Красная куртка

Красная куртка

«Свято место не бывает

Без греха!
Закуси девичьим криком —

Благодать!
Пригубить медовой браги

Да поблевать!
Красным флагом утерев густые слезы…»

Мерзкий осенний дождь мелко барабанил по крыше остановки.

Я со вздохом посмотрел на носки своих, ещё недавно чистых, лакированных туфель. Мелкие комки грязи, налипшие, а затем расплывшиеся от влаги, приводили меня в состояние тихого, почти неистового бешенства. И всё равно, стоя на остановке, в окружении точно таких же, заранее уставших от вечернего каждодневного быта людей, я молчал. Молчал и смотрел в бесконечную карусель неоновых огоньков автомобильных фар и вечерней подсветки магазинов. Молчал, потому что молчали и все остальные, хотя, клянусь чем угодно, имели куда больше поводов выплёскивать свою ярость.

Автобус всё никак не появлялся.

Хотя насчёт поводов я всё-таки погорячился. Рядом со мной вдруг, будто бы из-под земли, материализовался некий субъект, одетый в распахнутую настежь красную кожаную куртку и чёрные солнцезащитные очки-авиаторы. На кой чёрт ему очки, если на улице стояла непроглядная ноябрьская темень – я так и не понял. И это непонимание выводило меня из себя.

Как глупо, как по-идиотски. Символизм выродился, скурвился, превратился в мерзкую систему зеркал, отражающую саму себя. Ублюдок красного знамени – дешёвый кожзам из ближайшего секонд-хэнда, а свет звезд давным-давно загорожен свинцовым листом городского неба, сквозь который не пробиваются даже искусственные лучи рекламы. И очередной придурок, стоящий на автобусной остановке с идиотской полуухмылкой, наверняка всем своим клоунским, несезонным нарядом бросающий вызов всему новому, всему после-модерновому, всему пластмассовому, что пришло на место стальному.

Не понимая, что сам он полностью тождественен тому самому неубиваемому любимому солдатику из твоей детской коробки с игрушками. Такой же пластмассовый и с неизменной позой.

Ах, как бы было легко обвинить всех так, скопом. Зайти в какой-нибудь банк в своей дурацкой куртке, помахать пистолетом или самодельным тротилом, пострелять в потолок, поломать кассы. Можно даже не одному, можно собрать целую армию сторонников, нарядить их в точно такие же шутовские наряды, продумать план какой-нибудь вшивой операции с громким названием, и тогда уже…

Ничего тогда не будет. Здание банков отремонтируют, клерков наймут новых. Сторонники разбегутся и разругаются, а сам новомодный анархист-клоун, натешившись минутной славой, уедет далеко и надолго, окончательно тем самым похоронив любую идею борьбы. А свинцовый лист, зависший над городом, продолжит висеть. И всё также продолжит отбивать, словно теннисной ракеткой, лучи света как внутри, так и снаружи. Оставив неудачным приматам-космонавтам небольшую щёлочку в виде телескопа «Хаббл». Чтобы не уставали мечтать, вырабатывая бесконечное количество топлива для гигантской Фабрики Грёз.

Я ненавижу то, что уроды, подобные моему соседу – лишь главные производители подобного бензина. Я ненавижу их за их же презрение, за их игрушечный вызов, за их фатализм, за их мерзкие красные куртки. Все они – точно такой же сблёв постмодерна, как и всё вокруг. Только в разы хуже.

Это не борьба. Это – лишь видимость, факельные тени на стенах ледяной пещеры.

Мой автобус подходит.

– Какая ирония, – обращается ко мне вдруг мой сосед. – Вы не находите?..

Я выдерживаю секундную паузу. Пневмодвери автобуса с шипением открываются передо мной, а людская толпа одни единым потоком валит в светлый и тёплый квадрат. Я смотрю в чёрные овалы очков.

– Знаешь, – начинаю я. – Да пошёл ты нахуй.

И решительно шагаю в желтоватый провал автобусного чрева.

Я не верю в смерть, гнида. И презираю тебя за твою веру в неё. Не в этой стране и не в это время ты, вместе со своими низкими и слабенькими идейками, будешь заявлять, что смерть что-то решает и что-то меняет.

Моя борьба продолжится.