Красное топливо

Март в Заводске выдался слякотным, но для трудового народа он был по-своему прекрасен. Весна здесь наступала не по календарю, а по запахам, которые говорили с душой рабочего человека понятным языком. Ещё утром, когда заводской гудок разрывал тишину, призывая на смену лучших сталеваров мира, воздух пах гарью от ночной смены Механических Мастерских и остывающим чугуном. Это был запах ударного труда, запах металла, который завтра станет новым станком или, если потребует Родина, новой броней для защиты от поджигателей войны.

К полудню ветер менялся. Он приносил с Оки терпкую сырость тающего льда, горечь прелой листвы из городского парка культуры и отдыха имени XXV съезда механизаторов, и — главное — сладковатый, маслянистый, немного удушливый запах топлива. Для коренных жителей Заводска, потомственных пролетариев, это был аромат самой жизни, движения и тепла, которое согревает их дома и сердца, несмотря на происки врагов и превратности погоды.

По проспекту Сталеваров, носящему это гордое имя не случайно, а в честь подвига местных металлургов в годы последней оборонительной кампании, брёл домой Михаил Гробовой. Он старался держаться ближе к домам, чтобы его единственные, тщательно заштопанные матерью брюки не забрызгало жидкой, въедливой грязью из-под колёс редких, но могучих машин. Михаил — ученик 9-го «Б» класса средней школы № 17 имени братьев-механизаторов Черепановых, пионер, ударник, активист кружка «Юный друг механизма» и просто парень, каких в Заводске тысячи.

Его рыжие вихры, которые мать называла «мартовским пожаром», постоянно лезли из-под серой кепки-восьмиклинки. Кепку он носил не для стиля — стиль определяла сама жизнь: мать строго говорила, что в волосах, если голову не покрывать, заводится копоть от выхлопных газов, а потом не отстираешь наволочку. Мишка был худощав, но жилист — городская жизнь не располагала к барской полноте. Пальцы его вечно были в чернильных пятнах (писал он много, и чернила, как известно, не масло, пятна мылом не отмыть), а на ладонях красовались крепкие, честные мозоли от работы с отвёрткой и гаечным ключом. В их квартире, всё приходилось чинить самому: мастера вызывать дорого, да и не положено посторонним в личные механизмы лазить — не ровен час, увидят что-то, чего не положено видеть посторонним. Ведь каждый узел, даже самый простой на вид, хранил в себе не только механику, но и ту самую незримую, тонкую энергию, которую инженеры на закрытых предприятиях научились обуздывать для блага народа.

За спиной у него болтался видавший виды портфель из чёрного дерматина. Он был тяжёл не столько от учебников истории ВКП(б) и алгебры, сколько от сменных шестерёнок, обрезков медных трубок и заветной пол-литровой банки с универсальной смазкой «ЦИАТИМ-221». Эту смазку, тугую и пахнущую техническим вазелином, Мишка таскал на всякий случай. В городе без этого никак: механизм — он как человек, может «захандрить» в любой момент. У прохожего заскрипит шарнир протеза (многие уважаемые ветераны носили протезы — память о боях за Родину), у автобуса застучит поршень в цилиндре, у газетного киоска заклинит заслонку топливной форсунки. Помогать ближнему — святое дело для советского человека, а смазать скрипящий шарнир или подтянуть гайку — первый и самый верный шаг к настоящей, мужской дружбе.

Дома в Заводске, гордо стоявшие вдоль проспекта, были классическими сталинками с высокими потолками и просторными квартирами, в которых, правда, иногда до сих пор жили по несколько семей. Но и они, как и всё в этой стране, подверглись влиянию великой эпохи механизации. Вместо старых, бесполезных печных труб на крышах теперь громоздились причудливые ветряки-усилители тяги и системы выхлопных труб, покрытых благородной патиной. Козырьки подъездов подпирали не безликие столбы, а чугунные колонны с витиеватым художественным литьём, искусно изображающим перевитые лентами снопы пшеницы и аккуратные шестерни — символ нерушимого союза хлебороба и рабочего. Сосульки на карнизах таяли не столько от робкого мартовского солнца, сколько от тепла, щедро поднимающегося от сотен тысяч маленьких, но мощных двигателей, неустанно работающих в квартирах, питая телевизоры, плиты и системы центрального отопления.

Мишка остановился у булочной «Колос». Это было приземистое, но крепкое одноэтажное здание с большой витриной, запотевшей изнутри от тёплого, насыщенного хлебным духом воздуха. Вместо старинной, коптящей лучины или «капризной» электрической лампочки (которые, как объясняли в школе, изобрели на Западе для отвлечения средств от действительно важных технологий), над входом тихо урчал, выпуская тонкую, ровную струйку пара, газосветный рожок. Он давал тёплый, желтоватый, какой-то очень домашний свет, не режущий глаз, а ласкающий их.

Толкнув тяжёлую дубовую дверь с медной, начищенной до солнечного блеска ручкой, Мишка вошёл внутрь. В булочной царило настоящее царство тепла и хлебного духа, от которого у любого, даже самого уставшего человека, пробуждалась радость в груди. Но главным тут был, конечно, не просто хлеб, а пекарь. Механический пекарь, которого все в районе уважительно и запросто звали Палыч. Он занимал собой половину стены в углу, возвышаясь над прилавками как памятник инженерной мысли.

Это был сложнейший агрегат из воронёной стали, жёлтой меди и красной латуни, собранный с такой филигранной точностью, что, глядя на него, забываешь, что перед тобой машина. В его верхней части, там, где у человека была бы голова, ритмично вращалась медная лопасть, регулирующая подачу муки из вместительного бункера. Вместо глаз — два больших манометра с толстыми стёклами, стрелки которых мелко и задумчиво дрожали, когда Палыч, так сказать, «думал» над очередной партией сайки. Вместо рук — целая система манипуляторов, шнеков и поршней, действующая с поразительной, почти живой грацией. К нему вела небольшая топливная горловина, аккуратно протертая ветошью до зеркального блеска заботливой тётей Зоей, и большая, удобная кнопка запуска. Справа от агрегата, на почётном месте, стояла стандартная канистра с трафаретной надписью «Горючее. Хлебозавод №3». Внизу, в его утробе, защищённой толстым жаропрочным стеклом, на медленно вращающемся противне золотились румяные батоны, сайки с маком и сдобные плюшки, ожидая своего часа.

— Дяденька Палыч, с наступающим вас! — звонко поздоровался Мишка, почтительно кивнув механизму. Продавщица, тётя Зоя, грузная, но удивительно проворная женщина в белоснежном халате и косынке, только руками развела, принимая от Палыча через специальный лоток новую партию ещё дымящихся рожков.

Пекарь в ответ коротко и приветливо клацнул шестернями внутри — это считалось у местных самым вежливым приветствием. Мишка сунул руку в карман, нащупал там заветные три копейки — сдачу с молока, которую мать велела потратить с умом. Что может быть умнее, чем свежий хлеб? Он решительно нажал кнопку запуска. Палыч ожил громче: где-то в его недрах чихнула форсунка, и по булочной разнёсся пряный, немного тяжёлый запах сгоревшего топлива, причудливо смешанный с ароматом ванили и тмина. Манипулятор, состоящий из трёх точёных сочленений, плавно, по-хозяйски опустился, аккуратно, словно пинцетом в руках хирурга, захватил самый румяный нарезной батон и через специальное окошко подал его прямо Мишке в руки. Батон был горячим, почти обжигающим — маленький, но мощный двигатель агрегата щедро отдавал своё тепло противню.

— Спасибо, — серьёзно буркнул Мишка, пряча драгоценный батон в портфель, подальше от тяжёлых шестерёнок, чтобы не помяли.

Выйдя из булочной, он не спеша направился к автомату с газировкой, что стоял на углу их дома, в тени старого тополя. Это был монументальный агрегат, отлитый из цельного куска чугуна на заводе «Красный молот» и покрытый синей эмалью с белыми крапинками, в точности как яйцо дрозда. Вода в нём, конечно, не охлаждалась никаким «фреоном» — как у некоторых загнивающих капиталистов, которые травят свою атмосферу. Внутри аппарата работал небольшой, но исключительно выносливый двигатель внутреннего сгорания. Он вращал лопасти мешалки внутри здоровенного бака со льдом. Лёд этот был привозной, с Северного флота, и обладал, по слухам, какой-то особой структурой. Лёд таял, вода охлаждалась, а выхлопные газы отводились по тонкой, но прочной трубе высоко вверх, чтобы уважаемые прохожие не дышали понапрасну копотью, а дышали чистым, весенним воздухом с лёгким, бодрящим оттенком гари.

Мишка достал из другого кармана ещё одну монетку — честно заработанную копейку. Опустил в прорезь. С усилием повернул тяжёлую, тугую, рифлёную рукоятку. Внутри автомата урчание усилилось, перешло в уверенный, басовитый рокот, и из выхлопной трубы над головой вылетело аккуратное, почти игрушечное колечко сизого дыма, которое тут же растаяло в воздухе. В толстый гранёный стакан, стоящий на никелированном, вечно холодном подстаканнике, ударила тугая, шипучая струя воды. Ровно по полоску. Без сиропа, конечно — сироп был отдельно, за отдельные деньги, но зато пузырьки щипали язык так, что сводило скулы, а холод проникал, казалось, в самые зубы. Допив воду, Мишка с наслаждением крякнул и поставил стакан в специальное гнездо. Стакан с лёгким звоном провалился вниз, в недра аппарата, где вращающиеся щётки уже терли его в горячем пару, готовя для следующего жаждущего.

По проспекту, громыхая стальными гусеницами цепей, проехала редкая для этого часа машина — «эмка», но сильно, до неузнаваемости, модернизированная. У неё не было привычного, радиатора. Вместо него спереди, на том месте, где у иностранных авто красовалась бы решётка радиатора, был установлен мощный вентилятор с толстыми, кованными лопастями, приводимый в движение ремнём прямо от коленвала двигателя. Над капотом гордо возвышалась массивная труба воздухозаборника, похожая на перископ подводной лодки — чтобы забор воздуха был выше, откуда он чище. Сзади, из-под багажника, торчали два коротких, но ёмких глушителя, изрыгающих горячий, с лёгкой синевой воздух. Машина чихала, фыркала, иногда вздрагивала, но шла бодро и уверенно. Следом за ней, переваливаясь с боку на бок, проковылял легендарный грузовик-«полуторка». Дышал он ещё тяжелее, гружёный под завязку какими-то ящиками. Его могучий мотор, работающий на сыром, тяжёлом топливе, тащил за собой длинный, как хвост сказочной птицы, шлейф чёрного, густого, бархатистого дыма, который медленно оседал на тающий, грязный снег, делая его похожим на шкуру дальневосточного леопарда.

Поднявшись на свой пятый этаж по широкой лестнице с чугунными перилами, Мишка остановился перевести дух. Лифт в доме, конечно, был — просторная кабина, обитая деревом. Но его топливный бак находился почти под самой крышей, в машинном отделении, и таскать тяжёлые вёдра с топливом на верхотуру было откровенно лень. Да и полезно пройтись пешком, особенно молодому организму. Он открыл массивную, обитую дерматином дверь своим ключом. Квартира встретила его привычным, родным теплом от медленно остывающей плиты, и утробным, глубоким урчанием телевизора, который мать, уходя на смену, оставила в «режиме ожидания», чтобы механизм не остывал и не тратил потом лишнее топливо на разогрев.

Телевизор занимал едва ли не полстены в их комнате. Это было гордостью семьи Гробовых — модель «Рассвет-М», лампово-механический гигант, который отец выписал по специальному ордеру как передовик производства. У него был выпуклый, чуть матовый экран, похожий на иллюминатор океанского лайнера, а снизу располагалась целая приборная панель: аккуратные манометры, показывающие давление в системе, краники тонкой подачи топлива и кислорода для яркости картинки, и увесистый рычажок переключения каналов. Сзади от телевизора, словно щупальца сказочного спрута, тянулись к стене толстые медные трубки и паро-водопроводы, уходящие в специальные отверстия в перекрытиях.

Первым делом Мишка сходил в маленькую кладовку, где стояла их домашняя канистра с авиационным топливом. Отец доставал его по большому знакомству у знакомого механика из аэроклуба и говорил, что картинка от этого топлива выходит чище и ярче, да и деталей больше видно — что немаловажно для воспитания подрастающего поколения. Аккуратно, через специальную воронку с мелкой сеточкой, чтобы не попал сор, Мишка залил горючее в топливный бак «Рассвета», который находился сбоку, за откидной дверцей. Стрелка указателя уровня, подсвеченная крошечной газовой лампочкой, плавно поползла вверх. Затем он с чувством провернул тяжёлый маховичок пускача. Телевизор глубоко вздохнул, чихнул, и из маленькой турбинки на его крыше повалил лёгкий, белый парок. Экран засветился ровным, тёплым, оранжеватым светом, и на нём, после нескольких секунд ряби, проявилось изображение.

Диктор на экране — строгая, но красивая женщина в костюме стального цвета, с маленькими, чисто декоративными маховичками на лацканах, — читала последние новости. Изображение было немного дёрганым из-за вращающегося диска Нипкова, но на удивление чётким, с глубокими тенями и яркими бликами.

— ...передовые механизированные колхозы Алтайского края рапортуют о досрочном завершении этапа весенней вспашки, — чеканила она, и голос её лился из небольшого, похожего на граммофонную трубу, динамика. — Несмотря на неблагоприятную международную обстановку, нагнетаемую империалистическими кругами, и провокации со стороны китайских реваншистов на дальневосточных рубежах.

Мишка сел за большой дубовый стол, покрытый выцветшей скатертью, разложил учебники, но краем глаза неотрывно следил за экраном. Там показывали поля — бескрайние, чернозёмные, жирные, идеально ровные, словно выбритые. По ним, тяжело переваливаясь на невидимых кочках, шли трактора. Это были даже не трактора в привычном смысле слова, а настоящие механические чудовища, воплощение мощи советской инженерии. Многокорпусные плуги легко взрезали спекшуюся за зиму землю, а над ними, на мощных, рессорных стальных «ногах», гордо возвышалась герметичная кабина водителя, вся опутанная системами подачи топлива и смазки. Сзади каждой такой кабины, прикрытые массивными бронированными кожухами, угадывались раструбы каких-то дополнительных сопел, назначение которых в «Кратком курсе механизатора» не описывалось.

— При выполнении производственного задания, — продолжал диктор ровным, не терпящим возражений голосом, — группа колхозных тракторов Алтайской МТС была внезапно атакована перешедшими государственную границу диверсантами и регулярными частями. Общая численность нарушителей, по предварительным данным, составила до пятисот тысяч штыков при поддержке тяжёлой бронетехники и авиации.

На экране сменилась картинка: появилась подробная схема местности, утыканная маленькими красными и синими флажками. Мишка даже жевать перестал, забыв про батон. Пятьсот тысяч? На что они рассчитывали, задействуя против советского трактора такие смехотворно малые силы?! Это же провокация, чистое самоубийство!

— Находясь под плотным огнём противника, но свято соблюдая патриотический долг и социалистические обязательства, звено трактористов-механизаторов, не прерывая пахоты, дало организованный отпор. Используя встроенные форсажные камеры и резервные системы подачи топлива, трактора совершили вертикальный взлет...

На экране пошли кадры кинохроники, снятые, видимо, военкорами. Один из тракторов, только что мирно пахавший землю, вдруг окутался плотным облаком пара и чёрного дыма. Защитные кожухи сзади кабины с лязгом откинулись, и скрытые доселе сопла вертикального взлета взревели с такой силой, что, казалось, дрогнул динамик. Многотонная махина, вздымая тучи чернозёма и плавя его в стекло, оторвалась от пашни. Поднявшись метров на пятьдесят, трактор завис в воздухе, неуклюже, но грозно развернул свои пятикорпусные плуги в сторону наступающего врага и дал залп.

— Комбинированным ракетно-бомбовым и шрапнельным ударом по наступающим порядкам нарушителей большая часть живой силы и техники противника была уничтожена на месте, — бесстрастно, как о чём-то само собой разумеющемся, сообщил диктор, пока на экране мелькали кадры разрывов. — Остальные, неся катастрофические потери, в панике отступили на исходные позиции, преследуемые огнём из пулемётов, которыми также оснащены данные сельскохозяйственные машины. После завершения зачистки территории и беглого осмотра трофеев, доблестные механизаторы, не теряя ни минуты, продолжили выполнять взятые на себя социалистические обязательства. Вспашка полей была завершена досрочно, с перевыполнением плана на двести процентов. Урожай будет не только спасён, но и приумножен.

Мишка сидел, открыв рот, забыв про остывающий чай. Напасть на мирные советские трактора... Какая наглость! Он посмотрел на свою авторучку, на раскрытый учебник алгебры, на задачу про бассейн и две трубы. Потом перевел взгляд на свой видавший виды портфель, из-под крышки которого всё ещё торчал краешек тёплого, такого мирного батона.

— Ничего себе, провокаторы... — прошептал он, чувствуя, как в груди разгорается праведный гнев и гордость за свою страну. — Пятьсот тысяч... И подумать только — трактора! А у нас в школе в кружке «Умелые руки» мы всего лишь двигатели от стиральных машин перебираем...

За окном, в сгущающихся весенних сумерках, одно за другим зажглись газовые фонари, наполняя родной проспект ровным, чуть шипящим, уютным светом. Где-то вдалеке, за рекой, послышался тяжёлый, ритмичный гул — это завод имени Кирова готовился к ночной смене, разогревая мартеновские печи и проверяя давление в главных паропроводах. Жизнь великого индустриального города шла своим чередом, спокойно и уверенно. А Мишке нужно было учить уроки. Завтра на уроке истории они будут разбирать последние события на границе. Интересно, в учебнике товарища Шестакова про провокации китайских реваншистов что-нибудь есть, или это слишком свежие события? Он вздохнул, отломил горбушку от тёплого батона и снова склонился над тетрадкой по алгебре, а за его спиной, в тёплом оранжевом свете механического экрана, тракторы один за другим возвращались на пашню, всё ещё слегка дымя остывающими соплами ракетных установок. И в этом дыме, смешанном с ароматом свежего хлеба и топлива, ему чудился запах великой, несокрушимой силы и такого близкого, такого понятного светлого будущего.