Красный день календаря

Тишина в палате была густой и вязкой, в целом атмосферка что где то рядом смерть. Эту атмосферу разрывал лишь тихий, механический звук аппарата ИВЛ, вбивавший жизнь в хрупкое тело на кровати. Я стоял у окна, наблюдая, как ноябрьский дождь размазывает огни Москвы в грязные, маслянистые разводы. Казалось, я всегда подсознательно знал, что всё кончится именно так. Примчался из-за скупых строчек в смс от дальней родственницы: «Мать твоя в больнице. Ей очень плохо. Приезжай». Написал брату тот проигнорировал. Тоже мне, маменькин любимчик. Хотя черт его знает, как у них там жизнь складывалась, может тоже чем то не угодил. По этому он как расправил крылья свалил, не могу винить этого засранца.

Иронично, но у её больничной постели оказался именно я. А зачем? Мы были чужими людьми, раздёленными пропастью из обид и молчания. Пару раз пересылал деньги по её требованию — не из великодушия, а чтобы просто отстала. Её особая «любовь» заключалась в том, чтобы тотально контролировать мою жизнь, при этом при всех ее признаниях, как она ненавидит меня. Из-за этого в итоге пришлось уехать в другую страну. Сменить номер, Дабы наконец то научиться дышать полной грудью.

Обернулся и взглянул на неё. Трудно было узнать. Лицо — сморщенное как печёное яблоко. Губы — бескровные ниточки. В этом иссохшем теле не осталось и следа от той женщины с стальным голосом и глазами, полными вечного недовольства. Та была великаном, домашним тираном. Та могла вломиться на работу и наговорить гадостей начальству про меня. Найти мою девушку и вылить на неё ушат грязи. А теперь, это была просто старая, умирающая женщина.

И я не чувствовал ровным счётом ничего. Ни любви, ни ненависти. Лишь оглушающую, звенящую пустоту в душе. Проделал тысячу километров, чтобы стоять здесь, и не знал, что сказать. Не было даже тени удовлетворения, хотя я когда-то бросал брату в сердцах: «Для меня день её смерти станет красным днём календаря».

Что ей сказать, если она очнётся? В голове крутились пустые штампы: «Держись», «Всё будет хорошо» — но это была ложь. Спросить «Как ты?» — смешно. С тем же успехом можно брякнуть: «Я здесь». Но это ничего не меняло. Пропасть между нами зияла теперь особенно непреодолимо. Поэтому слова поддержки, это просто лживая формальность.

Сел на стул у кровати. Взгляд упал на её руку — высохшую с проступающими синими венами. И вдруг с мучительной, обжигающей ясностью вспомнил эти руки — как раньше они были сильные, быстрые, способные и отшлепать, и швырнуть тарелку горячего супа прямо в мое лицо.

Мне было десять. Я влетел в квартиру, пылая от гордости. В дневнике сияла пятёрка за сложнейшую контрольную.

— Мама! Смотри!
Она стояла у плиты, не оборачиваясь.
— Убери. Видишь, я занята.
— Но это же пятёрка…
Она резко развернулась, глаза сверкнули холодным огнём.
— Не мешай! Если бы не ты, всё в моей жизни сложилось бы иначе!
Она сделала шаг ко мне, и её лицо исказилось гримасой ледяного презрения.
— Иногда мне кажется… что ты — ошибка моей молодости. Один сплошной промах. Зачем я только тебя рожала?

Тут из комнаты донёсся плач младшего брата. Её лицо мгновенно преобразилось. Она уже улыбнулась и тут же ушла, приговаривая

– Мой Сашенька, сыночек, что ты там плачешь? – Словно и не было только что её ледяного голоса. Словно я был пустым местом. На тот момент, не понимал что все мои потуги это пыль. Слишком сильно лицом похож на отца, и каждый раз во мне она видела его. По этому срывалась и вымещала всю злобу на загубленную молодость.

До ее второго брака все еще было терпимо хорошо. Это с годами непоняток и обид прибавилось. Как Сашенька появился, мой братишка. Спустя пять лет после того как батя нас кинул она встретила другого, родился братик. И я тут же стал ненужным прицепом.

Я вздрогнул, отрываясь от воспоминания. Горло сдавил тугой, комковой спазм. Смотрел на её лицо и ждал, что вот-вот прорвётся хоть что-то — крик, упрёк, слёзы. Но внутри была лишь выжженная пустыня. Её же слова и сделали меня таким. Они выкорчевали всё, что могло бы сейчас прорваться наружу.

Она умерла тихо, под утро. Аппарат ещё какое-то время монотонно шипел впустую, пока медсестра не вошла и не щёлкнула выключателем. Наступила наконец настоящая, бездонная тишина.

Через неделю меня разыскал нотариус. Интересно если бы я не задержался в Москве, он бы за мною в Японию рванул бы?

— Ваша мать оставила это для вас. Попросила передать лично в руки после её смерти.
Конверт был плотный, желтоватый. На нём её знакомым твёрдым почерком было выведено: «Моему сыну. Алексею».
Сердце странно и глухо ёкнуло и силы словно из ног ушли, снова появился этот страх. В детстве так же ноги дрожали, когда мать меня избивала. Дождавшись, когда нотариус уйдёт, я вышел на улицу, сел на лавочку в сквере и долго смотрел на конверт, боясь его вскрыть. Что она могла мне написать? Перечень претензий с того света? Наставления? Мелькнула мысль — сжечь и не ворошить свою душу. Но одно из моих главных плохих возможно качеств это любопытство. Надеялся на отборные ругательства — хоть будет понятно, почему при жизни она не решилась это сказать.

Сломав печать, вынул один-единственный лист.
Письмо было коротким.

Леша,
я знаю, что была ужасной матерью. Знаю, что ранила тебя много раз, и самое страшное — я помню ту ужасную фразу, которую сказала тебе когда-то. Ты, наверное, помнишь её до сих пор.
Ты никогда не был ошибкой. Ошибкой была я. Моя слабость. Моя неудавшаяся жизнь. Моя неспособность быть счастливой и сделать счастливым тебя. Ты был единственным светлым и правильным, что во мне было. И я видела это каждый день. И каждый день я ненавидела себя за то, что не могу к тебе этого донести. Гордость, обида на судьбу — всё это было сильнее меня.
Молюсь только об одном — чтобы эта записка нашла тебя и чтобы у тебя хватило сил простить меня. Не для моего покоя. Для твоего, и спасибо, что приехал.

Прости.
Твоя мама.

Я ещё долго сидел на лавочке, сжимая в пальцах тот самый листок. По щекам текли слёзы. Не слёзы горя или обиды. Это были слёзы облегчения от той чудовищной, давящей тяжести, что вдруг испарилась. Хотя текст был полным бредом, как говориться. Ее слова очень разнились с реальностью. Но все равно, почему то стало легче.

Ехал к умирающей матери, не зная, что сказать. А она, казалось, знала, что в последний путь её провожу именно я. Какая же ироничная штука — жизнь.

Поднёс ладонь к лицу, пахнущую бумагой и чернилами, и вдохнул глубоко. Впервые за много лет в груди не было пустоты. Теперь там была тихая, щемящая боль утраты. И гадкое чувство, момента. Вернее его упущенности, того самого мига. Когда она могла мне сказать все это в лицо своими словами. И услышать что я ее прощаю…

— Как жаль, мама, что ты не сказала мне этого при жизни, — прошептал я в холодный московский воздух. — Мы могли бы попробовать всё исправить.

Но было поздно. Теперь оставалось только помнить и попытаться научиться прощать.