Красной нитью

Три года прошло с тех пор, как рухнул ее мир. Три года с тех пор, как ей пришлось начать сначала. Перекроить всю себя, только чтобы продержаться. Не понимая зачем, не зная, для кого. Она осталась совершенно одна на Парадизе теперь, когда все остальные обосновались в Марлии. Зачем она продолжала оставаться здесь — Микаса не могла точно ответить. Придумала себе, что ей нужно ухаживать за могилой. Только вот в последние несколько месяцев она так и не нашла в себе силы пойти и хоть раз взглянуть на уже наверняка заросшее травой надгробие. Все равно память об Эрене уйдет вместе с ней.

Микаса слышала, что вот-вот на Парадиз прибудут марлийские делегаты. Переговоры, переделка мира, восстановление границ — на все это Микасе было глубоко наплевать. Она хотела лишь одного — избавить себя от бесконечной тоски и одиночества.

Она осталась совсем одна. Никто не знал, где она живет, никто не писал ей писем. Если бы только в ту последнюю ночь Микаса позволила Эрену остаться с ней… Может быть у нее хотя бы появился смысл жизни, то, ради чего она могла бы продолжать копать землю в своем маленьком огороде и выращивать цветы под окном. Но этого не случилось.

Уже тогда Микаса знала — вместе им никогда не быть. На взаимность Эрена она не рассчитывала еще с тех пор, как он просто бросил ее одну, оставил справляться с этим жестоким миром в одиночку. Она потеряла связь с Армином, когда поняла, что объединяла их только дружба с Эреном, закрылась в себе и бездумно выполняла приказы начальства. А что еще оставалось делать?

На помощь пришел только капитан. Он всего лишь заметил, как ей тяжело, позволил вылить на него все переживания, обиду, злость. Микаса никогда не представляла себе, что этот грозный коротышка может сочувствовать такой, как она. Но к ее удивлению, он мог и гораздо большее. Чем сильнее Микаса открывалась ему, чем скорее оживала, тем больше замечала то, как сильно ей нравится капитан.

Леви. Он поддерживал ее в самые трудные дни, не позволил опустить руки, разрушить себя и ничего не потребовал взамен. Микаса боялась, что за его доброту придется отплатить, но Леви и пальцем не тронул ее. Лишь похлопал по плечу, ровно перед тем, как отправиться в ад. Его взгляд был громче любых слов.

Микаса до сих пор помнила, как скривилось от боли его мужественное, красивое лицо, знала, что капитан прощается на всякий случай, хоть Микаса и не верила в то, что такой как он может погибнуть.

Но годы шли, чувства притупились. Леви не вернулся на Парадиз, даже когда пароходы начали переправлять на остров тех, кому хотелось уехать из опустошенной, растерзанной войной страны.

Сколько Микаса выплакала слез — было не сосчитать. Ее бросили все, но тяжелее всего было понимать то, что они сделали это по доброй воле. Ей пришлось убить Эрена, пришлось похоронить в мыслях капитана Леви, только чтобы не думать о том, как он счастливо живет теперь с какой-нибудь марлийкой.

Эта боль была невыносимой, но покончить с ней Микаса не могла. Легче не становилось, а отнимать собственную жизнь, когда она прошла через настоящий ад, было бы откровенной глупостью.

Дни тянулись бесконечно, особенно когда не было работы. Она много читала, пыталась вспомнить вышивку, но все это казалось бесполезным. Микаса жила в глуши, рядом с людьми, которые не были ей рады. И кому рассказывать о книгах? Кому нужны ее вышивки?

За окном жарило солнце. Горячий воздух сушил горло, постоянно хотелось пить. Микаса немного прибралась: протерла пыль и полы влажной тряпкой — так стало немного прохладнее, как услышала странный шум во дворе.

Кто-то стучался в калитку.

Микаса выпрыгнула на крыльцо босая. К ней никто не приходил. Никогда. Она испугалась, что пришли по ее душу, что наконец-то выдали приказ о ее аресте как предательницы, но, задержавшись на пороге, обомлела.

За калиткой стоял капитан. В модном зеленом костюме, в фетровой шляпе, он выглядел, как столичный господин. Только разрезавший лицо белесый шрам напоминал о его военном прошлом.

Микаса вытаращилась на него, не зная, что ей делать, что говорить.

— Здравствуй, Микаса, — сказал Леви тихим, бархатистым голосом, и оцепенение вдруг спало. Ойкнув, Микаса скользнула в дом, быстро натянула летние туфли, подбежала к калитке и распахнула ее.

Леви вошел во двор, огляделся, думая о чем-то своем, а Микаса стояла на тропинке, не шевелясь, чувствуя, что сердце вот-вот выскочит из груди. Она была счастлива, что он не забыл ее, но злилась до слез, ни единой весточки за три года. Ни одного письма. Он никак, никак не пытался связаться с ней. Это уже разбило ей сердце, что теперь ему было нужно?

— У меня не бывает гостей, — сказала Микаса, словно извиняясь за то, что молчала столько времени. Она пригласила Леви в дом, накрыла на стол, заварила чай. Из сладостей у нее был только мед. Давно хотела сходить в город и купить чего-нибудь повкуснее, но так и не смогла заставить себя терпеть эти взгляды полные ненависти. Люди боялись и презирали ее. Девушка, которая предала родную землю. Никто не решался лезть с ней в драку, знали, что даже толпой не справятся, поэтому просто тихо ненавидели. Микаса закрылась в своем домике рядом с лесом, сама выращивала еду, ходила на охоту, шила одежду. Было нелегко, но делать все равно было нечего.

Леви пригубил чая, посматривая на нее. Микаса замечала, как он внимательно разглядывает каждую мелочь в ней, как изучает кухню, но молчала. Белесые рубцы на его лице некрасиво стягивали кожу. Один глаз был затуманен пеленой слепоты, но кроме того Леви выглядел хорошо. Такой же подтянутый, может даже немного поправился. Микаса плохо помнила их последние дни, так долго пыталась их затереть.

Она быстро протерла столешницу, смахивая с нее оставшиеся крошки хлеба и занесла руку над крючком, чтобы повесить полотенце.

— Ты совсем не изменилась, — сказал Леви тихо, и Микаса резко развернулась, бросив полотенце как попало, не в силах сейчас думать о чистоте. Она злилась. Ей было до ужаса обидно после всего, что случилось, остаться в одиночестве, а самое главное — она даже не могла никого в этом обвинить. Это она закрылась ото всех, это она выбрала вернуться на остров, это она перестала общаться с бывшими товарищами, а Леви… Капитан просто ничего ей не обещал. Между ними ничего и не было. Может, она все это придумала, только потому что не было сил выносить боль от предательства Эрена. Может, у капитана просто были другие планы.

Она еще раз оглядела его — он сидел теперь в одной рубашке и подтяжки на плечах навевали воспоминания о ремнях УПМ. Она не изменилась? Может быть. Но Леви теперь совсем другой.

— Не могу сказать того же о вас. Вы наверное, хорошо живете. — Микаса постаралась вложить в голос теплоту, но яд обиды все равно просачивался сквозь смысл слов. Все равно он уйдет, и они больше не увидятся. Пускай уже говорит, что ему нужно, и уезжает в Марлию. У нее больше нет сердца, вместо него — кровавое месиво, штопанное красными нитками жестокой судьбы.

— Неплохо живу, — бросил Леви, не сводя с Микасы глаз. — А ты?

— Я не хочу об этом говорить. Мы не виделись три года. Да и до этого друзьями не были. Мне нечего рассказать.

Микаса чувствовала, что еще вот-вот и она просто расплачется. Три года. Целых три года она провела в полном одиночестве, когда ей так нужен был рядом хоть кто-нибудь, но никого рядом не было. И теперь, когда она только-только собрала свою жизнь из осколков в подобие красивой мозаики, появляется Леви и бередит ее старые раны. Она не понимала, откуда берутся силы дерзить, она ведь всегда пыталась быть с ним вежливой, но обида засела так глубоко, что теперь уже было плевать.

— Я вернулся за тобой.

Микаса вскинула брови. Его голос звучал мягко, нежно, будто бы в нем было гораздо больше, чем Леви сумел сказать.

— Зачем?

Леви усмехнулся. Микаса всего раз видела, как он улыбается, эта ухмылка полностью выбивалась из привычного образа капитана. Да, он теперь совсем не тот. Лучше ли, хуже — кто знает. Для нее теперь в его жизнь нет хода. И зачем только он приехал?

— Я много раз задавал себе этот вопрос… Но готового ответа у меня нет.

Леви замолчал. Микаса тоже не знала, что сказать. А стоило ли вообще хоть что-то говорить? Ей все было ясно — капитан влился в общество, хорошо чувствовал себя настолько, что у него нашлись силы проведать свою бывшую подчиненную. Непонятно только зачем. Как будто бы он не понимал, что ее чувства были не просто взглядами, были нечто большим, чем необходимостью быть рядом, чувствовать объятия и нежные поглаживания по волосам. Тогда в разведке она была готова любить, со всей своей оставшейся живостью и страстью. Теперь в ней ничего нет. Все выжжено дотла. На том месте, где должна была лежать надежда, уже давно поселились обида и разочарование.

— Почему ты осталась здесь, в деревне? — спросил Леви, нарушая тишину.

— Вы приехали с делегацией? Тогда знаете, почему.

Микаса отвернулась. Что она еще могла ему сказать? До Марлии вряд ли доходили новости отсюда, там никто не знал, как живут здесь те, кто вернулся с войны. Проще всего было запереться в глухой деревушке и доживать остаток своей жизни. Даже если у других в ее возрасте все только начиналось.

Леви поднялся из-за стола. Микаса слышала скрип стула, шуршание скатерти, но повернуться была не в силах.

— Мне нечего делать здесь, я приехал только для того, чтобы увидеть тебя. Повидаться с тобой, как со старым другом. Думал, у тебя уже есть семья, что ты…

Микаса тут же вспыхнула, как спичка, лицо сжалось, она не хотела даже слышать ни о чем подобном. Развернулась дергано, резко.

— Я брошу в вас что-нибудь, если вы сейчас же не перестанете! Какая семья? Меня ненавидит каждая собака на этом чертовом острове. Я одна, совсем одна! И если вы здесь только чтобы похвастаться своей новой счастливой жизнью, то я искренне за вас рада. А теперь убирайтесь отсюда. Пожалуйста.

Микаса не заметила, как задрожал голос, как руки плотно сжались в кулаки, как по щекам потекли жгучие слезы. Ее потряхивало от стыда, от внутренней тянущей боли, от переживаний и всех тех страданий, что ей приходится выносить.

— Тише, — зазвучал мягкий голос, такой же, как и тот, что несколько лет назад так ловко успокаивал, когда Эрен бросил ее. Руки обвились вокруг тела, прижимая к себе, прямо как тогда, и Микаса не смогла больше держаться, сползла по кухонному шкафчику, отталкивая руки Леви от себя, уселась вниз, спрятав лицо в юбках. Невыносимо больно. Он будто бы дразнил ее прошлым, несбыточными мечтами.

— Уедем вместе?

Микаса вздрогнула от мягкого прикосновения к руке. Леви осторожно, словно боясь сильнее ее разозлить касался пальцев, охвативших плечи, сжавших ткань так сильно, что вот-вот треснет. Микаса не сразу поняла суть вопроса, и вскинула голову, уставилась на Леви красными, уже припухшими от соленых слез глазами.

— Я не хотел оставлять тебя. Ты будто растворилась сразу после битвы. Никто не знал, где ты. Как только о тебе дошли новости, я разыскал твой дом, но был уверен, что обо мне ты уже и не вспомнишь. Теперь я вижу, что должен был оказаться здесь раньше. Прости.

— Вы правда приехали только ради меня? — Микаса напрочь игнорировала его оправдания, извинения, она не могла больше верить, не чувствовала ни от кого искренности. Теперь она только защищалась, желая лишь одного — чтобы все оставили ее, наконец, в покое.

— Да.

Такое простое и маленькое слово заставило внутри что-то вздрогнуть. Микаса зарылась носом в юбку так, что над коленками виднелись только ее глаза. Наверняка она выглядела, как капризный ребенок. Она встретилась со взглядом голубых глаз. В них плескалась такая нежность, даже жалость, что слезы снова застыли в глазах, задрожали ресницы, все тело потряхивало от желания разрыдаться, как маленькая девочка, выплеснуть всю ту боль, которая накопилась. Но Микаса держалась. То, что Леви был здесь, казалось чем-то нереальным, неправильным, и, тем не менее, вот он — ее бывший капитан, сидит перед ней на корточках, пытается просить прощения, хоть Микаса совсем не понимала за что. Но в сердце вдруг всколыхнулось давно засыпанное пеплом чувство — Леви можно верить. Он может ее защитить.

Эмоции переполнили ее, и слезы сами потекли по уже раскрасневшимся щекам. Она всю свою жизнь пыталась сделать что-то для других, а теперь впервые кто-то подумал о ней не как о той, кто спасет, а как о той, кому нужна помощь.

Неужели Леви и правда думал о ней все это время? А если бы она сама попыталась отправить ему письмо, он бы ответил? Глупости. Почта только-только начала ходить за пределы острова. И правда, как Леви мог узнать о том, где она, если он был где-то посреди огромного поля битвы, уставший, разбитый, со сломанной ногой и богиня знает какими еще травмами.

Укол совести больно ущипнул ее. Как могла она быть такой эгоисткой? Но как вести себя теперь, Микаса больше не понимала. Она чувствовала тогда, много лет назад, что Леви привязан к ней не меньше, чем она к нему. Но между ними ничего и не было. Лишь пара объятий, разговоров по душам. Микаса была уверена — он уже и забыл о ней, но все это время он помнил.

— Поехали со мной, Микаса. — Леви повторил свою просьбу, и Микаса сдалась. Не смогла больше держать всю боль и одиночество внутри. Расплакалась, как не позволяла себе очень и очень долгое время.

Леви притянул ее к себе, позволил уткнуться в рубашку, и только тихо шептал что-то, чего Микаса не могла расслышать из-за своих всхлипов.

Он гладил ее по спине, вытирал дорожки слез, что-то обещая, заглядывая прямо в глаза, в самую душу.

Его губы слишком внезапно коснулись ее, и Микаса окончательно растаяла. Она и не думала о том, как сильно на самом деле скучала. По друзьям, по Эрену, по капитану. Микаса ведь правда надеялась, что он нежен с ней не как с подчиненной, что она нравилась ему, просто их мир тогда не был создан для любви.

Леви прижимал ее к себе с таким трепетом, будто Микаса была фарфоровой куклой — чуть сдвинешь, и она упадет, разобьется вдребезги, так, что уже и не соберешь. Она запомнила его руки, аромат его свежего одеколона, горячие, требовательные губы и объятья, в которых хотелось раствориться.

⊹──⊱❈⊰──⊹

Леви остался у нее в доме. Помог собрать немногочисленные пожитки, обещал помочь с продажей дома. Впервые за много лет Микаса стала улыбаться. До отъезда оставалась еще пара недель. Они вспоминали разведку, приятные моменты, заставляющие радостно ностальгировать. Они гуляли по лесу, изучая новые тропинки. Они наслаждались друг другом в прохладе летней ночи.

Леви показывал ей фотографии дома, его чайной Лавки, как сильно выросли Фалько и Габи, как они помогают ему и как будут рады увидеть ее. Леви рассказывал так много, что было даже непривычно. Он никогда не отличался многословностью. Только теперь Микаса смогла понять, почему. О ее однообразных, скучных, наполненных печалью и тоской днях нельзя было говорить часами. Изредка она рассказывала обо всех неприятностях, которые ей пришлось пережить уже здесь, куда она поселилась одна. Она лежала на коленях Леви, а он медленно перебирал ее длинные, отросшие ниже лопаток волосы, поглаживал по голове, молча слушал, но Микаса была уверена — он чувствует ее боль в голосе, слышит отчаяние, тихий крик души.

Теперь Леви был рядом, ей больше не приходилось справляться со своей жизнью одной.

⊹──⊱❈⊰──⊹

Огромный корабль медленно взбирался на высокие волны холодного, неспокойного моря, но Микаса сияла так, словно вышла на прогулку в ясный солнечный день. На плечах — пиджак Леви, теплый и пахнущий им, в каюте горячая чашка чая, а там, впереди за океаном — новая жизнь.

— Простынешь, я тебе сопли подтирать не стану, — буркнул Леви за ее спиной, и Микаса радостно обернулась, раскрывая руки для объятий. Он легко подхватил ее, отрывисто коснувшись губами щеки.

Ей было не страшно оставлять дом, который так и не стал родным, оставлять заново прибранную могилу Эрена, за которой уже начал следить кто-то из деревни, и годы боли которой, как казалось, не будет конца.

Теперь она ехала домой, к людям, которые будут добры к ней, и с мужчиной, кого она смело может считать семьей.