Красные братья

Серые ветки сосен и берёз простирались к небу, как костяные пальцы, вылезшие из мёрзлой земли. Поздняя осень на севере, вдали от дома окончательно добивала боевой дух дружинника Всеволода. В груди было пусто и холодно, будто душа осталась на юге в запахе яблок и тёплого хлеба.

Пробираясь через оскудевшие голые кусты он направлялся к Пинозеру – так его называли местные шаманы-лопари. По рассказам его вода была черна не от ила, а от злых духов в том месте.

Всеволод отстал от своего отряда, но они собирались остановится у той чёрной лужи, и искать своих. С самого начала поход князя на эти земли ему чем-то не понравился, словно душа говорила не идти туда, словно червь грыз его изнутри, но положение рода и тощий кошелёк отца развеял призрачные страхи.

Сумерек не было видно. Небо было застлано, словно войском, сплошными серыми тучами, не пропускавшими ни единого лучика солнца. Свет был плоским, мёртвым, как в склепе. Тишина — не мирной, а выжидающей. И в этой тишине он наконец вышел к берегу.

Пинозеро лежало перед ним. Оно было не черным, а цвета старого свинца и хвойной смолы. Вода стояла неподвижно, без ряби, словно не вода, а кусок полированного камня, вмурованный в землю. И от этого зрелища по спине Всеволода пробежал ледяной иглой первобытный, животный страх. Он понял, что проводники не соврали. Духи были здесь. И они уже его заметили.

Сам вид этого места навивал тоску и тревогу, и простая молитва вертелась на языке, но не могла слететь с губ, будто их сжал мороз. Серые ивы склонились к чёрной воде, как лопари склоняются перед своими божками — в немом, вечном ожидании. Подмёрзшая трава, покрытая игольчатым инеем, противно хрустела под сапогом, и каждый звук казался кощунственным в этой гнетущей тишине.

Вдруг глаз Всеволода зацепился за тонкую струйку дыма вдали, за озером. Радость ударила в виски, горячая и пьянящая. Он нашёл их! Бездумно, забыв об осторожности, он рванул вдоль берега, скользя по замшелым камням, к источнику дыма. В уме уже рисовались лица дружинников, котелок с горячей похлёбкой, хриплый смех.

Но его ждало нечто, от чего кровь застыла в жилах.

У небольшого костра, разложенного прямо на каменной плите, сидели двое. Не его люди. Лопари. Но не те тщедушные проводники, что вели их отряд. Это были шаманы. Или что-то ещё. Они были точными копиями друг друга: один в один рост, одни и те же шкуры, сшитые в странную, нечеловеческую парку, одинаковые причёски — чёрные пряди, выбивающиеся из-под меховых капюшонов. В их неподвижности было что-то противоестественное, статуарное.

Всеволод замер, притаившись за стволом сосны. Сердце колотилось так, что, казалось, эхо разнесётся по всему лесу. И тогда один из них медленно повернул голову в его сторону.

Лицо.

Ужас ледяной волной хлынул на Всеволода. Это была не человеческая морда. Кость выступала слишком широко, нос был сплющен и удлинён, а глаза — большие, тёмные, влажные, как у лесного зверя, и в них не было ни капли человеческого удивления или страха. Только глубокая, древняя чёрствость, в которой отражались языки костра и бесконечная чернота озера. Второй близнец повернулся следом, синхронно, как часть одного механизма.

Их фигуры, сидевшие на корточках, казались приземистыми и непомерно широкими в плечах, будто под шкурами скрывалась нечеловеческая мускулатура. Они не говорили. Они смотрели. Сквозь деревья, прямо на него. И в этой тишине, прерываемой лишь треском их костра, Всеволоду почудилось низкое, идущее из самой груди ворчание, похожее на предупреждающий рык медведя, охраняющего свою берлогу.

Они знали, что он здесь. И они не собирались его отпускать.

Всеволод понял, что сейчас умрёт. От этой мысли стало тихо и пусто внутри, как в брошенной избе. Страх сдавил виски, в ушах зазвенело. Он чувствовал, как подкашиваются ноги.

Близнецы встали, взяли с земли длинные заострённые кости. Движения у них были плавные, будто они не шли, а плыли сквозь воздух.

Он выхватил свой двуручный молот, дешёвые и единственный который мог себе позволить. Рукоять была холодной и шершавой. Он не молился — все слова забылись, остался только сухой ком в горле.

В лесу послышался конский топот. Свои.

Всеволод крикнул. Не голосом, а чем-то надорванным и сиплым, что вырвалось само:

— Сюда! Ко мне!

Он знал, что они не успеют. Но если закричать, то сюда придут товарищи и точно победят этих шаманов, кем бы они не были. Это был не расчёт даже. Просто последнее, что он мог сделать.

Близнецы были уже близко. В их глазах не было ничего — ни злобы, ни радости. Пустота. Один из них поднял костяной клинок.

Всеволод занёс молот. Рука дрожала. Он видел каждую щербинку на лезвии противника, каждый завиток на шкуре.

И подумал, что, наверное, сейчас будет больно,

Но воля к жизни оказалась сильнее. Тело само рванулось в сторону, когда костяные клинки взметнулись в воздух — плавно и синхронно, будто их вёл один разум. Всеволод откатился, едва уворачиваясь. Ударить в ответ не было ни шанса, ни мысли — только желание отодвинуть конец ещё на секунду, ещё на вздох.

И вдруг первый близнец оселся, как подкошенный. В его колено, с хрустом, вошла стрела с оперением. Он опустился на одно колено, но на его лице не дрогнул ни мускул. Будто стрела вошла не в него.

Этот миг дал Всеволоду не силы, а слепой импульс. Он вцепился в свой молот, бросился на второго. Тот встретил удар, костяное лезвие скользнуло по древку, впиваясь Всеволоду в ладонь и предплечье. Боль была острой и жгучей. Он, не думая, всей тушей навалился вперёд, повалив шамана навзничь. Тот упал беззвучно.

Не теряя ни секунды, Всеволод взметнул молот и обрушил его на голову того, что был на колене. Удар лёг сочным, влажным хрустом. Череп провалился.

И тогда что-то в нём сорвалось. Боль, страх, ярость — всё смешалось в белом тумане перед глазами. Он увидел первого близнеца, в которого уже вонзилась вторая стрела, и двинулся к нему. Не бежал — поплыл, как во сне.

Он занёс молот и ударил по рёбрам. Кость хрустнула. Ещё раз. И ещё. Он не слышал звуков, не видел лица. Он просто бил, пока руки не ослабли, а в груди не осталось воздуха. Пока от фигуры под ним не осталось лишь кровавое месиво на промёрзшей земле.

Только тогда он отшатнулся, тяжко дыша. Молот выпал из разбитых, онемевших пальцев.

И вот тогда, сквозь шум в ушах, до него донеслись звуки — храп коней, бряцанье доспехов, голоса. Из чащи выходили дружинники. Они смотрели на него, на то, что он сделал. А он стоял, весь в крови — чужой и своей, и не мог вымолвить ни слова. Внутри была только пустота, густая и чёрная, как вода в Пинозере.

Дружинники прискакали быстро. Увидели Всеволода, стоящего над двумя изуродованными телами, с окровавленными руками и пустым взглядом. Никто не тронул убитых близнецов.

— Давай, живей! — крикнул старший, Глеб, хватая Всеволода за плечо и грубо встряхивая. — Сажай на коня!

Один из молодых, Долговяз, неуверенно ткнул пальцем в сторону тел:

— А их... хоронить надо? Всё-таки люди...

Глеб, не оборачиваясь, рявкнул, глядя куда-то в сторону чёрного зеркала Пинозера:

— Они не крещёные. Не люди, а бесово отродье. Пусть их боги забирают. Или свои шаманы подберут, как собаки падаль. Наше дело — молиться, чтобы их духи к нам не прицепились. В седло, я сказал!

Их ускакали прочь, не оглядываясь. Конь, на котором сидел Всеволод, фыркал и мотал головой, будто вёз не воина, а нечисть.

Тела близнецов нашли ещё до того, как солнце коснулось верхушек сосен. Пришли не все — только семеро самых древних, чьи лица напоминали потрескавшуюся глину. Они не плакали. Они смотрели на убитых братьев с суровой, каменной скорбью, в которой уже зрела тихая, холодная ярость веков.

Этих братьев звали Куйва и Лейва. Их считали последними высшими шаманами, прямыми потомками тех, кто разговаривал с духом самого озера. И теперь этот дух остался без голоса. Все в стойбище понимали: смерть не была концом. Она была началом долгого ожидания. Озёрный дух будет копить силу, а братья — ждать в земле, пока кровь убийцы не вернётся к этому месту, чтобы заплатить по счету.

Они обмыли тела водой из Пинозера, сплели им руки на груди, обернули в бересту и шкуры, и унесли вглубь священной рощи, к холму-кургану, под которым с древности спало каменное капище. В самой глубине его, в склепе, выдолбленном ещё в те времена, когда здесь не было ни людей, ни озера, а только лёд, они и положили братьев. Рядом положили их костяные клинки. И положили им в ноги плату для духов подземного мира — горсть золотых слитков и монет, добытых когда-то в обмен на предсказания.

Перед тем как навеки сдвинуть каменную плиту склепа, самый древний из них, чьи глаза были белесыми от катаракты, прошептал на языке, которого не знал никто из пришлых:

— Спите. Копите. Ваше золото позовёт вашу кровь. Его последний — будет вашим. Ждите.

Плита встала на место с глухим стуком, похожим на удар по пустой груди. Во тьме остались лишь два скелета в вечных объятиях и тусклый блеск металла, на который падала ровно одна капля ледяной воды в столетие.

Всеволод же, оправившись от ран и душевной немочи, прошёл весь поход с честью и доблестью. Он рубил и крестил, и князь, довольный, пожаловал ему боярский титул и земли на юге, подальше от проклятого севера. Казалось, история закончена. Зло побеждено, вера торжествует.

Но по ночам ему снилось чёрное озеро. И двое, стоящих в воде по грудь. И их совершенно одинаковые, пустые лица. И он просыпался с одним и тем же ощущением — что он не заслужил ни титула, ни земли. Что он просто взял в долг. И что расплачиваться придётся не ему. А тому, кто будет последним в его роду.