Красная королева

Никто не становится рокером, чтобы просыпаться в полшестого утра.

Рокерами люди делаются ради обратного: чтобы ложиться спать после лютой гулянки с девками, бухлом и наркотой, когда добропорядочные клерки уже выползли из-под некрасивых жёнушек и собираются в свои душные офисы. Но сегодня Януш проснулся в полшестого, ради чего пришлось лечь до полуночи — с детства так не поступал! Он наскоро собрался и прыгнул в тачку.

Повод имелся достойный…

Стояла середина лета, так что уже рассвело — но на улицах Кракова почти что не было ни души. Дворник гремел собранными в мешок бутылками, толстая бабка ждала на остановке первый трамвай. Да ещё встретилась парочка сонных легавых: те рефлекторно присмотрелись к машине Януша, дышащему на ладан седану Koral, но ничего подозрительного не заметили — или сами не пожелали заметить. Вот и все люди, что попались музыканту по пути.

Януш был бодр: занюхнул дорожку перед выездом, но даже без этого возбуждение не позволило бы глазам слипаться. День сегодня выдался особенный. День начала новой жизни, решительного сжигания мостов — именно июльским утром, по заветам великой песни Uriah Heep, самое время для чего-то подобного. Музыкант уверенно довёл кашляющую и дребезжащую машину до хорошо знакомого дома.

Приличный, хоть и не особо дорогой коттедж на окраине. Это настоящие краковийцы, к которым Януш причислял себя вопреки слабому владению польским, живут и умирают в провонявших заводским дымом муравейниках! Коллаборантам, выбравшим полвека назад сторону Балканской республики, досталось нечто получше. Впрочем, какое бы презрение Януш ни испытывал к хозяину дома, считавшему на старости лет свои ордена и считавшему Януша врагом Республики, это не меняло кое-чего более важного.

— There I was on a July morning, I was looking for love… — подпевал Януш лившейся из магнитолы песне.

Он ждал, поглядывая на коттедж, но сигналить не стоило. Во-первых, Януш был уверен, что его и так заметили: наверняка она глаз не сомкнула, о да! Глядела в окно всю ночь! Во-вторых, иначе мог бы проснуться вздорный дед, а чего отбитому ветерану Братоубийственной (выдумали же название!) войны придёт в голову — кто знает?

Януш представил, как старикан выскакивает из дверей — и с истеричным воплем «Курва!..» заливает машину свинцом из припрятанного с войны «Калашникова». Красивая смерть для настоящего рокера, но до «клуба 27» Янушу не хватало как семи лет, так и вороха «платиновых» альбомов. Пока он вовсе ещё ни одного альбома не записал — лишь играл по клубам и время от времени шабашил сессионником у ребят поуспешнее. Надо заметить — частенько у ребят серьёзных, и талант Януша они отмечали.

Рановато умирать, а то не пустят на тусовку к Хендриксу, Моррисону и недавно примкнувшему к ним Кобейну.

«Недавно», хм… а ведь сколько выходит: восемь лет прошло? Столько за убийство дают, но за самоубийство настоящих рокеров даже Господь, наверное, не судит. Януш надеялся, что ему всё же проверить не доведётся.

Вряд ли у маразматика есть автомат, конечно. Но вот ружьё в наличии, это Януш знал: имел как-то раз сомнительное удовольствие заглянуть в направленное на него дуло.

Что-то она задерживалась, а Uriah Heep замолчали: даже на рок-станциях крутят новости.

— Просыпайся, Республика! — бодро зарядил ведущий. — Надеюсь, ваше июльское утро столь же прекрасно, как любимая песня! Говорят, сегодня на всей территории крупнейшего государства Европы хорошая погода: редкость, которую нужно ценить! Между тем провинция Краковия вовсю готовится к…

Януш повернул колёсико, чтобы сменить волну. Потом снова. Крутил и крутил, но почему-то везде попадал на новости.

«…глава Балканской народной социалистической партии Слободан Милошевич заявил сегодня о непризнании его парламентской фракцией…»

«…канцлер республиканского правительства Войнич выступит в прямом эфире…»

«…спустя почти год после уничтожения исламскими террористами Башен-близнецов в Нью-Йорке по-прежнему остаётся неясным вопрос о…»

«…состоится сегодня в провинции Восточная Венгрия. Руководитель исламской фракции Сейма пан Хамшири считает, что в связи с этим совершенно необходимо…»

«…на балкано-турецкой границе. Военное ведомство Балканской республики не усматривает в этом печальном инциденте…»

«…причём как на черноморских, так и на адриатических курортах Республики. По оценкам экспертов, ситуация не изменится до конца 2002 года. К другим новостям экономики. Представители крупной промышленности провинции Булгария…»

Скукотища. Януш наконец отыскал на радио музыку: играли Bijelo Dugme. Брегович со своими речами про «балканское народное единство» и прочей сербихрватской блажью никогда не был по душе Янушу. Однако уж лучше он, чем трёп политиканов... Увы, но старая магнитола нещадно жевала кассеты. Нищие не выбирают: хорошо, что недолго уже Янушу оставаться нищим.

Раздражение из-за новостей и прочие тревоги в одно мгновение словно рукой сняло: стоило только дверям коттеджа приоткрыться.

Агнешка всегда была прекрасна, но сегодня — особенно. Януш ожидал, что она вытащит из дома миллион чемоданов: ещё таскать их к машине придётся, и неизвестно, как старенький Koral с такой ношей справится. Но при Агнешке не было ничего, кроме сногсшибательной улыбки и большой сумки на плече.

Они поцеловались через открытое водительское окно, даже не поздоровавшись. Миг спустя сумка оказалась на заднем сиденье, рядом с гитарой и пластинками Януша, а прекрасная попка Агнешки — на переднем пассажирском.

— А ты, солнышко, налегке.

— Пусть дед подавится. Мне не нужно ничего, что он купил.

Януш по вечному безденежью купил Агнешке немногое: больше обещал. В свободное от музыки время он сторожил добро «Балканской железной дороги» на задворках краковского вокзала. Об этом Агнешка любила пошутить, вспоминая песню обожаемой ею Shocking Blue. Мол: never marry a railroad man, he loves you every now, and then his heart is at his new train…

Януш всегда отвечал, что никакого поезда у него нет, а Shocking Blue — это Jefferson Airplane для бедных и вообще попса. Агнешка на последнее утверждение обижалась, но тогда Януш говорил, что она красивее Маришки Вереш и Грейс Слик вместе взятых, что улаживало проблему.

И он вовсе не врал, кстати.

Машина предательски заглохла и какое-то время отказывалась заводиться. Пока Януш вертел ключ зажигания, Агнешка смеялась:

— Смотри! Попадёмся — тебя посадят за похищение несовершеннолетней!

Януш, может, и не воспринимал это особо серьёзно, но Агнешка немного волновалась. Ладно её бабка — та окончательно погрузилась в деменцию и уже не всегда отличала Агнешку от любимого кота. Однако дед поднимет шум, станет её искать. Неизвестно, чем всё это закончится.

Но поколебать решение девушки никакие страхи не могли.

— Руки у твоего деда коротки… — пробурчал Януш, стараясь оживить машину.

— Ха! Учти: разобьёшь мне сердце — сама пристрелю! — Агнешка отыскала в бардачке пачку сигарет. — Ведь Shocking Blue меня предупреждали…

Она торопливо закурила: очень-очень хотелось. Дома-то сигареты под запретом. «Дома»… Она уже приняла окончательное решение, но ещё не перестала звать это проклятое место «домом».

— Have you ever been restless in your bed? And so lonely that your eyes became wet? Let me tell you then one thing… — напевала она между затяжками. — В общем, я предупреждена и вооружена! Так что даже не вздумай!

— Перестань, солнышко. Я ведь люблю тебя, ты знаешь. По-настоящему.

— А я-то тебя как… — Агнешка расцеловала Януша и так увлеклась, что обожгла его сигаретой. — Я же просто прикалываюсь, дурачок.

Агнешка никогда не любила ни деда, ни бабку — по крайней мере с момента, когда перестала быть ребёнком и во дворе ненавистной школы обнаружила дверь в иной мир. Ту дверь, возле которой тусовались ребята в косухах, банданах, футболках с логотипами рок-групп. Поначалу-то Агнешка ни черта не соображала в музыке и думала, что будет рокерам чужой. Но быстро поняла: красивым девушкам рады везде. Особенно если они… готовы на всё.

А коль скоро Агнешка была именно такой — завертелось быстро. И с музыкой, и с музыкантами.

Да, Агнешка не любила деда с бабкой, но ещё больше ненавидела Краков. Не то чтобы сам город был плох: просто здесь слишком многие косо глядели на всех, кто в Братоубийственную войну не позволил Краковии вновь стать частью Польши. А дед Агнешки, цеплявший орден Лазаря четвёртой степени на пиджак даже при походе в магазин, был как раз из ярых республиканских патриотов. Понятное дело — это не могло не сказаться на жизни внучки.

Машина наконец завелась. Воткнув первую передачу, Януш обратил к коттеджу выставленный средний палец.

— Сосите хуй, пан Мицкевич!

Агнешку это привело в восторг. Давно хотелось сказать деду именно эти слова, но почему-то даже в самых яростных ссорах… не получалось. Машина проехала пару перекрёстков, почти добралась до шоссе — и тут Агнешка, выбросив в окно окурок, нахмурилась.

— Ты забыл, да?

— Что?

— Я же просила! Нужно заехать сначала…

Янушу стало очень неудобно. Серьёзная просьба, однако он действительно забыл. Испугался, что теперь девушка всерьёз обидится — и какое-то время был вынужден гадать, не произошло ли это взаправду. По счастью, не произошло: дулась Агнешка лишь до тех пор, когда машина подъехала к не самому приятному местечку.

Это всякие блэкари обожают кладбища, а Януш ничего интересного в них не видел.

— Я тут подожду, хорошо? — он очень надеялся, что компания Агнешке не потребуется. Неловкая получилась бы сцена.

— Хорошо. Я быстро.

— Не торопись, я ж понима…

Агнешка перебила его поцелуем.

— Я правда быстро.

На долгие прощания у Агнешки не хватило бы нужных слов, а рыдать над могилой она точно не собиралась: слишком хорошее настроение. О доме, который пора перестать так называть, и его обитателях Агнешка не печалилась, а что до этого расставания… немного грустно, да. Но бывает такая штука: «светлой грустью» называется, кажется.

Надгробие было ухоженным, чистым. Агнешка сама об том заботилась, но увы: сегодня это — в последний раз.

Имя, которое так сложно соотнести с оставшимся в памяти образом: будто оно выдуманное, честное слово. Знакомые даты. 15 сентября 1955: почти ровесница самой Балканской республики. Дед валялся в армейском госпитале, бабка работала там медсестрой — сошлись быстро и ребёнка зачали ещё до конца войны. И 18 декабря 1992: Агнешка тогда только-только пошла в школу.

— Я пришла попрощаться. Не обижайся, пожалуйста, что я тебя бросаю… Так получается. Мы едем в Црвениград. Януш очень хороший, я думаю… думаю, он бы тебе понравился. Я думаю, всё будет хорошо. Я уверена.

Помимо имени и дат — ещё фотография красивой женщины, на которую Агнешка абсолютно не была похожа. Девушка понятия не имела, кто её отец: оставалось предположить, что внешность досталась от него. Получается, хоть что-то хорошее отец ей дал.

Мать тоже дала немногое. Виделись редко, всю жизнь Агнешка провела в доме деда. Мама почти не бывала в Кракове — и погибла далеко от него. Хоронили в закрытом гробу, так что последняя встреча вышла смазанной. Девочке так ничего толком и не объяснили: бабка туманно говорила про «такую уж она выбрала работу», а дед на расспросы лишь ругался.

— Прости, но больше я сюда не вернусь. Никогда. Ни за что. Думаю, ты бы поняла… Ты ведь тоже ненавидела сраный Краков. Зато тебе нравился Црвениград, правда? Я помню, ты рассказывала. И мне там наверняка понравится.

В этом Агнешка ни капельки не сомневалась. Даже несмотря на то, что в столице сделалось очень неспокойно: после случившегося зимой взрыва сплошь разговоры про исламских террористов. Но ведь девушка искала теперь чего угодно — только не покоя.

Агнешка думала, что не будет плакать, но когда обняла надгробие напоследок — слёзы по щекам всё-таки побежали. Хорошо, что не стала краситься: тушь не потечёт.

За кладбищенскими воротами грусть растворилась, а слёзы Агнешка тщательно стёрла. Но Януш всё равно заметил, что она плакала.

— Солнышко, ну что ты… Всё будет хорошо.

— Я знаю.

Мотор завёлся не сразу, с хрипением и скрипом, но машина всё-таки понесла их прочь. В новую жизнь.

— Я буду звездой, и ты тоже. — сказал Януш, ища на радио нечто приличное.

— Обязательно… О! Оставь это!

— Ненавижу Bon Jovi.

— Зато очень подходит!

Вопреки нелюбви к глэмарям, Януш вынужден был согласиться. Не только потому, что любимую девушку хотелось утешить любым способом. Именно сейчас, в этот самый момент ни одна песня на свете не могла бы подойти лучше.

All your life all you asked

When is your Daddy gonna talk to you

But we're living in another world

Tryin' to get your message through…

О да! Агнешка сразу повеселела, знакомые шальные огоньки выжгли в её глазках всю печаль. Если есть на свете настоящие чудеса, вроде магии или описанного в фантастике — то речь о музыке. Музыка способна исправить всё. Януш всю жизнь, складывавшуюся нелегко, в это твёрдо верил.

No one heard a single word you said

They should have seen it in your eyes

What was going around your head…

Машина скользила по шоссе, ведущему строго на юг. Словно от музыки даже лучше идти стала — а ведь Януш опасался, что до Црвениграда этот драндулет не дотянет. Столица далековато: ровно половину огромной страны предстоит пересечь.

— Oooh, she's a little runaway!.. — подпевала Агнешка, не глядя на Януша.

Она смотрела только вперёд, только в сторону Црвениграда. И не собиралась оборачиваться, это уж точно. Daddy's girl learned fast all those things he couldn't say — правильно эти глэмари поют. Хоть сами как бабы на вид, но кое-чего понимают в жизни. Хорошо бы сейчас дунуть! И косяки-то в бардачке имелись, а подруга никогда не бывала против, но Януш опасался дорожной полиции.

Агнешка опустила стекло, ветер зашевелил её пышные волосы. Это было чертовски красиво.

— OOOH, SHE’S A LITTLE RUNAWAY! — голосили они вдвоём, пока машина набирала скорость.