Красная нить между нами

Холодная тьма осени поглотила лес задолго до рассвета. В четыре утра мир был закутан в чёрное, глухое одеяло, не пропускавшее ни луча, ни звука. Воздух, густой от сырости и преющих листьев, обжигал лёгкие ледяным паром. Дремучая тишь между громадных сосен была обманчива — в ней таилось напряжение, словно сама чаща затаила дыхае, ожидая развязки. Звери в норах спали, но их сны тревожили тяжёлые, чужие шаги, раскалывавшие хрупкий покой.

Среди исполинских, узловатых стволов метались тени — три смутных пятна, пляшущих в такт безумной погоне. Две из них — плотные, яростные — преследовали третью, ловкую и ускользающую. По резким, звериным движениям угадывались охотники. Металл мелькнул тускло в бескоролесной мгле, а следом — массивный силуэт молота. Их добыча стоила дорого: демон. Существо, превращённое слухами в сказку и в проклятие одновременно. Их почти не осталось, но жажда наживы и славы была сильнее тишины вымирающего вида.

Впереди бежавшая тень резко нырнула за мшистый бурелом и растворилась. Не исчезла — испарилась, будто её стёр ластиком с холста ночи. Охотник с мечом, сделав последний отчаянный бросок, рухнул в подстилку из хвои и грязи. Сталь с тяжелым, унизительным лязгом отлетела в сторону, и наступила мёртвая тишина, в которой лишь хрипел его собственный выдох. Он поднялся, отряхивая с перчаток липкую грязь. Акрис. Вокруг всегда наступала такая тишина, будто сама природа замирала, узнавая его. «Белая смерть» — это прозвище шептали даже собратья по гильдии, со смесью уважения и неосознанного страха. Его милосердие было холодным и безличным, как удар скальпеля. Стиснув зубы, он с размаху всадил кулак в мерзлую землю. Звук удара был глухим, окончательным.

— Снова упустили!

Его крик, грубый и рваный, вспорол ночную гладь. Где-то высоко в кронах с шуршанием сорвалась стая невидимых птиц, унося с собой последние обрывки покоя. К нему под тяжелым топотом прибавился второй охотник — Михаил. Его темное лицо, покрытое блестящим от пота инеем, было искажено немой яростью. Молот в его руке обрушился на землю, как громовой удар. Почва содрогнулась, выбросив комья грязи и гнилой древесины.

— Четвёртый час, сука! Четвёртый час он водит нас за нос!

Акрис, не глядя на него, поднес рацию к пересохшим губам. Голос его стал плоским и безжизненным, будто в нём выгорела вся злость.

– Командир. Объект ушёл в ничто. Ваши координаты. Может быть у вас. Ожидайте гостя. Конец связи.

В заброшенной многоэтажке, стоявшей как гнилой зуб на опушке, царила иная тьма — спёртая, пахнущая плесенью, железом и давним отчаянием. Женя услышал треск в наушнике и на мгновение закрыл глаза, прислушиваясь к тишине. Меч за его спиной, матовый и невзрачный, вдруг вспыхнул изнутри тусклым, фосфоресцирующим синим светом. Его лезвие дрогнуло, указывая остриём в чёрную пасть развороченного лифтового холла. Он медленно повернулся, и кожаный ремень экипировки тихо скрипнул.

— Чертёнок, — прошептал он. Шёпот был тише шороха мыши, но отзвукнулся эхом по пустым шахтам и рвам, будто его подхватили и понесли призраки былых жильцов. — Думал, в темноте тебя не видно?

Из глубины, в ответ, донесся не звук, а ощущение — сжавшийся страх, резкий, как запах озона. Тень рванула прочь, задевая за развалины. Женя пошел за ней. Его шаги были мерными, тяжёлыми, отдавались в тишине как удары сердца этого мёртвого места. О нём — о «Сером судье», о «Безымянном» — рассказывали истории у костров, понижая голос. Говорили, что он не охотится, а приводит приговор в исполнение. Этот рыжий бес, казалось, насмехался над самой этой идеей. И это раздражало больше, чем сама погоня.

Он настиг его у пролома в стене, сквозь который виднелось бледное, беззвёздное небо. Рен, не оборачиваясь, рванулся вперёд и взмыл в воздух. Чёрные крылья на миг заслонили луну. Женя лишь успел почувствовать, как ветер, пахнущий дымом и чужой магией, бьёт в лицо. Молниеносным движением он сорвал меч со спины и швырнул его, не целясь, в ускользающую тень. Оружие ушло в ночь беззвучно, как брошенный камень в воду. Женя поднёс рацию. Его дыхание было ровным.

— Цель в воздухе. Северо-восток, шестьдесят метров от точки Альфа. Остановить. Живым. Конец связи.

В чаще, на заранее занятой позиции, Галин услышал приказ в своём наушнике. Он не ответил. В его мире царила тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев, биением собственного сердца и едва уловимым свистом ветра в ветвях. «Орлиный глаз». Он вскинул лук, и мир сузился до тетивы, наконечника и едва заметного движения вдали. Он целился не в тело, а в сустав крыла, в то место, где переплетались сухожилия и магия. Выстрел был частью ночи — тихим, быстрым, неотвратимым.

Вскрик, который сорвался с губ демона, не был человеческим. Это был звук рвущейся плоти и падающего духа. Он пронёсся над лесом, заставляя содрогнуться даже спящих в глубоких норах. Вдали, у подножия сосны, бесформенно шлёпнулось тело. Женя уже бежал, его сапоги беззвучно проваливались в ковёр из хвои. Он не был уставшим. Он был воплощением цели, машиной, чьи шестерёнки крутились без сбоев, пока его команда сбивалась с ног.

Рен, с безумной болью в крыле и пульсацией в висках, выдернул стрелу. Тёплая кровь хлынула на пальцы, липкая и странно пахнущая. Он пополз, цепляясь за корни, за толстый, покрытый лишайником ствол. Шаги сзади были уже слышны — размеренные, неторопливые, как отсчёт последних секунд. Выбора не было. Собрав последние искры магии, чувствуя, как они выжигают его изнутри, он телепортировался. Мир на миг свернулся в точку боли, а потом развернулся снова — сырой землёй под щекой, запахом дыма из трубы и тёмным силуэтом одинокой хижины в десяти шагах.

Сознание уплыло, как щепка в черной воде. Шаги позади смолкли. В тишине, наступившей после его падения, было слышно только журчание далёкого ручья и собственный прерывистый хрип. Где-то рядом, в кустах орешника, отчётливо, настороженно хрустнула ветка. Через несколько минут здесь будет Женя. Всё.

Сознание возвращалось мучительно, как всплытие со дна ледяного, торфяного болота. Свет. Он резал закрытые веки, даже сквозь ткань повязки или век — он не мог понять. Яркий, живой, тёплый. Голоса.

— …вы лечите… всех? Без разбора? — Узнаваемый голос. Женя. Но сталь в нём дала трещину, обнажив усталость и что-то ещё — растерянное любопытство.

— Это наш долг. И наш принцип. — Второй голос был подобен свету — тёплый, мелодичный, разливающийся внутри спокойствием. Он обволакивал, смывая остатки кошмара. Рен под веками видел не лица, а смутные силуэты, отбрасывающие длинные тени. На его крыле почувствовал знакомое, слабое покалывание — магия, чужая и чистая, латала его плоть, как золотыми нитями.

— Даже… их? — В голосе Жени снова появилась старая, отточенная горечь. Рен сквозь дремоту почувствовал на себе тяжесть его взгляда — изучающего, холодного. — Они ведь…

— Пожирают людскую плоть? — Голос «травника» изменился. Мягкость исчезла, сменившись острой, почти хищной интеллигентностью. В нём зазвенел холодный, знающий металл. — Интересный вопрос. Что первично — голод или причина для такого голода? Они не всегда были… гурманами. Что изменилось, друг мой?

Наступила пауза. Воздух в комнате, казалось, сгустился и остыл на несколько градусов. Рен, даже в полудреме, уловил эту перемену — мирная картина треснула, обнажив бездну несказанного.

— Проклятие? — Женя отрезал, и его голос снова стал щитом. — Ни одна из Сорока Рас не признаётся в таком.

Травник тихо рассмеялся. Звук был сухим, как шелест страниц запретного фолианта. В нём сквозило знание, которое тяготит. Затем, будто по волшебству, в его голосе снова потеплело, вернулась прежняя, неестественная благозвучность.

— Он тяжёлый. Поможешь перенести?

— Только если после он будет мой.

— Договорились.

Рен почувствовал, как сильные, привыкшие к тяжести руки подхватили его под плечи. Его тело безвольно повисло.

Где-то за окном, подхваченный внезапным порывом ветра с гор, зазвенел тонкий, хрустальный перезвон. Колокольчики на крыльце хижины. Звук был таким чистым, что казался не частью этого мира, полного крови, тьмы и лжи.