Красноцвет

Стелется складно старая сказка да правда-быль уж давно стерлась из людской памяти. Никто не разберет, как там было истинно. Поведаю былинку, что произошла много-много зим назад в одном княжестве.

Солнце светило особенно ярко, застя глаза – уже две четвертины на небе не появлялось ни облачка. Сухой ветер поднимал пыль с окрестных дорог и бросал ее в путников, шелестел листвой, забегал в распахнутые двери, слушая последние сплетни, и улетал прочь разносить их. Пахло кошенной травой: местные собирали стога, готовя их на зиму; с пашен доносилось лошадиное фырканье и веселое «ну-ка!» в ответ.

Меж дворами шествовали откормленные гуси и пестрые утки, важно переваливаясь с боку на бок; кудахтали курицы-наседки, зорко присматривая за своими цыплятами; крикливые петухи громко переругивались с разных сторон, а собаки раз от разу поднимали такой вой, что разносился он за несколько верст от деревни. Слышались окрики, перемежаемые сквернословием, стук топора да эхом отзывался визг дровянки[1].

Погост от столба до завыбели[2] – рукой подать: тем не менее тут и там высились новые, еще духмяные срубы – да постоялый двор. Один-единственный двухэтажный домишко с чуть покосившимися резными ставнями, на которых красовались крупные малеванные Грозовики[3] возвышался над остальными одноэтажными постройками. Над крышей вился лёгкий дымок, а из открытых ставень доносились запахи свежего хлеба, жареного лука и хмеля.

Деревня жила тихой, привычной жизнью: своих в обиду не давая, встречных привечая, дурных прогоняя, праздники и гулянья отмечая с размахом и душой. Так уж повелось.

Пришлый на коне, появившийся у околицы, не изменил устоявшегося быта. Чумазые босые ребятишки, едва завидев незнакомца, шумной ватагой побежали за ним, улюлюкая вслед. Ездок ростом был высок, в плечах широк, светел челом, с обветренными ланитами и с окладистой темной бородой. Сидел в седле крепко, но понять с первого взгляда, кто он такой, казалось непросто. Светлая подпоясанная рубаха и прямые порты не выделяли его среди местного люда, однако прямая спина и молодцеватость выдавали в нем служивого.

Лошадь под седоком устало перебирала копытами, вяло всхрапывала. Бурая шерсть ее хоть и ухоженная, но местами поседевшая, и чуть ввалившиеся глаза не отличали ее особыми сытостью и опрятностью. Но путник ласково поглаживал ее по округлому крупу, шептал что-то ласковое – видно было, что конь ему дорог.

Пришлый неторопко спешился у крайнего дома с невысоким редким забором, что-то шепнул лошадке, шикнул на ребятню. Та тут же визгливо разбежалась, и громко спросил у одинокого старика в низко надвинутом колпаке, лаптях и свите[4] с подкладом не по поре, примостившегося неподалеку на завалинке, будто гревшегося на солнце:

– Что, отче, тихо у вас в селении?

– Гой еси, вояка. Откель же ж быть сиречь[5], – делая жест рукой, ответил тот на старом наречии, на котором уже мало кто говорил. Несколько раз старец, покачивая головой с длинной седой бородой, легко стукнул крючковатой палкой о землю, поднимая пыльное облако. Любопытная малышня хоть и попряталась, но зорко следила за незнакомцем из своих укрытий. – В Мере не откедова взяться дурному.

Пришлый какое-то время еще постоял, о чем-то раздумывая и теребя край заплечного мешка, потом развернулся и последовал к лошади, что оставил неподалеку. Сухой ветерок едва коснулся его темных прядей.

Ему в спину раздался все тот же старческий голос:

– Дело пытаешь или от дела лытаешь?

– За делом еду, старче. Путь держу в град Веден, что в Веднолеском княжестве. К князю тамошнему.

– Ладное, молодец. Иному служба мать, иному мачеха.

– Верно баешь, отче, – дойдя до лошадки, ответил путник. Несколько особо смелых ребят высунулись из своего укрытия и уже были готовы следовать за пришлым дальше.

– Испей нашего квасу во славу Рода, вояка, наперед – нигде такого не сыщешь, а потом и в дальний путь отправишься, – старик явно к нему потеплел и даже попытался улыбнуться: несколько передних зубов у него отсутствовало, а морщинистое лицо, напоминавшее запеченную грушу, будто бы немного разгладилось.

– Благодарствую, старче. Беспременно, – легко вскочив в седло, пришелец направился к со всех сторон выделяющейся избе. Ребятня вновь поспешила следом.

Пройдя по главному и широкому двору под чужими любопытными взглядами несколько саженей, без посторонних окликов, путник завернул в сторону конюшни на постоялом дворе. Едва спешившись, – по всей видимости малышне путь сюда был заказан, и она с громким веселым гиканьем бесследно рассеялась у порога, – оказавшись внутри, он спиной ощутил чье-то присутствие. Не зная, чего ждать средь бела дня в таком казавшимся приветливым поселении, путник резко развернулся и отрывисто громко свистнул, вызывая показаться.

Из дальнего денника появился вихрастый невысокий мальчишка со смыком[6], висящим на груди, и мешком за спиной. Глаза мальца горели, темные волосы были всклочены и торчали в разные стороны, неровная щетина на щеках смотрелась неаккуратно, на лбу выделялись несколько свежих ссадин, в руках тот теребил шапку, переминаясь с ноги на ногу. Его неопределенного темного цвета азям[7] и лапти с онучами явно знали лучшие времена.

– Экий ты басовитый! – сияя широкой улыбкой, восхищенно проговорил он, приглаживая волосы и делая несколько неуверенных шагов ближе. – Уши ей-ей заложило! Вот так силища, что у самого Сварога! Слушай, богатырь, а возьми меня с собой! – без предисловий, без приветствий накинулся на него незваный гость.

– Эй-нее… Сдался ты мне, струнник! – расслабив плечи, с некоторым облегчением отмахнулся путник, пристраивая лошадь в свободный денник. По правде говоря, выбор оказался велик: все они пустовали, но – корчмарь знал своё дело – оставались чистыми. Видимо, конные гости в селении были не часты в такую пору, хоть и располагалась она ближе всех к главному тракту до красного Ведена.

– Отчего же не сдался?! В пути да в компании все веселее: развлекать буду, сказки сказывать да песни петь, – не унимался он, преданно заглядывая в глаза.

– Иди своей дорогой, скоморох, без тебя есть чем заняться. Недосуг мне, – рассёдлывая лошадку, путник нежно провел рукой по крупу, не обращая внимания на надоедливого неведомца. – Только перекушу и вернусь, Бурса. Кто знает, что в дороге до Ведена ждет. Не беспокойся, милая, - ласково потрепал он по холке фыркающую кобылу: - И про тебя не забуду.

– И все же, ратник, негоже от компании отказываться, когда по добру предлагают. И простой струнник сгодится на что-нибудь. Я и молчуном бывать могу, коли надо, – не отставал настырный, вертясь вокруг, как белка. – Мне до городища большого надо, а я слыхал, ты в один из таких путь держишь.

– Слухами земля полнится, – недовольно отозвался пришелец, бросив последний взгляд на лошадь. Краем глаза он заметил в яслях[8], стоящих отдельно от других, подношения для дворового в виде разваристой каши и чарки квасу до краёв. Не оборачиваясь, путник открыл дверь и скрылся в корчме.

– Ты, богатырь, зря нос воротишь. Честный я и действительно сгодится могу. Всю жизнь тут живу. Играю и пою славно, песни да прибаутки разные знаю. Даже сам кой-чего сочиняю. Нахваливают все за голос мой. Говорят, как у самого Леля. Меня так-то Даром кличут, а тебя? – не отставал окаянный малец, идя следом.

– Тебе зачем? – нехотя откликнулся пришлый, опускаясь за свободный круглый, крепко сбитый стол подальше от входа и чужих глаз. В небольшой корчме, столов на шесть с пузатыми бочонками, и несколькими высокими у самого прилавка, с лавками по стенам, с низким для роста путника потолком, стоял приятный прохладный полумрак после улицы и яркого солнца, и славно пахло съестным. Небольшие оконца, открытые нараспашку, выходили на главный двор, и легко можно было рассмотреть всех проходящих, если была на то нужда.

– Хвала Роду, у меня большая семья: тятька, мамка, три брата да две сестры. Да все мал-мала меньше. Дом есть – житья в нем нет. Угла, и того своего нет. Но я не жалуюсь, ты не думай, дружно живем, друг друга не обижаем и другим не даём. Но тошно так весь век мытариться: в стеснении, в грязи, в поле да в земле с утра до ночи. И дед мой был, и его дед, и все, кто до него. Неужель и мне Родом то же написано? – усаживаясь напротив, положив шапку и смык со смычком перед собой, а мешок на колени, Дар досадливо шлёпнул ладонью по столу. Его подвижное лицо со светлыми глазами казалось очень молодым, на первый взгляд ему не было и осьмнадцати зим. – Кажется, за околицей непременно есть что-то еще, кроме тяжелой работы да вечной усталости, стоит только шаг сделать. Но одному боязно, а в компании все веселее. Кроме этих полей да подлеска не видел я ничего другого. А коли и дальше сиднем сидеть, так и помру на одном месте. А хочется мир повидать, других посмотреть, себя показать.

– А я тут каким боком тебе сгожусь? Бери кого хочешь, да иди, смотри, показывай, – рядом с их столом образовался местный рябой корчмарь с кривым носом, и путник в нескольких коротких словах описал, что желает, не забыв упомянуть лошадь и заказать сена и питья ей. Дар глянул искоса на корчмаря и попросил киселя, что был самым дешевым здесь. И как только тот отошёл, струнник сызнова набросился с вопросами:

– Тут нет таких смельчаков, кто готов бросить насиженное. Семейное. И пришлые, наподобие тебя, нечасто бывают. Так откуда ты? Как имя твое?

– Из Белозерного края, деревенский. Огдеем звать, к князю Ставру иду, – нехотя ответил путник после продолжительного молчания, когда через некоторое время подали обед. Он опробовал первую ложку, будто придя в более благодушное настроение от густой горячей мясной похлёбки. От плошки пахло ароматно и на вкус оказалось вполне сносно, без излишка, но сытно.

Ели молча, но Огдей не мог не чувствовать, как Дар прожигал на нем невидимые дыры взглядами, пытаясь подобрать путные слова. Когда на дне оставалось меньше четверика похлёбки, харчевня начала наполняться людом: дверь в очередной раз отворилась, впуская помимо солнечных лучей и дорожной пыли, нескольких мастеровых. Выглядели они уставшими, помятыми, но взбудораженными, будто тревожными. Напряженные выражения их лиц говорили о том, что они явно знали что-то дурное, но не торопились этим делиться вот так, с порога. Корчмарь пристально глянул на них и поспешил поставить им чарки, и те на какое-то время погрузились в тяжелое молчание.

Огдей окинул их взором, не пытаясь понять причину таких мрачных дум.

– Слыхали, княжна Верея, дочь Ставрова, пропала? Да перед отцовой свадьбой. Ох, лиха девка! Кабы се бедами не обернулось, – негромко послышалось из того самого угла и весть, как пожар, разнеслась мгновенно по всей корчме. Со всех сторон обсуждали исчезновение княжей дочери, предстоящую женитьбу самого Ставра и как все отразится на делах соседнего княжества и их самих.

– Свадьбу-то, понятно дело, князь отложил, пока дочь не возвернётся. Лучших следопытов послал, гонцов с берестами во все стороны на поиски. Велел искать во всех пяти княжествах и дальше, коли следы поведут. Хорошую награду обещал тому, кто воротит. Да кто ж знает, где искать-то… — подхватил другой, хмуро помешивая ложкой в миске.

В корчме поднялся гул: кто‑то ахал, кто‑то строил догадки.

— Может, в лес убёгла? — предположил коренастый мужик с седыми усами. — Известно ведь, Верея — девка строптивая, скольких женихов отослала, да вот от нового скрылась.

— Да нешто одна? — возразил ему сосед. — В лесу‑то и зверь лютый, и разбойник, и нелюдь всякая. Коли не сама ушла, так, может, похитили?

— А может, и сами родичи её спрятали, — вставил худощавый с запавшими глазами. — Свадьбу не желала, вот и…

— Тьфу на тебя! — перебил его корчмарь, сурово стукнув чаркой. — Не болтай пустое про княжий дом, разрази тебя Перун.

Огдей не подавал виду, что слушает, продолжая смотреть в свою плошку и хлебать остывающую похлебку. Дар зыркнул с подозрением на тех, от кого пришла весть, и, придвинувшись, заговорщицки зашептал:

– Нам никак нельзя оставаться. Чем быстрее в станицу прибудем, тем больше удачи княжну сыскать. Но перед сим надо повидать одного ведуна. Он помочь может, – затараторил Дар, делая большой глоток густого киселя. Чуть не поперхнувшись, он сделал еще один из чарки с водой. – Давно тут обосновался. Живет бобылем неподалеку в лесах. Самый настоящий: ворожит, недуги лечит, с богами и нелюдью общается. Тятька с дядьями сказывали, что шибко правильный и всякие чудеса творит. Они своими глазами видели. Молва о ведуне далеко простирается. Ты, верно, про него слыхал, Ярвей Тополевный, вскормленник самого Баигора Светозарного. Просто не мог не слыхать.

– Кто сказал, что я тебя с собой возьму?! И кто сказал, что я в чужое дело нос совать буду? Се дела князевы и его рода, а мои – ему на службу поступить.

– Вроде богатырь, а бестолковый ты, Огдей, – Дар не без труда увернулся от полетевшей ему в лоб черпушки, перепачкав и без того изношенный грязно-зеленый азям, но, легко отряхнувшись, важности не растерял. – И на руку скор. Ежели мы пропажу отыщем да отцу вернем, то тебе всяческие почести будут и уважение, тут же в гриди[9] возьмут, а, может, саму княжну в жены отдадут иль кого попроще, а меня – в княжеские песельники или еще как-нибудь отблагодарят. Плохо что ли, в тепле и уюте жить да родню среди князей иметь?

Огдей тяжело вздохнул, откинулся на стену и скрестил руки на груди. Он внимательно посмотрел на Дара — тот сидел напротив, сияя глазами, будто уже видел себя в расшитой свите при княжеском дворе.

– Язык у тебя, что помело, струнник, – откладывая пустую плошку, не выдержал Огдей. Сделал глоток из своей чарки: не соврал старик, квас был вкусным, крепким, холодным, чуть с горчинкой. После глотка тут же приятно разнежило и даже будто бы в сон повело. Огдей вальяжно потянулся, прогоняя сонный морок, и достал из недр одеяния несколько серебряных монет, отдав их появившемуся корчмарю. Чуть больше, чем полагалось за приличную снедь, пусть и самую приличную.

– А что, любезный, откуда вести такие? – Огдей обращался к нему вполне приветливо, да и монеты позвякивали в кармане приятным эхом, так что дядька, почесав темную с белыми плешинами широкую бороду под подбородком, басовито ответил:

– Дык из самого Ведена, а оттуда в стольный Дроздовец, а потом и к нам пришла. Старшой весть получил от градского глашатая. И тут же в народ передал. Правду бают, не к добру перед свадьбой такое.

– А что лошадка моя? – Огдей удовлетворил любопытность.

– Водой поена, сеном кормлена, служивый. Малец мой за ней смотрит, – отозвался корчмарь, оглядывая полутёмное помещение и подмечая что-то свое.

– Добро. А правда, что у вас тут ведун живет? Что сказать о нем можешь? – Огдей действительно не раз слышал о Ярвее и тем более о Баигоре. Говаривали то тут, то там, что Тополевный – один из самых мудрых и умелых на этих землях. Поверья всякого разного толку о нем ходили всюду. Переговорить с ним по такому поводу, возможно, была не самая плохая мысль, коли можно князю подсобить и расположения сыскать, но где найти того, кто не хочет быть найденным?

– Да немногое. Давно он тут обосновался. Моя Аглая еще жива была да с первенцом на сносях, зим осем назад. Рассказать-де особливо нечего. Не шибко он до разговоров охоч, – задумался корчмарь на несколько мгновений, почёсывая заросшую щеку. – Дурного отродясь не делает. Соседствует мирно. Появится да пропадает надолго. Но лес в порядке держит. В охоте время от времени подсобит, если уж совсем самому не свезло. А так, животину лесную привечает и в обиду не дает. Нелюдь всякую в деревню и на общак не пущает. Сам с ней разговоры ведет, сам пороги строит. Когда беда-де приходит – помогает, коль может; с богами общается, погоду предвещает, – топтался корчмарь на месте, глянув на гостей, принесших дурные вести.

– Благодарны мы ему сердечно, - продолжил он. – Подношения наравне с богами приносим, да услышит Перун, да не берет он почти ничего. На гуляния зазываем, желанный гость он в каждой избе. Только уж больно редкий. Последний раз зимой, на Велесов день[10] являлся. Старшой с ним испокон беседы ведет.

— Помню, — продолжил он уже тише, почти шёпотом, — как в тот год, когда Аглая первенца родила, у нас в округе волки лютовали. Стаей ходили, скотину резали, мальцов пугали. Так Ярвей вышел в лес, да не один — с ним тогда ещё старый волхв из соседнего княжества был. Три дня они в чаще провели, а на четвёртый волков как ветром сдуло. Ни следа больше не нашли. И не убили их, нет — просто прогнали далеко. С тех пор волков не видать больше.

Огдей внимательно слушал, не перебивая. Дар тоже замер, боясь упустить хоть слово.

— А ещё, — оживился корчмарь, — прошлым летом засуха стояла. Травы выгорали, колодцы мелели, скотина хворать начала. Так ведун наш вышел к старому капищу на холме, да там три ночи подряд молился, ведовал. И на четвёртый день — глядь, небеса потемнели, да такой ливень полился, что все ручьи вышли из берегов. Но ни одного двора не затопило, ни одной избы не подмыло. Всё ровно так, как надобно.

— И что, он один всё ведает? — уточнил Огдей.

— Один, — кивнул корчмарь. — Сподручный ему не нужен. Говорят, у него в лесу звери ручные живут. Белки с рук едят, медведи рядом бродят, да не трогают. Птицы ему вести приносят, духи лесные путь указывают. Он и сам, сказывают, не совсем человек — вскормленник Баигора, значит, особую силу имеет. Но силу‑де во благо пускает, не во зло.

– А как найти его, ведаешь?

– А кто ж его-де ведает-то?! – дядька пожал плечами. Меж тем, как появившийся рядом невысокий щуплый малец, такой же скуластый и темноволосый, как корчмарь, забрал со стола посуду и понес ее в дальнюю часть корчмы. – Никто из селения у него не бывал, потому как он никогда никого к себе не кличет. Никого за дальнюю поляну с красноцветами не пущает. Говорят, там сруб у него да только всё разговоры. Появляется нежданно-негаданно, сотворит своё, поможет иль предупредит о чём, и также бесследно исчезает, будто и не было. Неразговорчив и нелюдим, уж больно.

– А старшой с ним часто видится? – Корчмарь недовольно глянул на Огдея, намереваясь уйти, и тот больше не собирался испытывать его терпение.

– Дак на Русальней неделе[11] в оконечный раз где-то у границ буявы[12] говорились.

- Благодарствую за сказ, добрый человек, - Огдей начал склоняться к мысли, что переговорить с ведуном – действительно недурственная мысль.

- На здоровье, служивый. Только помни: с ведуном осторожнее. Он хоть и добрый, но суров. Не любит, когда его попусту тревожат, - И корчмарь, напоследок кивнув, отошёл от их стола.

– Надо обязательно переговорить с Ярвеем прежде, чем в городец подадимся. Он дельного скажет. А может, – глаза мальца загорелись, – уговорим с нами пойти… Есть у меня мыслишка, как дозваться. Ведь лес-де большой, опасный. Концы его в трех княжествах лежат и с Широкими болотами соседствуют. Если нужных троп не знать, то полжизни надо, чтоб обойти. И очень нам повезет, если сможем на дом ведуна наткнуться, – не унимался Дар, расплатившийся мелкой монеткой и уже готовый подскочить на ноги.

Огдей не спешил. Досыта наевшись, напившись, что ему удавалось не так часто, он, глянув на Дара, никак не мог понять, когда и где успел прогневать высшие силы, что те послали ему такое наказание.

Весть быстро разнеслась по деревне. Судачили на все лады, и история обрастала подробностями и неожиданными домыслами: одни говорили, что видели, как княжну змий крылатый унес, а наслал его некий чаровник из Березоветного княжества. Полюбилась ему Верея, прекрасноликая да добросердечная, а отец заупрямился, не захотел отдавать наследницу за человека безымянного. Вот тот и украл. Ноне уж князю от свадьбы никак не отвертеться.

Другие – что, то ведьма с Широких болот, злая и завистливая. Заманивала она молодых уговорами ла посулами и забирала красоту и силу чужую, потому не брали её ни хвори, ни лета. Наслала своих теней зверовидных на княжну, и утащили они Верею в тёмное царство.

Третьи судачили о гневливой судьбе и проклятье Нави, постигающей всех дев, что рядом с князем Ставром находились: и первая, мать Вереи, и вторая его супружницы умерли молодыми. Что ждет третью его благоверную, красавицу Белаву, могли только гадать. Поговаривали, будто сам князь прогневал богов, когда вырубил старую рощу у излучины, и теперь кара пада на его род.

И с каждым мигом переложений становилось все больше. Но никто не мог знать всей правды-истины.

У колодца, где Огдей и Дар собирались наполнить бурдюки, сидел на пеньке под раскидистым кустом черемухи тот самый старик, которого Огдей встретил в деревне первым. Был он уже с непокрытой седой головой, густые, под стать голове белые брови тяжело свисали над выцветшими за жизнь глазами.

- А, вояка, ты ащем тут. Кваску испилти? – он с прищуром посмотрел сперва на одного, потом на другого путника, потирая длинную бороду. Дар отвесил ему поклон, но тот даже на него не взглянул боле, словно видел сквозь.

- Благодарствую, отче. Вкусен. А не подскажешь, ведун Ярвей далеко живет? – Огдей кивнул, снимая с пояса пустой бурдюк. Он подошёл к колодцу и одной рукой несколько раз крутанул ворот, поднимая полный до краев спуд[13]. Вода в нём мерцала, отражая голубизну неба и белые облака.

- Недалече, толек путь-дорожка до него крива. Он сам свой лик кажет, если путник по сердцу придется. Взор его востёр, ему абы кто не приглянется, - старик говорил медленно, размеренно, каждое слово было взвешено и осмысленно.

Огдей слушал, наполняя бурдюки.

- Знати должен, - продолжил старик после короткого молчания, глядя то на одного, то на другого: – больша дрожка начинается с малого шажошка. Велес знает, кого в путь посылает. Будет все вкривь да вкось дак так оно и надобно. Выпрямиться вкоротке.

Его голос звучал так, будто он не просто давал совет, а предрекал будущее. Дар невольно поёжился, а Огдей лишь слегка склонил голову, впитывая сказанное.

- Спасибо, отче, - переглянувшись в немом вопросе, они оба откланялись. Огдей подхватил за узды Бурсу, и пошли к околице.

– Верея – княжна видная. Мне тятька сказывал, – Дар оживился, шагая рядом. – Он в главной станице Веднолесья бывал – к ней вот уже без малого четверик лет сватов посылают из разных княжеств и из-за морей. Как-то углядел он её у княжьего терема в числе мамок-нянек да вороха прислужниц. Стан тонкий, коса чернявая, до подола; губы червлёны аки вишня; зубы жемчужными бусинами сверкают, в парче да в злате ходит... Загляденье просто, коль не брешет! Огдей, а ты что думаешь? Кто мог сотворить сяку скверность, разрази его Перун! – Дар не отставал ни на шаг и мешался под ногами, словно шелудивый щенок во дворе. Огдею была непонятна эта странная оживленность мальца, будто не про дурное речь вел, а про доброе и правильное.

Они прошли всё селение, а оно гудела пересудами, что пчелиный улей, один хуже другого. Женщины у колодцев качали головами, мужики у кузницы хмуро переглядывались, дети, забыв про забавы, прислушивались к разговорам старших. Вокруг всё будто сгустилось от тревожных шепотков и догадок

– Ничего не думаю. Не моя сё головная боль. Ты за весельем собрался, струнник, а я… замысел у меня, – уклончиво ответил Огдей и поправил сбрую, следом прикрепляя флягу с колодезной водой. – Ну что, Бурса, в дорогу? – и, вскочив в седло, он подстегнул кобылку, ускоряя шаг, оставляя за спиной мальца. – Не по пути нам, Дар, – не обернулся Огдей ни разу и быстро скрылся вдали, поднимая пыль.

– Упрямый же ты, богатырь. Ну да ничего, мы еще поглядим, кто кого, – Дар повесил на плечо небольшой мешок с нехитрыми пожитками, что успел прихватить из дома, смык со смычком – на грудь, поправил колпак и пошел в ту же сторону. До леса ведуна можно было не только по прямой дороге добраться. «Пусть не хочет брать с собой, — думал Дар, — но без меня он ни за что не найдёт Ярвея. А я найду. И докажу, что стою большего, чем место в тятькиной избе!»

Выехав на большак уже к вечеру, Огдей знал, что короткая тропа до главного тракта к Ведену, проходит через лес. И коль всё ладно пойдет, к следующему солнцестоянию он должен к ней выйти. По рассказам стариков его селения и по карте, доставшейся ему случайно от одного скитальца в корчме, когда он служил князю Ингмару, Огдей верно посудил, что сможет преодолеть эту часть пути без помех.

Солнце светило изо всех сил и высока удача, что лесные угодья он пройдет легко. Ему не хотелось сталкиваться с местной нелюдью – лешаками, мавками, кикиморами да с блуждающими огоньками, что сбивают с дороги. Но материн оберег, маленький льняной мешочек с засушенным красноцветом и подвеской в виде знака Сварога, висевший на шее под рубахой, мог позволить пройти путь целым и невредимым. Но, как говорится, хочешь посмешить богов, поведай им о своих планах.

Перед Огдеем предстал густой лес, мрачный и дикий. Не всякий путник осмелится через него путь сократить – каждый знает, что в лесу нелюдь живёт. Шаг за шагом заходя все глубже, Огдею встретились несколько искусно вырезанных, деревянных идолов, потемневших от дождей, снега и ветра. Они изображали Рода, Сварога, Перуна и Мать-Землю сырую – каждый стоял на своём месте, словно страж невидимой границы между миром живых и духов.

У подножия идолов лежали подношения: повядшие цветы, белые лепешки, цветные бусы, несколько темных, полупрозрачных камушков и небольшая бутыль с чем-то неясным и на вид густым – возможно, мёдом или настоем. По преданию, этих даров мог касаться только ведун, который общался с богами. Никто другой не имел власти, иначе его ждало страшное проклятье – неурожай или внезапная гибель.

Огдей на мгновение замер, разглядывая идолы. До тяжелой болезни матери он непреложно верил и поклонялся божествам, приносил дары, носил отличительные меты, молился на рассвете и закате. Но после отчаянных злых слез, бесплотных молений зародились первые сомнения. С появлением ведуна, что вылечил мать травами и заговорами, они лишь усилились, а вскоре и подтвердились. Огдей перестал слепо уповать на помощь кого-то вне людского мира, уверенный, что только он сам и окружающие способны творить нужную ворожбу. А боги… боги лишь наблюдатели, не вмешивающиеся в судьбы смертных.

Местные запахи смешивались, перебивая один другой: прелая трава и сырая земля, спелые грибы и хвоя с терпкой смолой, застоявшаяся вода и лежачий камень, покрытый мхом. Мошкара звонко и надоедливо жужжала вокруг, норовя застить глаза. Посчитав верным решением спешиться, Огдей спрыгнул с лошади и повел ту под уздцы. Хрустели под ногами ветки, где-то недалеко стучал дятел, копошились мелкие зверьки в траве, шуршали листья. Солнце не пробивалось сквозь кроны деревьев, сгущая и без того темные, густые краски. Лес не казался опасным – для Огдея он был привычным в своих звуках, даже несмотря на то, что перед ним расстилалась тьма.

Будто из воздуха меж деревьев появился невысокого роста муж в тёмных отрёпках до пят, расшитых загадочными узорами, напоминающими то ли руны, то ли следы звериных лап. В руке он держал загнутый, деревянный, выше его головы посох. Большая часть лица скрывалась за белой, кудлатой бородой, глаза под седыми, густыми бровями смотрели сердито. Голову украшал темно-красный обруч с вышитыми Велесовыми символами – знак особой связи с миром духов и богов. Незнакомец выжидающе молчал, не делая ни шага вперёд, ни шага назад, словно проверяя, хватит ли у путника смелости заговорить первым.

– Долгие лета тебе! – Огдей поклонился в знак уважения. – Полагаю, ты и есть местный ведун Ярвей. – Он не думал, что когда-нибудь встретиться с еще одним ведуном лицом к лицу. Много былинок про него ходит по разным княжествам – о том, как он животных понимает, как хворь заговорами снимает, как будущее ведает. И не знаешь, чему точно верить.

Старец не отвечал, едва ли моргал, но продолжал неотрывно сверлить взглядом, словно взвешивая каждое слово, каждую мысль Огдея. Тишина становилась гнетущей, будто сгущалась вокруг них, а лес затаил дыхание.

– Я иду с миром. – Повторил Огдей твёрже. – Никого обидеть не хочу. В град Веден, к князю Ставру лежит мой путь. – Он старался говорить спокойно, но не гадал, чего ждать от ведуна, чья сила могла и исцелить, и покарать.

Ведун по-прежнему не шевелился и не издавал ни звука. Тогда Огдей осмелев и решив, что молчание – не мета недовольства, потянул Бурсу за узду и сделал несколько осторожных шагов вперед, сминая нетронутую зелень папоротника. И в сей же миг откуда-то позади раздался пронзительный вскрик, с громким карканьем поднявший птиц с соседних деревьев. Встрепенувшись, Огдей резко обернулся, рука метнулась к мечу. Не раздумывая, он бросился на голос, не разбирая дороги, продираясь сквозь кусты и перепрыгивая через корни, — тревога захлестнула его, заглушая остальные мысли.

***

Дойдя до места, где начинался лес, Дар сбавил ход и в нерешительности замер у предела, не в силах совладать с накатившим страхом. Он оглянулся, не замечая никого кругом, и немного помявшись у кромки – там, где солнечные блики на траве сменялись сумрачной тенью деревьев, – сглотнув неприятный комок в горле, нерешительно шагнул вперед.

Небо не упало ему на голову, деревья не задавили своей мощью. Из чащи не выскочила нелюдь на встречу, хоть в первую минуту Дар был уверен, что не миновать ему расплаты за лихую смелость. В сей лес он один прежде никогда не ходил – всегда держался ближе к селению, к знакомым тропам. А всё благодаря увещеванием матушки и присказкам местных кумушек, которые наперебой пугали детей лесными духами. Но сейчас выбора не было: путь вёл по короткой тропе до основного тракта на Веден, и Дар мог оказаться там раньше Огдея – чем бы знатно того удивил. Мысль об этом придала сил, и он сделал шаг, потом еще один.

Света было немного – солнечные лучи с трудом проникали вглубь, пробиваясь сквозь густую завесу ветвей и хвои. Но едва заметная тропка вела вглубь, виляя меж стволами елей и берёз. Нахохлившись и храбрясь, потерев в тут же вспотевшей руке деревянный оберег, полученный от тётки на последних гуляньях, Дар двинулся вглубь, мыча себе под нос незатейливую песенку, желая заглушить нарастающий страх.

Тьма сгущалась, и будто чужие глаза прожигали его – как спереди, так и сзади. Казалось, что каждый куст таит в себе угрозу, а шелест листьев — это шёпот духов, обсуждающих незваного гостя. Воздух наполнялся запахами леса: влажной земли, прелых листьев, смолы и грибов. Где‑то вдалеке ухала сова, а где‑то трещали ветки — то ли зверь пробежал, то ли что‑то иное.

Едва он сделал три четверика несмелых шагов, как откуда-то спереди послышался неразборчивый плач. Он был тонок, пронзителен, тянулся на одной высокой ноте и пробирал до костей, холодя всё внутри и вызывая мурашки. Звук шёл словно отовсюду, отражаясь от деревьев и множась эхом. Повертев головой, Дар не обнаружил никого, кто бы так горестно плакал. Ни ребёнка, ни женщины, ни раненого зверя — только тени, колышущиеся в полумраке.

– Кто здесь? Покажись, я не трону, – Дар шаг за шагом двигался вперед, надеясь, что кто бы ни был, он не представлял опасности, лишь насмешничал над ним, желая позабавиться, как многие лесавки или ауки. Дар знал, что в лесах водились разная нелюдь – добрая и злая, игривая и хитрая. По былинкам они все выползали из своих укрытий ближе к темноте и где-нибудь у топей да в густых чащах. А сейчас было далеко до темноты, да и болота с чащами, как он знал, находились намного дальше. «Может, просто ветер?» — подумал он, но звук был слишком живым, слишком человеческим.

Меж деревьев мелькнул темный силуэт, Дар вздрогнул и остановился, переводя дух. В груди громко бухало о ребра, поднимая все волоски на теле. Разглядеть не удалось — лишь смутное очертание, промелькнувшее за стволом и тут же исчезнувшее. Но что‑то подсказывало: оно не задумало играть с ним в ловитки. В его движении была цель, а в тишине — угроза.

В следующий миг оно налетело сзади и с силой толкнуло в спину. Дар едва устоял, качнулся вперед, но не упал. Мешок отлетел в сторону, глухо ударившись, а существо набросилось на него спереди, сваливая с ног и усаживаясь сверху. Дар, сбитый с толку, потерявший опору, чувствующий, как смык под весом нежити впивается все сильнее и больнее, смог только испуганно вскрикнуть, потеряв ясность. Он замер и увидел только глаза – непривычно большие, ярко-жёлтые с тонким зрачком, словно затягивающие. Бездумно всматриваясь в них, Дар забыл, где он и кто, завороженный этим немигающим взглядом.

Лес будто стал гуще, темнее, непроходимее. Ветки цеплялись за одежду, лезли в лицо, пытаясь ударить, оцарапать, остановить – словно он не хотел пускать Огдея на шум. Продираясь сквозь чащу, через четыре четверика саженей за деревьями Огдей увидел источник шума: нелюдь с нечёсаными длинными светлыми патлами подмяла под себя человека и вот-вот собиралось впиться в него острыми, длинными зубами.

Не раздумывая, подскочивший Огдей занёс меч и одним ударом отсек голову. Тварь, успев едва развернуться с выпученными, ярко горящими глазами, издала леденящий душу вопль и повалилась вперед. Потоком полилась кровь, забрызгивая всё вокруг, - капли попали на Огдея, холодные, липкие, – и тело, обмякнув, придавило незадачливую жертву.

– Мой азям… смык… Аааааа! Да чтоб тебя! – откашливаясь, простонал Дар, оказавшийся под ней. Он пошевелился и попытался выползти из-под придавившей его туши.

Огдей переступил с ноги на ногу, собираясь помочь, как сзади раздался грозный окрик:

– Не тобой создано, не тебе губить, людское отродье, – глубокий резкий голос вызвал волну мурашек по всему телу, эхом отразился от деревьев и затих где-то вдали. Но говоривший не торопился показываться.

– Я б и мимо прошел, коли оно б на людей мирных не бросалось, – Огдей ногой отпихнул мертвое тело и помог Дару подняться. Тот начал отплёвываться, отряхиваться и был взъерошен, что воробей: волосы спутались, одежа порвана и перепачкана, на руке – свежий порез.

От нелюди несло гнилью и чем‑то звериным, от этого запаха к горлу подступала тошнота. Огдей бросил взгляд на тварь и тут же отвернулся: та не вызывала ничего, кроме омерзения. Синевато-бурая кожа с черными пятнами обтягивала скелет с отвисшими грудями, верхние конечности с удлиненными пальцами заканчивались острыми, как пики, когтями, а ступни обросли темными волосами, словно оленьи копыта. Голова свисала на тонких жилах, глаза посерели и впали.

– Истинно, – поддержал чумазый Дар, продолжая стирать с лица грязь и чужую кровь. Он осторожно ощупал смык, проверил струны — одна оказалась порвана, корпус поцарапан. – Твоя нелюдь, ведун, едва меня на тот свет не отправила. И попортила азям. И смык!

– А нечего в чаще по одиночке бродить, – отозвался голос и в половине четверика саженей от них из ниоткуда появился муж.

На убелённого сединами старца, что предстал перед Огдеем ранее, он был совсем не похож: на голову ниже, с непривычно чистым лицом, тонкими чертами, русыми волосами до плеч. На лбу красная тканевая тесемка, одёжа на нем светлая и в вышивке алой ниткой – узоры все также напоминали руны и следы лап. На шее, уходя за ухо и под рубаху, виднелся черный край какого-то узора – ворожейной метки. Только ясные большие глаза казались много старше внешнего облика их обладателя – в них читалась мудрость. Однако с первого взгляда так и не скажешь, сколько ему зим – может юнец совсем, а может и старец вековой. Посоха с собой у него не было.

– Что вам понадобилось в моем лесу? – спросил он сухо, бегло оглядывая мертвое тело.

– Тут дело важное, ведун, – Дар, едва отряхнувшись, вступил в разговор раньше, чем Огдей успел рот открыть. – Ставрова дочь, княжна Верея из Веденской станицы, пропала. Слыхал, верно? А коли нет, могу поведать. Мы спасать ее идем. Или, верно, ходят по моему селению слухи, что ты – тот чаровник, что ее к себе ворожбой приманил?

– Уж не шутишь ли ты, малец?! – ведун посмотрел на путников остерегающе, и на кончиках длинных пальцев неприветливо заиграло алое пламя, мерцая, как угли в костре. Воздух вокруг стал тяжелее, а деревья словно притихли, прислушиваясь.

– Забавы ради ляпнул. Не серчай, ведун, – наконец обрёл голос Огдей, примирительно поднимая руки. Ярвей смотрел сурово, неприветливо, и огонь с пальцев резким движением пустил в сторону мертвой твари. Та вспыхнула и в мгновение сгорела в сине-сизом пламени, не оставив после себя следа, будто ее и не было. – Про княжну случайно узнали. Местное селение слухами, что бочка огурцами, полна. Я мимо шел в Веден, к князю Ставру. А сей за мной увязался. Он малой еще, ветренный, бусорный. Отпусти нас с миром. И мы в разные стороны разойдемся.

– Эй-нееее, во-первых, не малой я, осьмнадцать зим минуло, – снова вклинился Дар, вылезая вперед. – А в-следующих, так дело не пойдет, – с ведуном тот был одного роста, но таких разных людей Огдей еще никогда не встречал, будто свет и тень: порывистый, шебутной Дар и степенный, спокойный Ярвей. От глаз Огдея также не укрылось, как внимательно ведун смотрел на распалившегося струнника – не с гневом, но с каким-то любопытством, будто оценивая его характер и силу. – Твоя пакость меня всего загрязнила, так будь добр хоть азям да порты от сей дряни избавь. Да смык почини, – обвиняюще протянул он, показывая пострадавший инструмент. – А дальше поглядим.

На улице уже стемнело, не по‑летнему похолодало — где‑то вдалеке завывал ветер, перекатываясь между деревьями. В домишке же, напротив, царили уют и тепло: в аккуратном очаге горел приветливый огонь, бросая пляшущие отблески на бревенчатые стены, а взвар[14] в руках пах славно – травами и сухоцветами: мятой, липой и чем‑то ещё, едва уловимым, будто дыхание самого леса.

Огдей разомлел, расслабился, сидючи на шатком топчане у окошка. В голову лезли странные мысли о прошлом, о Рее, с которой он когда-то познакомился, о матери, что осталась дома. Изба ведуна находилась в той же роще саженей эдак за пять четвериков от места, где они повстречались, но дорогу Огдей, попытайся он припомнить тропу, и окажется, что как ни старался, а так и не запомнил. Не зря говорили в селении, что ведун гостей к себе не привечает, покой свой охраняет.

Бурсу оставили у коновязи – лошадь получила сена и воды. Ярвей пообещал, что с ней ничего не случится: оберегов много, да и нелюдь сюда не сунется, знает, что ей за нарушение границ будет. Перед небольшим крыльцом располагалась площадка, шагов в десять по обе стороны, выложенная то ли из цветного камня, то ли из слюды с каким-то рисунком – в сгущающихся сумерках сложно было разглядеть. Камни переливались, будто впитали в себя остатки солнечного света, и едва заметно мерцали. Чуть поодаль находился сарай с покосившейся крышей, а вокруг – лес, густой и темный, словно отделяющий эту поляну от всего остального мира.

Сама изба был ладно сбита: маленькая, с большой светелкой и чуланом, дверь в который была накрепко заперта. Оттуда доносились возня и странное шипение — будто кто‑то шевелился за дверью, перекатывал камешки или шуршал сухими листьями. Огдей и Дар невольно покосились в ту сторону, но ничего не сказали. В чисто прибранной светелке под самым потолком висело несколько котелков и сухих душистых пучков трав – полынь, зверобой, можжевельник; их запах смешивался с взваром и создавал особую ворожбу. По полу размещались две широкие лавки с узорами, по разные стороны друг от друга, и одна узкая; вместительная низкая скамья с кривой перекладиной у очага; простой, но кряжистый стол с колченогими табуретами у одного из окошек. Не вызывало сомнений, что они едва ли не единственные человеческие гости нелюдимого ведуна.

– Ярвей, послушай же, князь награду обещал тем, кто ее найдет. Се ж простецкое дело. Мы втроем ее быстро сыщем. О тебе ж не зря слава по всем окрестным селениям и за их пределами идет, ты всё можешь. Мы на подхвате будем. Я песни петь, тебя славить, а Огдей – мечом махать, коль понадобится. И награду поделим, тебе больше всех достанется, – Дар вился вокруг него и не умолкал ни на миг, пока Ярвей возился с его пожитками. Струнник то подпрыгивал, то делал шаг в сторону, то снова приближался, заглядывая ведуну в лицо. Раз от разу до Огдея доносились суровые предупреждения ведуна, когда тот пытался чего‑нибудь коснуться: «Не тронь», «Отойди», «Сядь уже».

С помощью ворожбы смык был починен — струны вновь натянулись ровно, царапины на корпусе исчезли, будто и не было. Азям и порты очищены и теперь сохли на полу у огня, от них поднимался лёгкий пар. Сам Дар был осмотрен на предмет укусов и других ранений — ведун провёл рукой над его кожей, прошептал что‑то неразборчивое, и царапины, оставленные когтями нелюди, затянулись, оставив лишь розовые следы. Затем его отправили за дом с двумя вёдрами тёплой воды, и теперь он, лохматый, но чистый, замотавшись в длинную непонятного цвета тряпку, примостился на шатком топчане и вскакивал каждый раз, когда Ярвей оказывался поблизости.

– Не пойду я с вами, – не первый раз упрямо повторил ведун, подавая Дару краюху хлеба и плошку с травяным взваром. Такую же держал в руках Огдей. Малец втянул идущий от нее аромат и на мгновение прикрыл глаза, чувствуя, как от одного запаха по телу разливается приятное тепло, но тут же их открыл, будто не поддаваясь на ведовство. – И тебе рисковать не надо, струнник. Тебе бы дома сидеть да остепениться пора! Не шутейки буде. В следый раз может и не свести, – наставительно произнес Ярвей, убирая мешочки с травами в одну из ниш у стола.

– Не понимаю, что ты заладил – «другой раз, другой раз», – Дар снова вскочил на ноги, едва не пролив свою чарку, одной рукой подтягивая сползающую тряпку. – Ничего не случилось страшного. Цел, жив да невредим. Я бы и не пошел один, коль Огдей бы меня с собой взял. Но он тоже упрямец. А я дело говорю. Нам троим по плечу будет княжну сыскать. Да и с каждым такое могло приключиться, кто один гуляет. Всякий лес нелюди населяют, мне мамка говорила всегда. Скажи, Огдей?

– Нечего тут говорить. Ты из дому сбежал, даже весточку о себе не оставил. И думаешь, что мать твоя не заметит убыли? Дурень ты, струнник, - отмахнулся Ярвей, отворачиваясь. Дар мгновенно изменился в лице: да, он никому не сказал, что уходит, и прав был ведун, надо было хоть мамку предупредить, хоть словом обмолвиться или передать через кого. В груди защемило от вины, но тут же его лице тут же появился едва скрываемый восторг: не брешут всё-таки люди, Ярвей – настоящий ведун, коли знает всё.

– Домой возвращайся. Всё целее будешь. А я не желаю принимать участие в подобных затеях, – отрезал тот, не глядя ни на кого. В светёлке повисла неуютная тишина, которую прерывал недовольно сопящий Дар, сверлящий взглядом ведуна.

Ярвей опустился на витую скамью с перекладиной, служившей опорой для спины, перед очагом и замолчал, прикрыв лицо одной рукой. В другой появился белый плоский камушек, которым он начал поигрывать в пальцах – тот слегка мерцал, будто в нём теплился свет. Вдруг в светёлку через распахнутое окно с шумом влетела чёрная птица. Огдей дёрнулся, чуть не уронив плошку, и схватился за меч, во все глаза смотря на неожиданного гостя, а Дар не смог сдержать испуганного вопля, пролив-таки на себя часть взвара. Ярвей, оставаясь спокойным, поднял руку и птица, сделав небольшой круг по светёлке, опустилась ему на плечо.

– Девочка моя, Костушка, любо. Любо, милая. Си гости нежданные, после восхода уйдут они восвояси, – поздоровался он, аккуратно погладив её по голове. Птица, оказавшаяся небольшой серо-бурой совой, принимала его ласку, подставляясь и жмурясь. – Какие вести у тебя? Что лешак, извинился?

Некоторое время Огдей и Дар не издавали ни звука, смотрели во все глаза, как сова на своем языке – курлыканьем, уханьем с глухими переливами – что-то рассказывала Ярвею. Птица то приподнимала крылья, то склоняла голову набок, будто подчёркивала важные моменты. Не смотря на какие бы то ни было вести, лицо ведуна оставалось непроницаемым, а поза столь же расслабленной — он сидел, слегка откинувшись на спинку скамьи, и лишь пальцы чуть заметно шевелились в такт звукам.

Закончив, птица, ласково клюнув его в мочку уха, сделала круг по светёлке, задев крылом висящий пучок зверобоя — тот качнулся, рассыпая едва уловимый терпкий аромат. Затем сова вылетела в окно, растворившись в ночной темноте так же внезапно, как и появилась.

Какое‑то время Ярвей сидел неподвижно, словно прислушиваясь к чему‑то, чего не могли уловить люди. Потом, положив руку на грудь, вытащил из‑под рубахи что‑то висевшее на тонкой верёвке — небольшой гладкий камень с выгравированными рунами. Он был тёмного цвета, с тонкими белыми прожилками. Ведун посмотрел на него, нахмурившись, провёл большим пальцем по узору, будто пытаясь прочесть скрытое послание. Молча поднялся и исчез за дверью на улицу — так бесшумно, что даже пламя в очаге не дрогнуло.

Огдей и Дар переглянулись: малец округлил глаза, встал, затем сел, нервно теребя край своей тряпки. Наново рывком он поднялся со своего места, уже намереваясь дёрнуться к Огдею, но не посмел нарушить установившееся молчание. В избе повисла тишина – слышно было, как потрескивают дрова в очаге да где-то вдалеке ухает сова.

Огдей бы и сам хотел знать, что произошло. Он глянул на свой меч, лежащий рядом, а потом бросил взгляд в окошко – там колыхались тени деревьев. Никто из них не шелохнулся.

Огонь в очаге стал спадать, небо в окне едва светлеть – первые признаки приближающего рассвета. Убаюканный треском огня и усталостью от пережитого, Дар задремал за столом, опустив голову на руки, кутаясь в тряпку. Его дыхание стало ровным, изредка он что‑то бормотал во сне — то ли спорил с ведуном, то ли продолжал убеждать его отправиться на поиски княжны.

Огдей уже сам клевал носом на топчане и думал разместиться поудобнее на полу, положив под голову мешок. Он почти провалился в сон, когда Ярвей в утренних сумерках снова появился в светёлке.

Он двигался бесшумно и оказался рядом неожиданно, тронув за плечо – Огдей едва не вздрогнул.

– С вами я иду, – проговорил Ярвей негромко, растерянно, словно выбор дался ему с трудом, и он не мог свыкнуться с сей мыслью – будто он шел по неволе, повинуясь чему-то большему. – Лютому врагу бы не пожелал. Долог наш путь будет. Полный несчастий и тяжестей, Огдей. И должен я пройти его вместе с вами. Значит, судьба такая, а чему быть, того не миновать.

Он коснулся груди, где под рубахой скрывался загадочный камень, а потом бросил короткий взгляд на посапывающего за столом Дара. Сняв с лавки накидку — грубую, но тёплую, с вышитыми по краям обережными знаками, — Ярвей укрыл ею что‑то пробурчавшего во сне струнника. Тот лишь пошевелился, подтянул накидку поближе и снова затих.

— В углу у двери в чулан лавка: укладывайся на ночлег, Огдей. После зари выдвигаемся, — добавил ведун, и в его голосе прозвучала не просьба, а твёрдая решимость. Он отошёл к очагу, подкинул пару поленьев, и пламя, вспыхнув ярче, озарило его лицо — теперь в нём читалась не суровость, а глубокая задумчивость, будто он уже видел тот путь, что им предстояло пройти.

- Огдей…

[1] Дровянка – пила в славянской этимологии.

[2] Завыбель – задворки, околица (Толковый словарь живого великорусского языка В.И.Даля)

[3] Грозовик – оберег, что рисовался или вырезался на каждой избе, как защитник от нечистого духа,

[4] Свита – кафтан шерстяной ткани местного производства.

[5] Откуда ж иному быть?

[6] Щипковый музыкальный инструмент

[7] Азям – длинный кафтан, сермяжный(историческое название грубого толстого сукна из простой шерсти ручного или кустарного изготовления) или из толстого сукна домашнего приготовления.

[8] Ясли – кормушка для скота, прикрепленная наклонно к низу ящика.

[9] Гридь – стража, охрана, приближенная к князю.

[10] Велесов день – 11 февраля по Григорианскому календарю.

[11] Русальная неделя - первая неделя июля.

[12] Буява – устаревшее слово, что обозначает кладбище, могила.

[13] Спуд – деревянное ведро в колодце.

[14] Взвар или взварец – напиток, основанный на травах и/или ягодах.