Красная Нить

В то утро она пришла в наш домик на дереве непривычно тихой. Переступая с одного солнечного островка на полу на другой, протянула букет земляники и легла рядом на копну ароматной, высушенной соломы. Отщипывая по ягоде, мы слушали цикад и молчали, наблюдая как в лучах, снующих сквозь щели досок танцует пыль.

- Вот бы нарисовать песни цикад. - нарушила я наконец тишину, рассматривая обклеенную нашими рисунками стену. - Мне кажется ничто так не хранит в памяти лето. Ни трава, ни даже рожок мороженого, политый сверху ягодным джемом.

Эту игру мы придумали прошлой осенью. Тогда, вернувшись с родителями из впечатлившего морского путешествия, она казалась закрытой, рассеянной и притихшей. "Витала в облаках" - говорили недовольные учителя.

- Знаешь, я всё время вспоминаю, как чайки танцуют с ветром. Как струится сквозь пальцы песок. Как солнце, будто огромная вызревшая черешня, падает в волны. Я боюсь, что если перестану всё это прокручивать в памяти, оно из меня исчезнет. Мы сделали десятки фотографий, но они не такие, как я вижу внутри себя, когда закрываю глаза. Понимаешь?" - делилась она по дороге домой из школы, озадаченно пиная камешек, будто даже и не надеясь на единодушие.

Но я понимала. Иногда, делая вид, что сплю, до глубокой ночи я прокручивала в голове картинки, от которых становилось по - особенному тепло. Вот одноклассник бросает мне через десяток парт самолетик с нарисованным на крыле цветком. Смешным, оранжево-синим, похожим на бабочку, растущую на стебле. А вот, вдыхая ароматы сентябрьского леса мы с родителями собираем грибы. У отца целая корзинка. У меня лишь горсть. Думая, будто не вижу, он отсыпает мне целый ворох, смеется, рассказывает что-то там про лесных дриад. Мол, всё это они. Столько их таких моментов! Не забыть бы ни один, не перестать чувствовать.

- А если рисовать? Всё, то, как мы видим внутри себя? - предложила я ей тогда. И вот, наш домик на дереве - галерея незабытья. С холодами она перемещается по прикроватным стенам, но летом акварельные мгновения соединяются в общее полотно.

- Так что насчет цикад? - сморщившись от попавшейся кислой ягоды, спросила я снова.

- Мы уезжаем послезавтра. - едва слышно выдохнула она, и по-черепашьи втянула голову в плечи. Она делала так всякий раз, стоило попасться взрослым на шалостях или получить по физике тройку. Только сейчас рядом не было взрослых. Где-то внутри кольнуло странное предчувствие нехорошего.

- Уезжаете? В отпуск с родителями? - осторожно переспросила я, завороженно наблюдая, как волшебно играет в ее волосах пыльный солнечный свет. Его бы тоже надо запомнить. Неведомо почему, и что в нем особенного, но надо.

- Насовсем уезжаем. В город. Но знаешь, ведь мы будем другу другу писать, и отправлять рисунки. А еще вот! - Торопливо она вытащила что-то из кармана шорт, взяла меня за руку, и принялась обвязывать ее красной плетеной нитью, попутно смахивая злые слезы.

- Она необычная, эта нить. Если загадать одно желание на двоих, завязать особым узлом, оно сбудется. Меня бабушка Алтея научила. Она - ведьма, все знают. Я к ней ходила. - тараторила она боевито, стараясь скрыть тоскливую сокрушенность за чувством гордости и бравады. Не всякий взрослый сунется к окутанной легендами мрачной Алтее.

Сделав контрольный узел, она показала такую же нить на своем запястье. В горле у меня предательски защипало.

Конечно же, мы загадали не потеряться.

***

Стремительный фейерверк оранжевой яркой краски стреляет в упор в бетонно-серую стену. Огромная птица накрывает горящими крыльями матное слово, чье-то признание в любви, и десяток бессмысленных "мы здесь были". Спустя полтора часа стены заброшенного завода превращаются в бесконечный холст. Уставшие, но счастливые, мы бросаем в рюкзаки краски. Надо бы хоть ненадолго посетить перед парами старика Морфея.

Неожиданный резкий звук пронзает предрассветную тишину. Баллончик из рук предательски выскальзывает, забрызгивает новые ботинки рыжими кляксами.

Как всегда, взявшись будто из ниоткуда, они приносят музыку, шум и хаос.

- Что тихони, уже уходите? Мы продолжим. - кивает на стену выскочка Лайм, переворачивая козырьком назад ядовито-салатовую кепку. Достает из кармана кисть.

- Восхитительные ботинки. - смеется заклятая моя неприятельница Кармин, грациозно спрыгивая с подоконника.

"Вот бы там оказался гвоздь и распорол дурацкие ее кожаные лосины" - думаю злорадно, пытаясь оттереть росой успевшие въесться брызги.

- Глядите - ка, краски дали ей имя. - говорит кто-то вдруг тихо. Оба враждующих наших отряда завороженно останавливают на мне взгляды. Будто коронуя меня, Кармин патетически изрекает: Охра.

***

После, они конечно же портят всю нашу стену. Огненную мою птицу пробивают стрелой с наконечником в виде узорчатой шестеренки. Причудливые машины, граффити "lockdown" и постапокалипсис, превращают наш фэнтезийный мир в упаднический киберпанк.

"Ничего, в следующий раз выследим их, и поддадим огня" - сердится Умбра между парами по истории искусств. Знал бы кто из преподавателей, чем студенты лучшей из художественных академий занимаются по ночам...

Спустя пару недель мы и правда мстим. Дурацкие шестеренки превращаются в диковинные цветы, постапокалипсис в туманный эльфийский лес. Увлеченные, не замечаем, как с торца отцепленного вагона подкрадывается охранник.

'Вандалы! Держи их!' - кричит кто-то совсем рядом, и мы, бросив краски, врассыпную бежим. Выронив фонарик я за что-то цепляюсь, бьюсь как бабочка в паутине. Лишь на утро, не обнаружив на руке истрепавшейся, десятки раз порванной, но заново перевязанной красной нити, чувствую, как ворочается внутри тоска.

То самое утро оживает в памяти бликами и штрихами. Мы конечно же потерялись. Спустя полгода после ее отъезда, письмо мое вернулось назад. "Адресат здесь больше не проживает" - маячил штамп-приговор в левом верхнем углу, и сколько бы я ни ждала вестей, не получала более ни строки.

Сколько раз я вспоминала о ней, возвращаясь с ночных наших вылазок, глядя в затянутое майской дымкой небо! Какой она стала? Продолжает ли рисовать? Или быть может, встреться мы теперь, не нашли бы ни одной связующей нити. Кроме разве что красной. Только теперь нет и её.

Мягкий набросок ложится на холст паутинкой линий. Июньское утро. Рассеянный свет, падающий сквозь стены. Солнечный блик в волосах.

Где бы ты ни была, я помню тебя.

***

К концу последнего курса мы становимся чуть серьезней и тише. Ночные набеги с баллончиками на здания, изношенные бесцветностью и одиночеством, остаются в прошлом. Лишь Кармин сохраняет остатки бунта, все также выбираясь в предрассветные часы с красками в рюкзаке. Однажды, идя ранним утром на пленэр, я случайно её встречаю. Огромная стена старого корпуса института превращается в океан. Гиацинтовая синь штормовых волн танцует у подножия гор, разбиваясь на злые брызги. Чайки, будто живые, кружатся в хороводе с ветром. Больше ни роботов, ни шестеренок.

Увидев меня, она вздрагивает, сверлит сердитым взглядом, будто уличная дикая кошка, застанная врасплох. Что - то в этот миг в ней кажется до странного близким. В неловкости я отворачиваюсь с мыслью придти и вдоволь налюбоваться позже.

***

Долго всматриваясь в картину, декан чему - то удивляется, постукивает задумчиво по мольберту.

- Одним из критериев оценки выпускной работы является уникальность. - говорит он подбирая, будто бы в растерянности слова. - Не знаю кто из вас у кого своровал идею, но у студентки с параллельного потока сюжет точь-в-точь. Лишь девочка на картине другая...

Торопливо, с усмешкой он выходит, возвращается с пахнущим свежими красками, недосохшим ещё холстом.

На нем наш домик на дереве, пронзенный изнутри пыльным июньским солнцем. Во вьющихся прядях девочки, грустно сидящей на копне высушенной травы блики светлых лучей. Девочка эта - я. С натуральным ещё цветом волос и смешной растрепанной чёлкой. С детскими ещё пухлыми щеками, и веснушками на носу.

Изумленная я поднимаю взгляд и замираю. Извечная моя противница, зловредная анархистка Кармин разглядывает из-за спины декана мою картину.

Победно сверкая глазами, довольный разоблачением, он ждёт объяснений.

Кармин вдруг теряет всякую боевитость, вжимает голову в плечи, совсем как нашкодившая девчонка. Нервно заправляет за ухо прядь волос. На запястье у неё мелькает тонкая красная нить.

Робко показываю свою, перевязанную десятком узлов, найденную с трудом и риском быть пойманной после ночи бегства. Смеёмся. До слез, до боли в висках, до нервного лихорадочного озноба. Пыльный солнечный свет начала июня скользит в волосах, оставляя блики.

'Это нужно запомнить' - думаю я про себя, точно зная: мысленно, в этот миг, она уже подбирает краски.