Красные цветы у психиатрической больницы

Ⅰ

«Здесь ничего не цветёт, даже сорняки не растут…»

Глубокая ночь уже успела спуститься на небольшой городок. Каждая живая душа давно нежится в тёплых кроватях своего родного дома. С любимым, одни, но в месте, которое спокойно могут назвать домом, по-настоящему и честно: «тут мне хорошо», даже если дни коротают в старой, слегка обшарпанной однушке. Они просто знают одну истину: тут их не тронут, тут они в безопасности, что нельзя сказать про меня. Уж и не знаю, сколько дней, ночей коротаю в том здании, которое у некоторых вызывает страх, переживание за собственную жизнь, ведь люди тут очень непредсказуемые — «Психиатрическая больница №4» по городу К.

Каждый звук скрылся вместе с яркими лучами солнечного дня, оставив место лишь непонятной тишине в совместном танце с тьмой. Здесь нет криков, нет странного смеха, нет просто ничего. Словно стал частью чего-то, попросту скрытого от человеческого глаза. Вечность, день за днём, прятаться в стенах собственных палат, в переживаниях, а вдруг увидят? Даже если и вовсе не опасны для других. Просто успели получить неприятное клеймо, продолжая быть ничем иным, как грудой мяса, наполненной органами: просыпается, ест, принимает таблетки, но никак не живет и никак не пытается спастись, просто потому что давно осознал: «Тебе тут и помогать не собираются».

КАК ЧЕЛОВЕК ТЫ УЖЕ ДАВНО МЁРТВ!

Части разрушенной личности, которая шаг за шагом, ночь за ночью становится всё дальше от мира, растворяясь в мечтах, наконец-то закончить свою бессмысленную жизнь. Звучит ужасно и даже страшно. Страшно, что человека рушат на мелкие детали, и так искалеченного. Просто убивают… убивают…убивают… А все лишь смотрят и причитают: «как же жаль», без полного понимая, где нам становится хуже. Где мы в действительности умираем. Никто не видит. Никто нас не слышит. Никто нам не поможет. Не поможет заложникам невидимой клетки, в плену «белых халатов». Защитников всех невинных и «здоровых» людей, но никак не нас. Тех, кто лишь слегка оступился, сделал не тот шаг и теперь…

Повернувшись в сторону стены, пытаюсь уснуть. Глаза закрыты, дышу спокойно, но не получается. Что-то внутри дёргает, заставляет бояться. Страх когда-нибудь не проснуться. Возможность остаться навсегда тут призраком несбывшихся мечт одного молодого художника, который давно утратил яркий свет в глазах, но ещё не потерял себя. По крайней мере пока.

«Пока… Пока… Пока…» — тихое эхо собственного голоса, который казался чужим, становится всё дальше, пока и вовсе не исчезает. В это же время палата начала наполняться сладковатым запахом, скрывая за собой привычные ароматы медицинских будней.

Открываю глаза и вижу: рядом со мной, на твёрдой подушке лежат яркие, красные лепестки, некогда знакомого цветка. Точно от них исходит небольшой свет, который становится всё ярче, разгоняя тьму вокруг в это безрадостное время. Худощавая ручонка неосознанно тянется к одному из лепестков, как к прекрасному украшению, которое так и хочется надеть на истерзанное тело, как тут же за спиной слышу:

— Вам нравится? — прекрасный женский голосок так и начал лёгкими нотками отдаваться в ушах. Тягучий, приятный, готов даже сказать: могу его слушать вечно.

Резко в груди стало не хватать воздуха, дышать тяжело, а сердце начало стучать так сильно, что нескольких минут хватит, чтобы и вовсе остановилось. Когда всё-таки решаюсь обернуться, вижу: точно по середине палаты стояла девушка, которая словно сошла с картин древних мастеров. Светлые, слегка кудрявые волосы, подобно волнам, аккуратно струились по юному телу, заканчивая в районе чуть ниже лопаток. Глаза, как и лицо, тяжело рассмотреть из-за большой соломенной шляпки, будто скрывала их. Белоснежная кожа практически полностью сливалась с красивым незамысловатым белым платьем. Длина его точно до коленок. На талии имелся небольшой ремешок коричневого цвета, а плечи скрывались за самыми обычными рукавами. Если не брать в расчёт, что в палату как-то смог пробраться посторонний человек, то второй странной деталью становится — полностью босые ноги, которые спокойно стояли на деревянном полу.

Я изредка поглядывал то на дверь, то вновь на манящий образ, постоянно думая: «Что же должен сделать?». Позвать врачей, чтобы поскорее забрали её отсюда, закончив тем самым странности самой обычной ночи, или же…

— Вам они нравятся? — вновь слышится вопрос, а после девушка подходит ближе и протягивает цветок, в ожидании, пока наконец-то возьму его.

Он сразу оказывается в моих руках, словно на мгновение был заворожён ранее не виданной магией, и вновь ударяет в нос тот самый сладкий запах, из-за которого проснулся. Пусть и кажется приторным, но на деле никак не раздражает. Даже наоборот, заставляет вновь почувствовать прелести жизни.

— Страшно у Вас тут, — незнакомка присаживается рядом и продолжает молчать, пристально смотря в старую стену. Ранее они были приятного пастельного цвета, а сейчас: краска во многих местах уже успела отколоться, обнажая бетонное основание.

Только захотел спросить: «Кто ты?», как незнакомка вновь заполняет холодное помещение своим чарующим голосом:

— Вам ведь тут плохо, так может, пора сбежать?

Сбежать? Она серьёзно? В этих словах, так и видел ожидающие меня наказание за подобное неповиновение. Ведь уверен, идея полностью провальная. Из этих стен сбежать не смогу, даже не в связи с собственными проблемами, а из-за той, кто сюда и упекла. Так и крича:

ОН САМ ПРЫГНУЛ! ОН САМ! САМ!

Ей поверили, а я… Просто… Хотел ли я такого исхода в действительности? Теперь же участь моя — вечность гнить в этих стенах, в полном одиночестве…

— Тише, всё хорошо, не надо, — она положила свою руку на мою кисть.

Только сейчас я смог увидеть её глаза, напоминающие два маленьких рубина. Не смотря на темноту они, подобно цветам, светились и переливались так ярко, как если бы и вовсе сейчас находились где-то посреди поляны в приятный солнечный день под безоблачным небом.

Я чувствовал сильную усталость. Она не была физической, а как проявление морального истощения. Её слова, как новая лживая надежда, от которой только хуже становится в осознании неизбежности.

Резко выдернув руку, спрашиваю:

— Смешно тебе? — процедил со всей злобой в голосе и в какой-то мере с отвращением.

Ложь. Ложь. Очередная. ЛОЖЬ!

— Почему Вы так решили? — она не кричала, не пыталась доказать правдивость своих суждений. Голос её спокойный, даже на секунду не дрогнувший. Девушка будто смотрела мне в душу, продолжая при этом сидеть и дальше на уже потёртой желтоватой простыне.

От чего-то в её мимике читалась грусть, переживание, как в глазах — одна пустота, прекрасная, манящая, но, увы, неживая, а просто красивый образ. Ничего более.

— Серьёзно думаешь, что у нас есть хоть какой-то маленький шанс? — проговорил тихо, смотря в пол, ведь только одного её взгляда хватит, и действительно буду согласен на всё что угодно, ради чего-то волшебного и точно не из нашего мира.

— Так мы уже не в замкнутых стенах мёртвых палат, просто Вы ещё не увидели этого.

Только девушка успевает договорить последние слова, так тут же, откуда-то сбоку почувствовал сильные порывы ветра, а в глаза ударили яркие солнечные лучи. Лишь сейчас понял: стою посреди прекрасного поля, с множеством цветов, начиная от пышных роз, самых разных расцветок, заканчивая, хризантемами, васильками, а также паучьими лилиями, чьи лепестки и увидел на подушке больничной палаты. Запах точно такой же, как в момент, когда очнулся от своего сна.

Какое-то время боюсь даже пошевелиться, ведь не мог поверить в реальность собственной свободы. Ноги начинают подкашиваться, а по итогу и вовсе не выдерживают, и я падаю на коленки. На зелёную траву медленно капают слёзы, мои слёзы, слёзы счастья, а после полностью пустая поляна заполняется звонким смехом. Притом таким настоящим, который до сих пор от себя и не слышал. Лишь притворные улыбки, но не истинную радость, что так долго томилась где-то в сердце, в ожидании, когда же вновь вспомню это прекрасное чувство.

Даже воздух ощущается другим. Не гнетущим, наполненным лёгкими нотками антисептиков, дезинфектантов, а также просто бытовой химии. Тут чувствуется жизнь, пусть даже и в не совсем привычном понимании. Словно именно здесь находится и прячется нечто, что искал около полугода, среди трещин собственной клетки.

— Вы наконец-то улыбнулись, — послышалось где-то рядом за спиной.

Незнакомка присаживается на корточки, чуть сбоку от меня, и оказывается так близко, что лица наши отделяли сущие сантиметры. Она продолжала изучать меня. Ждать чего-то, в то время, как я мог лишь тихо прошептать:

— Спасибо…

— Ваша радость для меня многое значит, Мистер художник.

Она знает кем был ранее, до того, как стал заложником этого места? Хотя, чему я удивляюсь. Пусть будет знать каждую часть моей жизни, вплоть до самых постыдных воспоминаний, ведь за такие мгновения я готов отдать многое, даже, если и вовсе просто сошел с ума, утопая в фантазии. Главное — более не чувствую боли.

— Кто же ты?

— Лишь маленькая фея своего мастера.

Ⅱ

Стоило только открыть глаза, как сразу осознал иронию жизни. Нет больше тех прекрасных мест, как и незнакомки, которая теперь не более чем воспоминание. Хоть и казалось, находится она где-то рядом. Исчезла на мгновение, чтобы вновь неожиданно вернуться, быть рядом и тихо удивляться: «Страшно у вас тут».

Долгое время просто лежу и смотрю на обшарпанный потолок, не двигаясь. Старые потолочные лампочки были выключены, но только попробуешь их зажечь: всю комнату озарит слабый свет неисправной проводки, который будет в такт мигать каждому твоему раздражению. Здесь нет ярких красок, как в моём сне. Лишь суровая реальность, схватившая меня. В груди почувствовал небольшой укол, что сменился на медленно нарастающую тоску. Хотелось вновь уловить тот чарующий аромат и услышать её. Даже если разговор и вовсе обещает быть бессмысленным.

Стоит только на мгновение прикрыть веки и кажется, вновь слышу порывы того самого ветра, ноги слегка щекочут молодые травинки, а рядом, даже не видя, ощущаю человека — моя незнакомка. Её аура загадочности. Создание, красивее которого я в жизни не встречал. Даже осознавая игры собственного разума, всё равно хотелось крикнуть: «Вернись!»

Только губы успевают чуть разомкнуться, чтобы издать хоть лёгкий шёпот своих мечт, как дверь палаты резко скрипнула. От неожиданности подскакиваю с кровати и вижу: Маргариту Павловну — санитарка, которая также кроме мытья полов и прочего ухода, помогает разносить еду больным. Слегка полноватая женщина средних лет. Она была полностью седой, даже с учётом, того, что и сорока лет не исполнилось. Волосы её убраны были всегда в зализаный пучок, из которого даже прядка не торчала. Хирургический костюм так же светлых тонов, если не считать несколько вставок более тёмных оттенков.

От непонятного страха в груди смотрю на неё с неким недоверием. Пытаюсь успокоиться, но не получается. С каждым новым ударом сердца, чувствовал нарастающую тревогу, будто ещё мгновение и воздух полностью исчезнет из легких.

В её глазах я точно выглядел, как безумец.

Хотя, почему как, ведь для них я так и выгляжу, от чего не удивителен, тот факт, что женщина не стремится полностью зайти в палату, а лишь с осторожностью наблюдает, пока всё-таки не слышу вопрос:

— Я напугала тебя?

Голос создавал сильный резонанс с внешностью. Он низкий и даже властный. Она старалась вести себя мило с каждым душевно больным здесь. Принимать с улыбкой их странности, но есть ощущение: не более чем очередная уловка этих стен, чтобы у здешних обитателей было меньше мыслей о побеге или банальном уходе. Ведь зачем покидать место, где в любой момент «с тобой говорят» без привязки к душевным тягостям, а как с самым нормальным, давая радости обычной жизни.

Многие верят в их лживые слова, хотя возможно лишь хотят, ведь стоит тебе хоть на долю отдалиться от облика среднестатистического мужчины или женщины, как тут же в свою сторону будешь ловить самые разные взгляды. Сначала любопытство. Ты словно диковинка, что интересна за счёт своего небольшого протеста от стандартов. После же, чем дольше будешь демонстрировать свою «уникальность», тем больше тебя буду пытаться исправить. Даже если и вовсе твоя «особенность» ничем не опасна. Такой уж бракованный человек, которому и излечение души не поможет избавиться от бывшего клейма.

— Все хорошо… — проговорил с раздражением.

Противно видеть мне враньё. Пусть уж лучше правду говорит, нежели строит образ святой в трудные времена, вечно твердя одно и тоже, давая надежду своими пустыми словами. Ничего они не значат, просто шум, который не более чем обычная отговорка. Тяжелее тем, кто это понимает, потому что: «Я ведь действительно остался один…»

— Уверен? Может стоит позвать Геннадия Валерьевича, он то…

— Нет.

Кого угодно, но только не его. Врача, который каждый раз смотря на меня, повторяет одно и тоже: «Ему определённо становится хуже», без попыток понять, что же на самом деле творится в моей голове. Какие вопросы, темы волнуют, чего боюсь, а чего жажду больше всего на свете, но зачем же усложнять себе жизнь, если можно лишь по взгляду поставить диагноз, вечно проигрывая одну пластинку.

Ему хуже. Ему определённо хуже. Хуже. ХУЖЕ!

Стоит только услышать противные слова, так тут же омерзительная мысль селится в голове: «Может он прав?». Устал я бороться с той несправедливостью, которую каждый день наблюдаю. Раз теперь зваться мне не по имени, а по несуществующему диагнозу, то так и быть. Только более и слов не говорите. Просто оставьте меня в покое.

Заметив, что лицо моё исказилось в непонятной гримасе, женщина спрашивает:

— Я принесла завтрак, будешь?

И вот, тема для разговора становится другой. Видимо как очередная попытка держать в руках слегка буйного пациента. Легче уйти от чего-то неприятного, вместо того, чтобы сесть и спокойно разобрать этот непонятный клубок мыслей.

Тяжело вздыхаю, а после всё-таки нахожу в себе силы ответить:

— Я не голоден.

Молчание, пристальный взгляд, а далее: «Я загляну к тебе в обед»

Завтрак Маргарита Павловна обычно приносит с 9:00 до 9:30. Врачебный обход начинается с 10:00. Значит есть у меня минимум полчаса до встречи с психиатором. Самый неприятный период всего дня, который просто надо перетерпеть, даже готов сказать — пережить.

Готов признаться, что хочется увидеть его раньше. Чем быстрее придёт, тем более и не встретимся, по крайней мере за сегодня. Все должно пройти по одному шаблону — взгляд, молчание, прощание. Он вернётся к себе в кабинет, а я обратно, в свою палату. Все в плюсе?

Но поступить так не могу. Появятся тогда очередные сомнения в честности разума. Для него всё будет выглядеть так: ранее апатичный пациент сам приходит и говорит: «У меня всё отлично», и просит не приходить во время обхода. Подозрительно, как не посмотри. Единственное, что остаётся — медленно менять мнение на счёт своей личности, пытаясь выглядеть, как обычный человек.

Если и дальше буду пассивным наблюдателем, то ничего не изменится. Даже странно осознавать, что стали волновать подобные мысли, ведь до сегодняшнего сна всё устраивало. Быстро запомнил расписание больницы и просто старался привыкнуть. Не смотря на ненависть, которую испытывал. Правда так до сих пор и не понял к кому. К себе за слабости, что сокрушили собственную жизнь или к тем, кто изначально и не верил в удачность выбора, заставляя лишь ненавидеть исход, убивший меня. Не физически конечно, но в душе мне уже ничего не хочется. Просто лежать весь день в одной позе, рассматривая очередные трещины на стенах и потолка.

Одна минута, две, три, десять, двадцать, тридцать. Стоило в мыслях только дойти до тридцати пяти, как дверь открывается — Геннадий Васильевич. В отличии от Маргариты Павловны, тот вальяжно проходит точно до середины комнаты, осознавая: я ничего ему не сделаю. Мужчина в точности знает каждого из нас, понимает, кто на что способен, от чего даже крохотного страха в глазах не наблюдается, только скукота от рутинности, которую можно видеть здесь день за днём. При этом не думаю, что его это напрягает. Наоборот: стабильность в таких местах — самая прекрасная вещь.

Смотрит, внимательно изучает, а после говорит:

— Определённо хуже.

Мужчина будто специально говорит это каждый раз так, чтоб точно услышал. Ему хотелось узнать, а что же собираюсь делать дальше? Ждёт ли дальнейших аргументов в подтверждение собственной адекватности? Является ли для него это весельем в желании посмеяться над более слабыми, упиваясь властью полученной должности?

Я уже давно ничего не понимаю.

Врач уже хотел покинуть меня, на миг сменив свою безмятежность на некое… Раздражение?

— Мне…

Мужчина остановился, но продолжал держать правую руку на пластиковой ручке, не поворачиваясь, будто, не желая вновь смотреть в мои глаза.

— Лучше уже… — единственное, что получилось выдавить из себя. Более и звука издать не смог, в ожидании приговора.

Только после этих слов Геннадий Валерьевич медленно поворачивается, давая понять: в таком разговоре он заинтересован.

— Почему? — голос его звучал строго, будто отец, который сейчас собирается отчитывать своего нерадивого ребенка.

— Что? Я не понимаю… — произнёс не внятно, опасаясь, вдруг уже сказал, что-то неправильное. Не уж-то ключ к спокойной жизни — покорное молчание в желании забыть собственное страдание?

— Причина, по которой ты считаешь, что тебе стало лучше?

«Почему… Почему…» — повторял раз за разом, так если бы и вовсе ответа не знал. Мне кажется самым логичным является — желание покинуть эти стены. Как бы «белые халаты» не пытались внушить мысли об сумасшествии разума — враньё и не более. Ведь рационально мыслить я ещё не разучился и продолжаю соглашаться с нормами общества, а значит можно ли считать меня сумасшедшим? Ведь от нормальных, отличает сам факт нахождения здесь. Кажется, помести в место где никто и не знает о клейме, то и не поверят, узнав правду. Правду узника в собственной клетке.

— Я хочу отсюда уйти… — слова дались очень тяжело. Настоящий крик внутренних терзаний в попытке стать кем-то свободным. Тем, кем я был раньше и не подозревал об исходе и цене юношеских увлечений.

— А ты уверен, что готов?

— Нет…

Самое честное, что мог ответить. Ведь осознавал не готовность к бытию, как раньше. Будто уже и забыл, как вообще разговаривать с кем-то обычным?

Врач чуть усмехнулся, а после мне показалось, на его лице промелькнула на доли секунды небольшая улыбка.

— Действительно лучше.

Я застыл, услышав эти слова. Спустя месяц, вместо вечного игнорирования, он наконец-то обратил на меня внимание. Поверил, давая возможность… Исцелиться? Нет, рано ещё для этого.

Геннадий Валерьевич успевает только подойти к двери, как тут же слышу:

— Начнёшь свою реабилитацию с дневных прогулок, твоё имя я внесу в список тех, кто может покидать здание больницы. Как придёт время, Маргарита Павловна зайдёт за тобой и проводит на задний двор. Обычно это бывает через час после обеда.

Казалось словно вылили целое пятилитровое ведро с холодной водой. Прогулка… Свежий воздух…

— Это правда? — голос мой дрожал, а глаза так и не получалось поднять с деревянных полов.

— Да, что-то не нравиться?

— Почему? — будто пытался убедить его в ошибочности суждений.

— Ты наконец-то стал говорить.

Мужчина быстро покинул палату, а его слова так и продолжали быть эхом в голове.

Ⅲ

Как только настало время обеда, тут же в проёме вновь появилась санитарка. Как и раньше, вглубь женщина не заходила. Боясь нечто, что находилось внутри. Казалось и вовсе выманивает дикого хищника, при помощи любых объедков. Взгляд её стал более стеклянным. Она долго смотрела сквозь меня, говоря при этом всё тем же размеренным, спокойным голосом. Боясь даже на секунду его повысить из-за страха дальнейших последствий.

Идеальное описание — робот, который выучил для себя универсальную формулу общения и теперь просто придерживается в следствии её отличной адаптивности.

— Сегодня на обед: овощной суп, пюре с паровой котлетой и компот. — вопроса о том, буду есть или нет не последовало, потому что уже отказался от завтрака. Именно Маргарита Павловна следит и докладывает врачам, сколько мы съели и в каких случаях последовал отказ. — Через час пойдём на прогулку.

Женщина молча поставила тарелки на тумбочку, которая стояла рядом с кроватью и спешно покинула палату. Смог заметить: она сильно напряжена. Словно в руках у меня бита и только и ищу, на ком бы применить, чтобы удовлетворить неизвестные ей наклонности.

На удивление, за эти дни впервые почувствовал желание съесть больничную стряпню. Казалось, вообще утратил желание хоть на грамм вкушать любую пищу, выбирая исход — медленно гнить в ожидании обычного истощения. Сейчас же чётко ощутил, как живот начинает урчать, а во рту всё больше скапливалось слюны после каждого вдыхания аромата. Комната сама по себе небольшая, от чего за доли секунды запах смог заполнить каждый миллиметр. Даже перебив привычные стойкие дезинфектанты, которые будто пропитали собой все стены.

По телу пронеслось приятное чувство, стоит только положить первую пластиковую ложку в рот. Еда не была вкусной, даже и вовсе пресная, словно забыли добавить нужные специи, но этого хватило, чтобы уголки губ слегка приподнялись. Просто от факта — организм вновь требует пищи, нежели лежать, смотря куда-то вдаль. При этом и раньше притрагивался к еде. По большей части меня именно заставляли положить, хотя бы небольшой кусочек, напоминая обычные помои.

Так странно вновь испытывать радость от обычного удовлетворения своих физиологических потребностей. Будто даже такие небольшие изменения в теле уже говорят: теперь ты и вправду можешь надеяться на изменения. Ведь в данный момент всё это в действительности, а не на лживых словах, которые так и останутся пустым звуков, без доли желаний попытаться их воплотить.

Для того, чтобы насытиться хватило одного супа, более ничего и нелезло в рот. Оставляя лишь любопытство, а какое же на вкус всё остальное? Напоминая, что давно успел позабыть вкус любой пищи. Сейчас я могу точно понять: она пресная, не хватает специй, дайте больше соли, перца и может тогда назову приемлемым. В первые же дни ничего не чувствовал: ни страха, ни радости от факта, что каким-то чудом, но жизнь моя сохранилась, ни переживаний о родственниках. Меня лишили всех чувств и желания даже пытаться как-то исправить сложившуюся ситуацию. Лишь бездвижно лежать и ждать, когда же всё-таки умру, если даже правильно не мог распорядиться уготованной судьбой.

Как только на тарелках ничего не остаётся, чувствую приятную усталость, которая обволакивает каждую частичку тела. Пытаюсь сопротивляться, ровно до того момента пока не осознаю: голова уже лежит на подушке, а глаза давно закрыты и света не наблюдают. Даже твёрдость постели не помешала заснуть, пусть и на время.

В кромешной тьме ничего не видел, только ощущал, как некто стоит рядом. Руки неизвестного будто обвивали своим пальцами мою шею, подобно самым настоящим лианам в джунглях. Сопровождалось всё тем же приятным сладковатым запахом от цветочной лилии. Послышалось слабое дыхание рядом с ухом и тут же до одури неприятные слова, которые звучат, подобно приговору: «И почему же счастлив ты сейчас?»

Тут же открываю глаза и понимаю: до сих пор нахожусь в палате. Санитарка больше не заходила, ведь пластиковые тарелки до сих пор стояли рядом с тумбочкой. Вновь всё помещение от стен до потолков, практически до малейших сколов и трещин, пропахло резким запахом стерильности, заполняя даже части лёгких своими ароматами, продолжая душить уже изнутри.

Я точно готов поклясться, что голос принадлежал ей — незнакомка из ночных видений. Ночью спасение, в то время, как днём лишь попытка упрекнуть за желание вернуть утерянное счастью минувших дней, продолжая прятаться где-то в тенях настоящих часов.

«Кто же она?»

Нечто более реальное или же просто проявление страха, подаренного этими стенами, этими людьми, а главное — их молчанием и безучастностью, кроме как редких фраз, что создают лишь новую апатию. Тут же послышалось:

— Готов? — это вернулась Маргарита Павловна

Уголки её губ чуть содрогнулись стоило заметить, что за эти месяцы впервые нормально смог вкусить дары больного дома, без скандалов и криков. Как нор…

Я лишь молча кивнул, одел больничные тапочки и направился в сторону Маргариты Павловны, чтобы наконец-то сделать первые шаги, в попытках исправить былые ошибки и создать фундамент новой жизни.

Быстрыми шагами проходим сначала через медицинский пост, который был общим между закольцованным длинным и очень узким коридором, а после идём к самой дальней двери. На душе было неспокойно. Я чувствовал, как на меня смотрят тысячи глаз, имея за собой лишь презрение, так и крича: ТЫ УЖЕ НЕ ИСПРАВИШЬСЯ!

Лёгкий холод пронёсся по телу. Пристальные взгляды, мучительные слова, заставляли вжаться в пижаму, как в панцирь, чтобы спрятаться от живого ужаса возникшей паранои. В реальности, конечно, никому и дела не было до меня. У каждого здесь свои заботы и проблемы, отчего действительно обращать внимание на другого будешь редко. Возможно и то во время просветления в попытках просто сравнить и подбодрить себя: «У меня всё намного лучше»

Даже от этого понимания на душе легче не становилось. Очень некомфортно было покинуть свои стены и смотреть теперь в глаза тому, кто также, как и я страдал от слабости души, осознавая: «А ведь им намного хуже, чем мне…»

В итоге, как и все, живу в сравнениях, в попытках отбелить собственную слабость, а где-то и вовсе пристыдить за мысли, которые должны всегда быть за гранью моих действий, продолжая даже в таком месте думать моралью — быть человеком.

Маргарита Павловна лёгким движением чуть полноватой руки отворяет ворота проклятого замка, отчего глаза тут же слезятся от резких солнечных лучей. Точно такие же виделись мне сегодня в потёмках палаты. Сейчас же отчётливо видна разница между сном и явью. Там: всё не более чем имитация жизни, появляющаяся из-за банальных знаний чувств, в то время как в данную минуту я отчётливо понимаю: жизнь никакой сладкий сон заменить не сможет.

Всё слишком приторное, сладкое, одним словом — место где именно твои желания имеют вес в создании вымышленной реальности, в котором будешь вечность находиться в одиночестве, с копиями тех, кого хотел видеть, обесценивая их существование, сводя всё к обычной фальши.

Сам дворик оказался небольшим, напоминая увеличенную палату, чтобы даровать мнимую свободу. На деле же ты находишься всё в той же клетке, границы, которой заканчивались на высоком металлическом заборе. Внутри ограждений было множеств людей, одетых в точно такую пижаму как и я, немного напоминая клонов, которые ничем не отличаются друг от друга, пока не присмотришься внимательно и не поймешь, что за каждой такой тенью прячется личность, которая просто боится себя показать.

Никто даже внимание не обратил на меня. Все продолжали заниматься своими делами: говорить между собой или же просто прибывать в трансе в ожидании, пока вновь не вернут под замок. Только вот лица я их не видел. Они смеялись, радовались, но ничего из особенностей внешности и сказать не мог. Возможно просто забыв, что только персонал имеет личность, а мы лишь части чего-то давно разрушенного.

Некоторое время просто стоял и изучал лёгкие жесты, слова каждого кто был рядом, чтобы вспомнить: как это, говорить с кем-то, что следует спрашивать, и какая реакция должна последовать на спорные точки зрения. Пусть и понимаю, находимся мы сейчас в одной лодке под названием «Ненормальные», но только сейчас смог ощутить, даже среди них мне нет места.

Неожиданно вдали замечаю девушку. Она сидела, облокотившись спиной на металлические прутья, а взгляд её направлен точно на зелёную траву. На макушке был чёрный небольшого размера ободок, круглое, практически фарфоровое лицо, обрамлялось коричневыми прядями, которые аккуратно завивались у концов, доходя до точки чуть ниже ключиц. Самое удивительное — её лицо мне виделось отчётливо.

В ней нет ничего удивительного, обычная девушка с тонкими губами, синего цвета глазами и невыразительными бровями. Думалось мне, что также быстро и позабуду её, но не получилось, а всё из-за одной детали — она проживала своё одиночество одна, не пытаясь с кем-то даже попробовать заново. Словно уже давно смирилась со своей судьбой. Мне казалось, смотрю на собственное отражение, отчего ноги сами начали двигаться к ней, в полной мере осознав, как же выгляжу со стороны. Чтобы хоть так искупить вину за себя и дать возможность незнакомому человеку на мгновение, но почувствовать себя нужным.

Оказавшись рядом просто молчу. Вновь не получается совладать с собственными эмоциями, а всё из-за испуга, виной которому стал взгляд: она смотрит презрением на меня, будто именно я испортил ей жизнь, отчего и простить теперь не может.

— Привет? — откашлялся, а после робко спросил.

Девушка продолжает молчать, отчего начал чувствовать себя полным идиотом. Возомнил себя спасателем, когда человек и так счастлив в своём одиночестве. Учесть мне лишь искать на кого бы переложить собственные травмы.

Незнакомка видит, что с места так и не сдвинулся, отчего спрашивает, при этом, продолжая сохранять некую злобу в голосе:

— Почему не уходишь? — холодная и отстранённая, давая понять, что прекрасному образу, хватило нескольких секунд, чтобы разрушится и медленно распасться на маленькие осколки.

— Ты выглядела одиноко… — низко опустил голову, прям как перед казнью, пытаясь скрыть собственный взгляд.

Не смог же уйти именно из-за страха. Ноги застыли из-за понимания: даже попытки, что-то изменить остаются провальными.

— Тебе меня жалко? — лицо девушки скривилось в ещё большем отвращении, так, будто секунды хватит и попробует ударить из-за злости, скопившейся внутри.

— Нет…

Вдруг её неприязнь сменилась на непонимание. Видимо думала, что буду заниматься осуждением, в то время, как до сих пор человек, которого большего всего ненавижу — я сам.

— Объяснишь? — голос на этот раз спокойный, а взгляд стал изучающим, внимательно следя за каждым малейшим движением.

— Себя… — замолчал на секунду, — себя мне жалко…

Видимо не ожидая такого ответа, девушка спрашивает:

— Как тебя зовут?

Ⅳ

Я впал в настоящий ступор, ведь даже после того, как обнажил ей душу свою, единственное, что спросила — «Как тебя зовут?». Казалось услышу поток оскорблений или же: «Зачем пришёл мне проповеди читать, если сам до конца не разобрался, что чувствуешь и к чему стремиться собираешься?»

— Женя, Женя Краснов, — на секунду замялся, откашлялся, а после продолжил. — А тебя?

Незнакомка жестом показывает, чтобы присел рядом:

— Надя, — не хотя, как мне показалось, ответила девушка, продолжая при этом следить за каждым словом, которое срывается с тонких губ. — Почему тебе жаль себя?

Спина тут же касается металлических прутьев, а глаза закрываются. Так неловко наблюдать за изменениями в поведении Нади. Злость и раздражение сменились на обычное любопытство. Значит ли это, что также увидела схожесть между нами?

«Ненавидит ли себя, также, как и я?»

— Всё могло быть по-другому, но я не справился и вот теперь нахожусь здесь, занимаюсь самобичеванием, постоянно испытывая ненависть ко всему, пытаясь забыть собственные ошибки.

— Ты действительно думаешь, что смог бы всё изменить? — спросила девушка, а после добавила. — Что же случилось?

Её вопросы не звучали укоризненно, с целью принизить, наоборот, она пыталась понять мою боль, в какой-то мере сравнив со своей и тихо проговорить: «Мы так с тобой похожи…»

— Слишком долго тебе придётся слушать про мои душевные «терзания», — «терзания» специально заключил в кавычки, а после неловко засмеялся, в попытках уйти от этого разговора.

Пусть на самом деле мне и хотелось ей рассказать про всю подноготную жизни, о переживаниях, страхах, обо всём, что и привело меня сюда, в попытке просто спрятаться от тех, кого раньше считал семьёй, но что-то внутри не позволяло, мешая наконец-то стать полностью открытой книгой. Прочтет её каждый и сделает выбор: стоит ли вообще общаться дальше или же самый лучший исход —разойтись по разные стороны, чтобы просто не ковырять старые раны душевных терзаний.

— Ты думаешь мне не дано понять тебя? — Надя тяжело вздохнула. — Тогда я начну…

— Стой! — не дал ей и слова вставить. — Зачем?

Что же ей даст, если и вправду расскажу о событиях той ночи, ставшей последней точкой в моей судьбе? Ничего… От чего раз за разом повторял: «Зачем?», «Почему?», заканчивая обычным: «А?»

— Так одиноко… — Надя отворачивается от меня, чтобы не смог увидеть выражение лица, голос же в миг стал грустным.

— Или ты не согласен, что становится легче, если рядом есть некто, кто сможет разделить твои переживания? Возможно даже помогая излечить и общую боль, — продолжила девушка, видя, что продолжаю молчать, сохраняя непонимание.

— Почему же решила именно мне открыться? Обычному, незнакомому парню… — решил спросить, чтобы и дальше не продолжать плодить появившуюся тишину.

— Ты ненавидешь себя. В тебе нет желания забраться выше более слабой личности. Готов сгореть дотла с кем-то кто также, как и ты оступился в правильности выбора судьбы… — Надя тяжело вздыхает. — Прости, я слишком часто руководствуюсь эмоциями. Так не обычно видеть…

— Своё отражение? — девушка, с грустью в глазах, кивнула.

— Так страшно бывает от мысли: Тебя все презирают!, а ведь я просто хотела тепла… — тон её становился всё тише и тише, будто секунда и по бледным щекам начала бы стекать одна слеза за другой в попытках хоть так заглушить боль.

С моей стороны послышался смешок:

— Тоже так думаю.

Лицо Нади скривилось. Показалось, что она уже в одном шаге, чтобы вновь спрятаться в стенах больницы, в желании покинуть нового собеседника.

— Меня преследуют такие же страхи. По ночам так и слышу крики родителей или же сестры. Они вечно думали, что им решать мою судьбу… — тишина. — Они были правы?

Вопрос в пустоту без желания получить ответ, ведь приятным он не будет. Хочу и дальше жить в неведении, постоянно успокаивая себя разными его версиями, под конец остановившись на той, которая больше всего нравится.

— Ты скучаешь по ним?

— Они первые начали делать, будто меня не существует.

Надя нервно тарабанила тонкими пальцами левой руки по земле, в то время как правой: накручивала коричневые прядки. Взгляд стал блуждающим.

— Я преследовала одного человека… — стоило ей это сказать, как лицо в миг стало испуганными. На мгновение показалось, что заметил лёгкую дрожь в изящной кисти.

Послышался тяжёлый вздох:

— Он всегда был мне старшим братом, не смотря на одинаковый возраст. Словно отважный рыцарь, который поклялся маленькой сироте: я никогда и не кому не дам вас обидеть…

— Ты злишься на него?

Смешок, кривая улыбка, а после в синих глазах промелькнула тенью печаль.

— Виновата здесь только моя вера в сладостные клятвы. Если бы я сразу осознала, что как наступит момент, когда наскучу ему, то сразу найдет новую «принцессу» …

— Пустословие всегда больнее. Ты не виновата в своей любви… Тебе просто не повезло?

В её глазах зажглась маленькая искорка. Не хотелось ей оправдывать себя, но как же иногда приятно получить пусть и небольшую, но поддержку. Особенно от человека, который в некотором роде понимает тебя и знает, что сейчас не нужно бессмысленных вариантов, а как исправить ситуацию. Самое важное — тихое и в какой-то мере лживое: ты тут не причем.

— Я упорно пыталась его вернуть. Верила, что если покажу свою любовь, то он поймёт мои чувства и всё станет, как раньше…

Надя замолчала. Я видел, как тяжело ей дались эти слова. Ей страшно, вновь остаться одной наедине с пугающими мыслями. Она стала сильнее барабанить худыми пальцами рук по твёрдой земле. Несколько раз смог даже услышать смешок.

— Я думаю…

— Он назвал меня сумасшедшей! — резко выкрикнула девушка. Она тяжело дышала. Сейчас — истинный порыв долгого молчания.

Я оцепенел от услышанного. Надя же в это время сначала начала прикусывать нижнюю губу, а после и вовсе опустила голову к согнутым коленкам.

— Ещё с самого детства я ходил в художественную школу. Мне казалось — моё призвание. Больше всего нравилось рисовать портреты при помощи угля. Особенно момент, когда делаешь последний штришок — блик в глазах, который создает иллюзию жизни на обычной бумаге… — говорил быстро, практически не делая паузы между словами. Голос мой звучал воодушевлённо, будто вернулся в те дни, когда был счастлив.

Замолкаю, чувствую, как в груди воздуха становится меньше.

— Звучит… здорово? — девушка отстранилась. Она не понимала, к чему же все эти прекрасные слова о радостном прошлом? В итоге же, судьба нас свела именно в психиатрической больнице.

— После же… — не смотря на потерю интереса со стороны Нади, решил продолжить. — Я окончательно решил, что хочу связать свою жизнь с творческой специальностью. Думалось мне, что видя мои успехи в рисовании, услышу только одобрение со стороны близких…

— Одобрили? — спросила девушка, смотря прямо в глаза.

— Нет. Слышал лишь смех и слова: «Совсем с ума сошел? Ты чем думаешь? Кто тебя на работу возьмет?». Мне было очень плохо. Даже сестра считала, что они правы. Я остался полностью один, но решил, что докажу, смогу поступить в университет своей мечты…

Послышался смешок, а после тихая фраза:

— Не поступил…

Надя сказала это не с желанием посмеяться, заставить залиться краской от смущения, наоборот — горькая правда. Исход, к которому пришёл.

— Когда увидел, что не поступил, молча ушёл из дома. Дальше слабо помню, слишком много алкоголя выпил в тот вечер. Самое яркое воспоминание — стою на набережной, рядом — Катя, сестра моя, мы кричим друг на друга и тут слышу от неё: Лучше бы ты умер! Долго просить не надо и вот тело медленно тонуло среди тёмных вод…

Надя нахмурилась. По взгляду стало ясно — ей вправду жаль меня, но она продолжала молчать, думая: «Как же мало существует слов для того, чтобы по-настоящему выразить свои чувства».

— Мне кажется, — тишина. — Мы слишком много отдали чужим людям, забывая о собственной значимости…

— Отпустить было и жить настоящим? — девушка сказала это очень неуверенно. Она сомневалась в собственных силах. Веря, что должна и дальше чахнуть за прозрачными стенами больницы.

— Да. Следует…

— Почему же должна верить? — перебила меня Надя. Как и вначале нашего разговора девушка вновь стала скалиться и злиться. — Очередная ложь.

Девушка тут же встает и начинает идти в сторону входа, с низко опущенной головой. Руками обхватывая саму себя, будто пытаясь обнять. Всё, что мне оставалось — сидеть и дальше думать: «Чем же я её обидел?»

V

До самой ночи все мои мысли были заняты Надей. Я испытывал сильную вину из-за своего бездействия. Если бы просто крикнул и сказал: «Не уходи!». Она бы осталась. Мы продолжили изучать внутренний мир друг друга. Найдя настоящую дорогу к счастливому концу.

«Какой же дурак…» — повторял каждый раз, как только в голове всплывай образ девушки. Красивой, милой, но подобной мне — сломленной и одинокой.

К этому времени солнце уже давно скрылось за горизонтом. Лёгкая усталость наполнила тело. Лишь мгновение перед тем, как окончательно уснуть, и вот вновь ощутил тот самый аромат. Сейчас он более сладкий, даже казался приторным, как если в один миг проглотил несколько плиток шоколада. Секунда, две, три и запах становился все сильнее.

«Не уж-то сейчас вновь увижу её?»

Тут же небольшие порывы ветра ударили прямо в лицо, медленно проникая под больничную пижаму. Маленькие травинки щекотали холодную плоть, а именно — впалые щёки, доходя прямо до носа, отчего захотелось чихнуть.

Одно лёгкое движение и чья-то рука оказывается на моём плече. Только дрожь успела пронестись по всему телу от нежданности, как слышится мне всё тот же приятный голос:

— Я так скучала по вам.

Открыв глаза, вижу рядом с собой прекрасное видение — безымянная фея. Девушка аккуратно гладит меня по рыжеватым, слегка взъерошенным волосам и приговаривает:

— Надеюсь в этот раз вы не покинете это места так скоро… Надеюсь… Надеюсь…

Спокойная, размеренная и такая далёкая. Напоминая едкого червя, который проникает в мозг и вот ты уже не знаешь, как же жить без этого человека. Медленно теряя себя, погружаясь в другую личность, под конец и вовсе исчезая.

— Почему я вновь здесь? — прошептал тихо, даже не веря в счастье повторно оказаться в притворном «раю», продолжая и дальше лежать среди цветов, просто наслаждаясь их ароматом. Сладко… Ничего в жизни приятнее не чувствовал.

— Вы не рады? — её рука на миг застыла в воздухе, прежде чем вновь вернуться к методическим поглаживаниям. Голос, лицо оставались неизменной маской чего-то идеального. Девушка полностью владеет своими эмоциями, напоминая в какой-то мере робота, у которого за всё отвечает код. За имитацию радости, грусти и всего остального, лишь бы быть похожей на человека.

Нас отличает искренность и непредсказуемость. В отличие от той, кто заранее знает, как следует ответить и готова к любым неожиданностям.

— Я вправду рад, но не могу в полнейшей мере насладиться, ведь грусть так и не отпускает сердце, заставляя страдать от нереальности всего вокруг, в ожидании утра, когда всему прекрасному придёт конец.

Только её пальцы успевают соприкоснуться с рыжими кудрями, как тут же, резко, она их убирает, позволяя наконец-то мне приподняться и продолжить наслаждаться далёкими видами.

— Почему же даже в собственных мечтах вы ограничиваете себя?

Девушка берёт меня за руку и начинает вести куда-то вдаль. Приятные порывы ветра быстро скользили по коже, давая ей возможность остыть из-за ярких лучей солнечного дня. Под ногами быстро сменялись одни цветы за другим: розы, ромашки, васильки, даже паучьи лилии, пока неожиданно где-то впереди не появляется домик. Словно за секунду тот меняет свои размеры с крошечной пещинки, до обычных размеров.

Незнакомка тут же заходит в дом, растворяясь в пустоте здешних стен, напоследок крикнув:

— Тебе предстоит самому решить!

Только непроглядная тьма ожидала впереди, даже рассмотреть ничего не получалось, включая, конечно, лёгких очертаний предметов. Словно всё исчезло, а возможно и вовсе никогда не существовало.

Некоторое время просто стою, испытывая лёгкую дрожь, только от мысли, что придётся переступить порог. Страх неизвестности, так и пытался задушить, в попытках оставить всё без изменений в серой жизни, избавляясь от очередной ошибки, которая могла грозить. Хотелось мне услышать уже знакомый голос и слова: «Я знаю верную дорогу»

Ничего не происходит. Я продолжая стоять в полном одиночестве, успокаивая собственное сердце окружающими звуками, пока в секунду и те исчезают. Цветы всё также продолжали покачиваться под натиском ветра, но казалось, что полностью погрузились в вакуум. Всё это лишь красивая картинка. Только сон. Так почему же действительно продолжаю задумываться о чём-то существующем? Пусть хотя бы сон дарует счастье. Позволит вновь ощутить это сладостное чувство жизни.

Делаю глубокий вдох, закрываю глаза и делаю шаг вперёд. Послышался женский голос:

— Я рада, Женя, правда…

Она стояла близко, даже очень, словно стоит убрать несколько сантиметров между нами и губы будут готовы слиться в неловком поцелуи.

— Только один вопрос, и я буду готов остаться… Зачем?

Девушка наклонилась к уху и прошептала:

— Не усложняй…

Её губы соприкасаются с моей щекой, а после девушка в миг отстранилась. Моё сердце бешено колотилось от неожиданности, а лицо горело, особенно в месте поцелуя, пока наконец не осознал: стою по середине своей старой комнаты. Как в последний день.

Подушки с одеялом лежали где-то рядом с ножками кровати. На небольшом столике лежало множество работ, правда не рисовал я их никогда. На каждом из них люди, которые являлись частью моей жизни. Мама, папа и даже собственный автопортрет. Лица грустные и даже разочарованные. На своём же смог увидеть глаза, которые наполнены слезами. Секунда и не поверил: маленькая слезинка стекла по нарисованным щекам.

— Ох, зачем же вы такое представляете? Не лучше будет, — девушка указала рукой на деревянный холст рядом, — нарисовать меня?

Тут же на нем появляется белоснежная бумага размером А4.

— В какую лучше позу встать? — фея улыбалась, но отчего-то взгляд стал стеклянным, безжизненным.

В голове тут же всплывает образ Нади. Печальная, несчастная, но такая… Живая? Именно такой мне хочется её изобразить — настоящей, полностью убрав притворство здешних фантазий.

Я не ответил. Просто увидел карандаш плотностью НВ и начинаю рисовать. Сначала набросал композицию: девушка стоит в положение три четверти, а сзади небольшое поле. Мне виделись те же прекрасные паучьи лилии. Как идеальный символ смерти всего плохого в прошлом, рождаясь заново. Последний штрих — милая, легкая улыбка. Уголки губ лишь слегка приподнимаются, но даже так — самая красивая девушка, которую только видел — Надя, Наденька.

— Кто это? — послышалось от феи, с долей недовольства в голосе.

Она… Зла на меня? Будто действительно верила — я единственная, а о других и думать не должен. Вечно утопать в её сладкой лжи.

— Моя… — слегка замешкался, а после продолжил. — Подруга.

Именно так мне хотелось думать, чтобы только появившаяся девушка в моей жизни, смогла стать другом. Ведь чужими уже точно не являемся, по крайней мере сейчас. Как можно назвать так человека, которому открыл свою боль?

— Уверен? — взгляд у феи стал злым.

— Почему ты задаёшь такие вопросы?

— Ты действительно хочешь жить в реальности? Хочешь, — девушка показала воздушные кавычки, — мнимого спасения? Тебя ведь никто кроме меня не поймёт.

Фея обнимает меня, притом очень сильно, как если бы хотела сдавить внутренние органы. Голос сменил свой тон с злости и неприязни на обычную грусть.

— Не надо так поступать… Пожалуйста… — звучало жалобно, напоминая приближающую истерику.

— Я хочу жить.

— Почему?

— Потому что именно такая жизнь. С печалью, радостью и… Я наконец-то смог найти свою дорогу.

Молчание и презрение. Резко стены начали плыть, напоминая вязкую массу, пока и вовсе всё вокруг не превратилось в тьму. Среди неё, отчетливым светом была она — фея. Жаль, что не могу назвать её своей. Она тянула руку ко мне и только повторяла: «Пожалуйста… Пожалуйста… Пожалуйста…»

Даже с места не двинулся. Просто стою. Не так должна закончиться моя жизнь. В вечных фантазиях холодных стен психиатрической больницы. Плохо, очень, но должен идти вперёд, в желании покинуть призрачную клетку. Даже если за их пределами смогу сделать только несколько шагов.

— Предатель…

После почувствовал резкую головная боль и… Потолок родной палаты. Сейчас я лежал скатившись головой с кровати, ударившись точно об пол. Запахов цветов нет, как и кого-нибудь рядом. Я точно проснулся.

***

После этого сна прошло несколько дней. Фея больше не являлась в мои сны, как в прочем и не видел я больше Надю. Рассвет за рассветом пытался найти её, но не получалось. Только непонятные мне лица, которые и разглядеть не мог, видел постоянно, а тех голубых глаз будто и не было вовсе. В какой-то момент я и вовсе отчаялся, и начал спрашивать про Надю у остальных, но Геннадий Валерьевич лишь молча кивал и говорил: «Она хочет побыть одна».

И вот настало очередное утро, а после обед. Маргарита Павловна уже более уверенно входила ко мне в палату и перестала повторять, что через час придёт за мной. Она привыкла к моему новому состоянию. К тем шагам к спасению, которые медленно, но уверенно делаю.

Стоило мне окончательно потерять надежду увидеть её, как практически у самого входа вижу — девушку с низко опущенной головой — Надя. Моя Надя.

— Прости меня… Я опять всё испортила… — голос её грустный и казалось, что прям сейчас она расплачется.

— Ты не виновата. — аккуратно обнимаю её, как если бы хотел подержать в руках стеклянную куклу. Она не сопротивлялась, даже наоборот прижималась ещё сильнее.

— Я так испугалась, что ты тоже меня бросишь… Женя… Женя…

— Пожалуйста, не плачь.

— Виновата я…

Девушка уже не слышала меня, только повторяла одни и те же слова, в попытках хоть так снять с себя вину.

— Наденька… — тихо прошептал, а после медленно начинаю гладить по голове.

Только сейчас смог заметить, что за стальными прутьями начали распускаться цветы. Яркие и красные, напоминая собой паучьи лилии.

КОНЕЦ?