Красный цветок – Кизилгуль

***

В краю ароматных трав, бурных рек и обильных садов в горном ауле жил один старый мудрый человек. Говорили, будто сам Сулейман, волшебник из долины реки Пскем, подарил ему тюбетейку, а его борода видела закаты и восходы ещё при правителе Нарбута-бие.

Сидел как-то на склоне дня старец на тюфяке за дастарханом в своём дворе в тени чинары, пил чай из голубой пиалы. А любимая младшая внучка подливала ему ещё и ещё из расписного фарфорового чайника.

— Присядь, доченька, — молвил старец, — присядь и послушай, что расскажу.

Девушка поставила чайник и, расправив полы яркого халата, села рядом с дедом. Старец взял её руку, прикрыл глаза и, словно в полудрёме, начал вспоминать.

* * *

Ох уж этот хитрый обманщик Сулейман! Я был очень молод, моё лицо ещё не знало щетины, а мой рот молчал, когда говорили старшие, даже когда хотелось кричать о справедливости.

В один из солнечных дней, когда абрикосы уже налились соком, захотелось мне пройтись просто так. Шёл я, шёл, и мой взгляд упал на одинокий алый цветок на мохнатом стебле, пробившийся на свет из-под камня. Он качался на ветру, и грусть его беззащитного одиночества передалась мне. Я присел рядом и стал разглядывать его, как вдруг неподалёку зазвучала мелодия. У старого колодца сидел незнакомец и играл на ситаре.

До чего же дивной была та мелодия! Слушал бы её целую вечность, но музыка прервалась, незнакомец поднялся и стал уходить. Я спросил его:

— Кто вы, уважаемый? Я никогда раньше не слышал такой прекрасной музыки.

— Хочешь научиться этому искусству? Пойдёшь за мной в высокогорную долину Аделунги?

Зачарованный, я без раздумий сказал:

— Хочу. Пойду!

— Ты столько времени любовался цветком. Раз уж он тебе так понравился, бери его, и пойдём.

— Я не могу сорвать его, — ответил я, — разве станет мне счастье от того, что я уничтожил чудо?

— Мудрый ответ, — сказал незнакомец, — тогда цветок пойдёт с нами по своей воле.

Не успел я удивиться его словам, как за моей спиной раздалось громкое «ме-е-е-е». Обернувшись, я увидел на месте цветка ослепительно белую козу.

— Кизилгуль, девочка, пойдём домой, — позвал её незнакомец. — И ты, Сахабуддин, если не передумал ещё.

Тут благоразумие вернулось ко мне, я подумал, что не следует оставлять родной дом и идти за человеком, которому откуда-то известно моё имя.

— Вижу смятение в тебе, юноша, — сказал незнакомец, — но и желание сильное вижу. Я могу взять тебя с собой и сделать так, что время здесь не сдвинется ни на миг. А ты погостишь у меня недолго, поиграешь на ситаре и вернёшься на это же самое место.

— Вы что — джинн?

— Разве я похож на джинна? Я — самый обычный волшебник. Зовут меня Сулейман. Ну? Идёшь со мной?

— Если всё, как вы говорите, то мне бы очень хотелось.

Тут всё потемнело вокруг. Коза прижалась мордой к моей спине. Сулейман словно вырос, и голос его грозно зазвучал моей голове: «Не веришь мне? Мне — великому чародею, прожившему в подлунном мире шесть столетий?!»

От страха я упал на колени, закрыл голову руками:

— Верю, верю, о, великий волшебник Сулейман! Верю! Прости меня!

— Так-то лучше. Встань, Сахабуддин, и надень это. — Сулейман бросил мне свёрток. Там лежали расшитые золотом тапочки с длинными загнутыми кверху носами. Точно по моей ноге.

— Про Кизилгуль не забудь! — властно прикрикнул волшебник.

Грубую верёвку, привязанную к козе, я крепко намотал на руку. Ещё мне очень не хотелось портить роскошные тапочки испачканными босыми ногами, поэтому я прежде обтёр ступни об штанины, придерживаясь за козу, чтобы не упасть.

Лишь только тапочки оказались на моих ногах, всё вдруг исчезло. Одно успокаивало — я слышал ту самую мелодию ситара. Она то отдалялась, то звучала совсем близко. Вокруг ничего не было видно, я только ощущал верёвку на руке и дрожь прижавшейся ко мне козы. Казалось, что мы с козой были в полной темноте тысячи лет.

— Эй, Сахабуддин, уснул, что ли?

Я открыл глаза и с изумлением обнаружил, что сижу на тюфяке. На руке не было верёвки!

— Я потерял козу? — вскрикнул я и вскочил на ноги.

— Успокойся, сынок, Кизилгуль во-о-он там. — На зелёной лужайке, куда показал волшебник, и правда паслись козы. Кизилгуль выделялась среди них своей яркой белизной.

Я стал оглядываться. Семья моя жила в старом горном ауле в самом простом доме в тени крошечного сада. А здесь… Здесь был настоящий дворец! К нему прилегала обширная территория с бескрайними садами. Я и не знал, что бывают такие великолепные места. Где мы?

Сулейман, должно быть, догадался, о чём я думал.

— Этого места не найдёт даже сам учёный визирь, знающий все пути. Оно везде и нигде. Это мой мир, я называю этот дворец «Сирли орол», или «Остров тайн».

— Красиво! — только и смог я произнести. От восхищения я растерял все слова.

Высокие своды украшали майолика и мозаика разных оттенков голубого цвета. Пол был выложен белым мрамором. Внутренние дворы, окружённые затейливо украшенными галереями, благоухали ароматами чудесных цветов и садовых деревьев. Анфилады множества комнат внутри дворца кружили голову своей бесконечностью. Особенно впечатляла дверь, ведущая в отдельно стоящий павильон внутри двора с большим бассейном. Дивные орнаменты и узоры из золота и цветных плиток на ней притягивали взгляд.

— А что за этой дверью? — спросил я. — Или туда нельзя входить?

— Тебе всё можно, Сахабуддин, — волшебник положил руку мне на плечо. — Там живёт Кизилгуль. И ты должен приходить туда по утрам, кормить её и хорошенько следить за её белизной.

Затем Сулейман хлопнул в ладоши и объявил:

— Время вечерней трапезы!

Сам собой возник длинный дастархан. Он стал быстро заполняться всевозможными яствами. Многих из этих кушаний я никогда не знал прежде. Аромат еды взбудоражил мой желудок, и Сулейман поторопил меня сесть на расшитый узорами тюфяк, разложенный невидимой рукой у стола.

— Угощайся, Сахабуддин, бери всё, что понравится! Ешь-пей сколько хочешь — для гостя ничего не жалко!

— Сначала вы, — сказал я. — В семье, где меня воспитали, не положено начинать есть раньше хозяина дома.

Сулейман положил себе немного плова. Я сделал то же самое.

После трапезы Сулейман повёл меня выбирать комнату на ночь. Мы вошли в просторную спальню с высокими окнами и балконом, украшенным дивными цветами. Посредине стояла кровать с балдахином, искусно расшитым золотом и серебром. Узорчатые ковры украшали стены и пол. У постели стояли ряды больших ваз с фруктами и кувшины с вином — этого хватило бы всему аулу на целый месяц праздника.

— Благодарю тебя, о, великий Сулейман! В таких покоях я вряд ли усну с непривычки.

В другой комнате не было балкона, и балдахин над постелью не казался столь богатым. У изголовья так же стояла чаша с прекрасными фруктами. Однако и здесь я чувствовал себя неуютно.

— Великий Сулейман, — сказал я, — не сочти меня неблагодарным. Пусти меня в самую простую комнату вблизи жилища Кизилгуль. Ведь утром мне нужно будет идти туда, как ты велел. А если я не высплюсь, то наверняка заблужусь в твоём дворце, и ты, чего доброго, сочтёшь меня лентяем.

Сулейман похлопал меня по плечу и сказал:

— Будь по-твоему, Сахабуддин.

Комната, куда он привёл меня, была совсем крошечной. Тюфяк занимал всё пространство от стены до стены. Высоко под потолком светилось единственное окошко, через которое было видно звёздное небо, под которым я так любил засыпать в нашем садике.

— Ложись тут, — сказал волшебник. — Только здесь нет замка, ты не сможешь запереться.

— От кого же мне запираться, великий Сулейман? Да и прятать мне нечего.

Я не мог больше сопротивляться своей усталости и уснул быстрее, чем голова коснулась подушки.

Среди ночи меня разбудили. Кто-то тормошил меня и толкал в бока, даже больно было. С трудом раскрыв глаза, я увидел красавицу с сотней тонких косичек под белым шёлковым платком.

— Проснись, проснись скорее! — она толкала меня уже, видимо, довольно долго. — Какое счастье, что я тебя разбудила! — щебетала она. — Хорошо, что ты выбрал эту комнату. Очень правильный выбор. Быстро, быстро вставай! Надо бежать. Надо успеть, пока Сулейман спит. Я подложила ему в подушку снотворных трав, чтобы выиграть побольше времени.

— Кто ты, прекрасная пери?— Я всё ещё не мог проснуться, голова болела. — О чём ты говоришь?

— Я — Кизилгуль, твоя коза, кто же ещё! Вставай, по дороге расскажу, путь неблизкий!

— Коза? Кизилгуль?

— Поторопись, иначе останешься здесь навечно. И станешь, как те козлы, пастись на лужайке при дворце Сулеймана.

Меня как кипятком ошпарило! А вдруг она не шутит? Я сбросил покрывало и поднялся — голова тут же разболелась ещё сильнее. Кизилгуль посочувствовала:

— Бедняга! Болит? Сулейман опоил тебя. Ничего, по дороге легче станет. Умоляю, идём! Боюсь, другого случая не будет.

Мы быстро покинули дворец. Кизилгуль повела меня через сад с персиковыми деревьями. Таких прекрасных крупных и спелых плодов я никогда раньше не видел. Захотелось нарвать их и унести с собой для мамы и отца, бабушек и дедушек. Кизилгуль заметила моё намерение и воскликнула:

— Глупец! Ничего нельзя брать отсюда. Иначе не выбраться.

— Как ничего? Совсем ничего?

— Ты что-то взял из дворца? — Кизилгуль остановилась и тревожно посмотрела на меня.

— Конечно, нет!

— Точно? Ни монетки? Ни камешка?

— Да сдались они мне!

— Вот и славно. Ничего нельзя брать из дворца. Даже те тапочки я спрятала подальше. Поторопись!

Только тогда я заметил, что мои ноги босы, как прежде.

— Долго ещё? Куда же мы бежим?

Кизилгуль очень ловко двигалась вверх по склонам горы.

— Узнаешь? Это Аделунга. Наверху есть сквозная пещера. Через неё можно попасть в твой мир. Надо спешить, пока отец не хватился.

— Отец? Сулейман — твой отец? Он же убьёт меня!

— Тебя в любом случае ждала гибель. Так уж лучше постарайся спастись.

Её слова меня убедили, и мы продолжили наш побег. Через какое-то время сады и горные луга остались далеко внизу, вокруг нас были только скалы и снег. Я не мог понять, откуда столько сил в девушке, что так легко бежала передо мной. Мне же было тяжело пробираться по обледеневшим камням. Признаюсь, решимость почти покинула меня, когда я услышал радостный возглас Кизилгуль:

— Наконец-то! Вот она!

Мы протиснулись в пещеру через узкую расщелину.

— Здесь у нас есть немного времени, чтобы передохнуть, — сказала Кизилгуль.

— Ты обещала рассказать, зачем бежишь.

— Отец строго держит меня взаперти. Он всегда говорил, что я не смогу вернуться на вашу землю. Хотя несколько раз водил меня туда. Дразнил, наверное.

— А почему ты коза?

— Не знаю. Я всегда была такой, сколько помню себя: днём — коза, ночью — девушка.

— Сулейман обижает тебя?

— Нет, он меня оберегает. Рядом со мной всегда находился какой-нибудь юноша. Но я знала, что это ненадолго. Много их было. Некоторых он жестоко наказывал, лишал жизни. А те, что пытались сбежать со мной, становились козлами на его пастбище.

— Из-за того, что срывали персики?

— Их соблазняли вещи куда ценнее твоих персиков! — рассмеялась Кизилгуль. — Кто-то брал золотую чашу для вина, кто-то — монеты, случайно выпавшие из халата моего отца. Всех случаев не упомнить. И я поняла: брать ничего нельзя.

— А как ты узнала об этой пещере?

— Через неё мы с отцом ходили на вашу землю. Когда я пробовала ходить одна, ничего не получалось — всякий раз оказывалась дома. Поэтому стала брать попутчиков.

— Здесь совсем темно, легко заблудиться. Как ты находишь здесь путь?

— Я столько раз прошла эту пещеру насквозь, что пройду здесь и с закрытыми глазами. А ты… — Кизилгуль вытащила из стены какой-то камень и протянула его мне. — Ты можешь заставить его ярко светить.

— Как?

— Подумай о доме. Этот камень светится тем ярче, чем дальше твой родной дом.

Я подумал, что очень скучаю по родителям. Скучаю по маминой самсе, по дедушкину плову. Скучаю по нашему скромному, но такому уютному жилищу. По нашей тенистой чинаре. Камень в руках засиял ярко-ярко.

— Ты молодец! А теперь бежим. Нужно успеть.

Пробираться по лабиринту внутри горы было трудно и опасно. Приходилось то карабкаться вверх, то, обдирая пальцы, спускаться вниз. Конечно, я раньше не раз ходил в пещеры. Один и с друзьями. Однако никогда не забирался внутрь настолько далеко. Мне нравилось принести с собой лепёшку, пару шариков курута и просто сидеть там, разглядывая наш аул с высоты.

Кизилгуль очень хорошо знала путь. Ни одним поворотом не ошиблась, и вскоре показался выход из пещеры. Камень в моих руках светил уже не так ярко — значит, дом стал ближе.

— Держи меня. — Было видно, что Кизилгуль очень волнуется. — Мы должны выйти вместе. Если всё получится, я буду вечно тебе благодарна! — Мы сделали шаг из пещеры.

* * *

Старец протянул внучке пиалу, и она подлила ему ещё чая. Затем подала блюдо с щербетом. Он взял кусочек, запил чаем и спросил:

— Дочка, интересно тебе услышать, что было дальше?

Девушка кивнула, и старец вернулся к повествованию.

* * *

В глазах снова всё потемнело. Единственное, что я чувствовал, это была рука Кизилгуль. Она была такой холодной, что я испугался, не умерла ли она от страха. Тьма густым киселём накрыла нас.

Очнулся я уже дома на своей постели. Вокруг меня собрались все родные: мать, отец, бабушки, дедушки.

— Сахабуддин, сынок! Очнулся! — обрадовалась мать. Остальные тоже счастливо улыбались.

— Что случилось, мама? — спросил я.

— Ты ушёл из дома месяц назад. Мы искали тебя всем аулом. Потом и соседние пришли на помощь. Тебя нигде не было. Много раз обыскали берега Пскема. Снова и снова искали тебя и в воде, и на всех горных склонах, и во всех ущельях. Ты как сквозь землю провалился. — Мама всплеснула руками. — И вот вчера тебя нашёл охотник Керим. Возле пещеры на той стороне Аделунги. В том месте мы были много раз. Но тебя там не было нигде и близко! А вчера нашёлся. Да ещё и с козой на верёвке.

— С козой? А где коза?

— Дома твоя коза. В хлеву стоит. Она будто охраняла тебя. Даже охотника бодала, не давала тебя забрать. Только когда мы сами пришли, подпустила нас.

— Коза... моя коза! — Слабость и волнение снова лишил меня сознания.

Сколько ещё я проспал, не помню. Зато помню, что в другой раз меня разбудила Кизилгуль. Она тихо толкала меня рогами и щекотала шею своими мохнатыми белыми ушами. Было очень хорошо от того, что она рядом. Я погладил её и сказал:

— Кизилгуль, цветок мой алый.

Спустя неделю я стал полностью здоров. Захотелось порадовать чем-нибудь маму. У меня было несколько монет, которые я накопил, помогая соседям пасти овец. Не великие деньги, но что-нибудь на них я мог бы купить на базаре. Я взял с собой Кизилгуль, для которой сплёл новую верёвку.

На базаре всегда очень много людей — все шумят, кричат, торгуются. Я же просто шёл с Кизилгуль мимо рядов и искал, что приглянется. Вдруг в суете базара зазвучали струны ситара, и я узнал мелодию. Кизилгуль замерла так, что не сдвинуть с места. Люди исчезли, словно их на базарной площади и не было.

— Ассаляму алейкум, Сахабуддин, — послышался голос Сулеймана.

— Ва-алейкуму ассалям, — неохотно ответил я, будучи зол на него.

— Разве ты не рад мне? Вижу, за моей Кизилгуль ты хорошо ухаживаешь.

— Ты обманщик! Я пробыл у тебя полдня, а здесь прошёл целый месяц!

— Я всего лишь чуть-чуть приукрасил. Не стоит из-за этого так сердиться. Ведь я пришёл поблагодарить тебя. Знай же, когда-то давным-давно я был наказан за свои неправедные деяния. Я стал узником в своём дворце, и он исчез со всех карт мира. А мою единственную дочь, которую я люблю больше жизни, могущественные судьи обратили в козу. Тогда я спросил, могу ли я освободить Кизилгуль, ведь она не виновна в моих грехах. На это судьи сказали, что только с честным и добрым человеком она сможет покинуть мой дворец. И выдали длинный свиток с указаниями. Там говорилось, что время от времени мне разрешается вернуться на эту землю для поиска честного и доброго юноши. За долгие годы моего заточения ни один не смог вывести мою дочь из заколдованного дворца. Все они либо жаждали богатства, либо пытались силой завладеть Кизилгуль. Таких их я даже не оставлял в живых. Многие пытались увести с пастбища скот, в который за жадность превратились такие же, как они. Я уже потерял надежду встретить честного и прекраснодушного юношу. Однако подвернулся ты. С тобой, Сахабуддин, всё случилось иначе. Ты не сорвал дивный цветок. Ходил по дворцу, но не коснулся ни одной ценной вещи. Ел скромно, как птенец. Не пил вина, а попросил чистой колодезной воды. Потому моя дочь и смогла разбудить тебя. А иначе проспал бы три дня и три ночи и позабыл свой дом. Я искал такого, как ты.

— Я не понял, великий Сулейман: ты вернулся, чтобы забрать Кизилгуль?

— Нет, Сахабуддин, я вернулся, потому что я твой должник. Благодаря тебе, я смогу навсегда покинуть этот мир, не тревожась за судьбу любимой дочери. До этого дня я не мог рассказать ей всего, иначе она осталась бы в облике козы навеки. Теперь же, как только я уйду, с неё спадёт заклятие и она станет прекрасной девушкой. Я доверяю её тебе.

Сулейман протянул мне свёрток.

— Нет, забери это, я не надену больше твоих тапочек!

— Это не тапочки, это тюбетейка. Надев эту тюбетейку, ты обретёшь богатства. Другие не смогли бы справиться с алчностью, а ты распорядишься богатством с умом, я уверен.

Кизилгуль подошла в Сулейману, они долго смотрели друг на друга. Могу поклясться, в их глазах я видел слёзы. Сулейман погладил её, обнял и пропал. В следующий миг Кизилгуль стала той красавицей, какой я видел её во дворце. Я взял её за руку и повёл домой.

— Отец, мать, я вернулся! — радостно крикнул я, ещё не дойдя до двери.

Родители вышли из дома.

— А где коза? — удивился отец.

Кизилгуль засмеялась и прощебетала:

— А теперь я вместо неё!

Не обманул Сулейман — тюбетейка оказалась волшебной. Только я надел её, как в кармане халата зазвенели монеты. Денег хватило и на новый дом, и на свадьбу, и на подарки гостям. Нашу свадьбу праздновал весь аул. Мы ещё и соседние аулы позвали. Такой большой свадьбы даже город не видел.

* * *

Старик отложил пиалу и сказал внучке:

— Позови, дочка, свою бабушку, я не видел её уже слишком давно.

Во двор вышла очень старая, но всё ещё очень красивая женщина в красивом наряде. Она мягко ступала по земле — казалось, она просто летит по воздуху. Присев на тюфяк рядом с мужем, она спросила:

— Разве полчаса это слишком давно? Ты опять рассказывал Айгуль историю нашей встречи? Она давно знает каждое слово в ней.

— Я рассказал эту историю себе. Очень мне захотелось снова вспомнить, как всё было.

— Ты мой хороший, — сказала Кизилгуль и ласково поцеловала дряблую ладонь мужа.

Они остались сидеть вдвоём и просидели до самых звёзд. Просто сидели и молчали, потому что все важные слова они сказали друг другу давным-давно.