Но отступать было поздно и унизительно, злобную Красную Доули следовало съесть.

Никогда прежде Джен Му не приходилось видеть Красную Доули так близко. Для ветхой мумии с руками, которые более походили на безобразные куриные лапы, она была на редкость проворна и лиха.

– На кого зубы скалишь, вшивый щенок! – бранилась Красная Доули столь противным голосом, что Джен Му едва не подавился. – Как ты посмел, живоглот серый, прерывать мои учения! Явился бы, через десяток веков и я бы тебя в небо на своих усах унесла! Я бы тебя на дно морское к своим сестрицам уволокла, волчара плешивый! Отец мой главный из драконов! Сёстры мои на месяц тебя наколют и коптиться в небесах оставят! Зубы по всей горе собирать будешь, жиролюб проклятый!

Ну и колошматила она белого Джен Му железным посохом! Говорила странные и неприличные слова с такой уверенностью, что бедный оборотень на мгновение усомнился, но вовремя вспомнив старые сказки о вероломных бабках, продолжил ритуал. Нищая хижина будто ожила, вскипела, в ознобе задрожала! Шерсть и солома точно ночные мотыльки по воздуху порхали.

Уж было почти взвыл Джен Му, уже почти за книжками тягомотными тосковать стал. Стоило сбежать и честно готовиться к экзаменам, как всякий порядочный чародей. В скверное мгновенье наследственные гордость и упрямство пробудились в славной душе оборотня.

Не мог он уступить старухе! И не уступил. Сколько бы не лупила, сколько бы не колотила, сколько бы не угрожала и не проклинала, но слаб её дух, немощно тело. Пару косточек сломала, зубов троку выбила, но всё-таки пришлось жадной женщине поделиться нажитым благоразумием и опытом.

Старуха была жестка и горька. Но ведь, так и должно быть. Так положено. Мудрость никому не достаётся просто, мудрость грызть надобно, иные мудростью давятся. И Джен Му грыз и давился. До самого рассвета хижина наполнялась противными отзвуками чародейского злодейства, но никакая острота разум не пронзала туманные мысли. Очевидную догадку о том, что премудрой пище малость не хватает соли, оборотень не мог назвать колдовским озарением.

До рассвета он ждал, до первых всполохов солнца принюхивался и прислушивался, а после согнулся в три погибели. Почудилось Джен Му будто тело его разом пронзила сотня отравленных игл, а после, как будто по этим иглам десяток дьявольских факиров принялись плясать. Красная Доули видать оказалась ядовитой ведьмой! Напоследок проклятие наслала, чтоб не мудрость, а язва боком вылезла.

Еле до дома дополз остроумный оборотень, на пороге рухнул, потом обливаясь. Выл, причитал, о помощи умолял. Родные его толпой многошерстой сошлись, отваром рисовым напоили, пионовой водой лоб и щёки сбрызнули.

Хороводом окружили его дядюшки в цветных халатах. Песни колдовские поют, в гонги, зачарованные, бьют. Но ничего не помогает бедному Джен Му. Полумесяцем обступили его тётушки. Танцуют с паучьими лилиями в руках, гроздями медных бубенцов звонят. Но только пуще мутит бедного Джен Му.

А когда раздулся обычно стройный Джен Му, как праздничный фонарь, к лекарю всей гурьбой оборотни помчались. В бесшабашный вечер чаровства подцепил волчий сын кое-что похуже смертельно опасного несварения.

Ничего за лекарства и советы родили Джен Му не пожалели. Никаких сокровищ и шелков, сани врачевателю отдали, кухаря дивного таланта, хурмы сушеной и карпов копченых.

– Отравление! – важно объявил лекарь, постукивая пальцами по вздутому брюху Джен Му, как по барабану. – Надобно спасать молодого господина, а не то его постигнет злая участь.

– Что же будет с нашим бедным мальчиком? – безутешно выла мать-волчица наплече у отца-волка.

– Что же будет с братцем? – рыдали сёстры.

– Как же так? – не понимали бабушки и дедушки.

Всё волчье семейство скорбь горькую в вое едином слила. Звучные их голоса лились так беспрестанно будто на небе сияла круглая луна. Никто в гамме той, даже обколотый иглами Джен Му, не расслышал слов врачевателя.

– Что же с тобой случилось, молодой господин? – спрашивал учёный муж, зачаровывая изяществом колдовских мановений.

– Ба-ба-ба… Бабуш-ка пряник-о-ом угости-ла… – соврал Джен Му. – Ме-меня стар-рыших учи-ли-и уважать. А буб-буля… Ой! Лопну…

Пришлось из юного волшебника, при помощи заговорённых игл и дыма благословенных трав, сотню лет выводить яд. Непросто ему было справиться с беспрестанной тошнотой и головокружением, но приятно было стать главным героем в кругу большой семьи. Лишь о нём велись разговоры, лишь его жалели, отдавая самые спелые мандарины и самую острую куриную ножку.

Поначалу оборотень действительно едва дух не испустил, а после, вероломно прибегнув к искусству симуляции, стал он вздыхать и стонать, не желая лишаться бесчисленных нянек. Впрочем, как только Джен Му немного полегчало, как только он сумел на ноги подняться, так тут же странные видения стали его посещать…

Спустя три века утомилась Волчья деревня с отравленным юнцом, как с вазой есценной носиться. Стряхнули Джен Му с простыней шелковых и отправили обратно в беседку библиотечную. Столько экзаменов пропустил, столько времени упустил! Ровесники Джен Му давно в Харбине, Шанхае и Пекине достойные чины занимают. А щенок бестолковый, мало того, что пирожком каким-то отравился, словно не обороть он грозный, а нежная царевна фей, так ещё и по сторонам смотрит!

Не знают отцы и матери, дяди и тёти, что не забавы ради бестолковый Джен Му по сторонам глазеет. В суматохе никто не заметил, как Красная Доули исчезла вместе с костями и ногтями, как сгнил её домик в роще на горе. Никто из волчат и волчиц её не вспоминал, а Джен Му изредка поглядывал в ту пустынную сторону, где прежде располагалась хижина старухи. И отчего на проклятом месте виднелся неподвижный силуэт? Быть может ведьма призраком беспокойным обратилась?

Грозным пятном наблюдает десять лет, двадцать, тридцать, а после испаряется лет на пятьдесят или всего на пять годков тот злобный дух. Быть может всё то ехидные миражи? Быть может не до конца ведьмовская отрава отступила?

Не знает, не понимает Джен Му, а родственникам не решается рассказать. Вдруг кто из братьев или сестёр, дядюшек или тётушек решит разобраться со странной тенью и тоже отравится? Ведь тогда всё внимание, всю заботу и все спелые груши станут отдавать больному!

Так или иначе, но Джен Му старался не оборачиваться в сторону холма, где когда-то обитала Красная Доули. Стыд и изжога оборотня одолевают, а сам он вместо книжек премудрых повести и сказки о необычайных призраках читает. Ответ пытается отыскать. Узнать, что же такое ядовитое он той ночью проглотил.