Красный снег

То утро

В то утро Артур проснулся не от будильника.

Сначала в комнату вполз запах. Бензин — он здесь жил всегда, въелся в шторы, в одежду, в кожу. От него не спрятаться, не отмыться. Потом пришли звуки: мамин голос, срывающийся на визг, и отцовский — тяжелый, пьяный, чужой.

Артур открыл глаза и уставился в потолок. Трещина там была старая, знакомая — он изучил её за эти годы вдоль и поперёк. Сейчас, в утреннем полумраке, она напоминала карту железных дорог. Можно закрыть глаза и представить, что поезд увозит тебя далеко-далеко. Туда, где не кричат по утрам.

Ему двенадцать. И он уже устал.

Раньше было по-другому. Он помнил: отец брал его за руку, они шли через весь город в парк, и рука у отца была большая, тёплая, надёжная. А мама ждала их дома, и пахло не бензином — пирогами. Это было так давно, что иногда казалось — приснилось.

Артур зажмурился. Попытался удержать воспоминание, но оно рассыпалось, как старый снег в ладонях.

Крики за стеной стали громче. Стукнула дверца шкафа. Что-то упало.

Он сел на кровати. Пора было вставать. Пора было снова делать вид, что ничего не происходит.

В школе было утешение. Там можно было забыть про крики, про чулан, про отца, который вчера снова не пришел ночевать. Поэтому Артур собирался быстро и молча — привычка, выработанная годами. В свои двенадцать он умел всё: сам добирался до школы, разогревал обед, а по выходным помогал соседям чистить снег за мелочь. Взрослым почему-то это нравилось. Они называли его «серьёзным не по годам» и гладили по голове. Артур не понимал, почему это комплимент. Просто так было надо. Если не он, то кто?

Собравшись, он крикнул в прихожую: «Я ушёл!» — но в ответ была только тишина. Мать, наверное, стояла у плиты и смотрела в одну точку. Отец уже уполз в гараж. Они даже не заметили, что он уходит.

По дороге в школу Артур вспомнил, как однажды спросил у отца — от которого снова разило перегаром так, что в глазах щипало, — почему всё так стало.

Отец тогда странно посмотрел на него. Долго, мутно, будто сквозь воду. А потом взял за шкирку, как щенка, и запер в чулане.

На все выходные.

Мать иногда приносила еду, просовывала тарелку в щель и молча смотрела. С жалостью. Но дверь не открывала. Ни разу.

Артур боялся чулана до онемения. Там всегда был звук: тихое деревянное дыхание. Двери сами скрипели, сами открывались и закрывались, будто кто-то ходил внутри. Однажды, когда отец в очередной раз запер его, Артур сунул руку в темноту — и ему показалось, что кто-то холодный дотронулся до пальцев. Он закричал, но никто не пришёл.

Он был уверен — там живут призраки. Те самые, о которых бабушка рассказывала в детстве. Только бабушкины призраки были добрыми, домовыми, они помогали по хозяйству. А эти — ждали.

Артур тряхнул головой, отгоняя воспоминания. До школы оставалось два квартала. Он прибавил шаг.

Школа встретила его гулом голосов, хлопаньем дверей и привычным запахом — тёплая смесь столовой, раздевалки и школьного мела. Здесь пахло иначе, чем дома. Здесь не пахло бензином и страхом. Здесь можно было дышать полной грудью.

Артур на секунду зажмурился, впуская в себя этот запах, а потом нырнул в толпу.

— Эй, Арт! Ты чего как вареный? — Тимофей хлопнул его по плечу так, что искры из глаз.

Артур вздрогнул, но тут же взял себя в руки. Здесь, в школе, нельзя было думать о чулане. Здесь надо было быть нормальным. Таким же, как все.

— Да так, не выспался, — буркнул он и, чтобы сменить тему, с досадой бросил рюкзак на подоконник. — Ещё два урока математики... Не выдержу!

— Да, Васильевна сегодня особенно строга, — подхватил Тимур, доставая из кармана пожеванную наклейку от жвачки «Turbo» и разглядывая её на свет. — Опять контроша будет. Я прямо чувствую.

Саша стоял, прислонившись к стене, и мучил свой кассетный плеер — из наушников вместо музыки неслось только злое шипение. Он крутил колёсико настройки туда-сюда, но радио упрямо молчало.

— Да брось ты его, — махнул рукой Тимофей. — Сдохло твоё радио.

— Не сдохло, а настройка сбилась, — огрызнулся Саша, но плеер спрятал.

— Слышали новость? — Тимур понизил голос и оглянулся на дверь, где маячила завуч. — Мой отец вчера диск с дополнениями к «Героям 3» купил. Лицензионный, представляете? Там новые кампании, замки... Может, после школы ко мне?

— О, это идея! — Тимофей оживился так, что даже забыл про своего тамагочи, который пищал уже пятую минуту подряд. — Только мне сначала домой заскочить, ключи занести, а то предки меня прибьют. Они теперь без ключей — как без рук, сразу панику поднимают.

— А у тебя ещё «Денди» работает? — спросил Тимур у Саши. — Я бы в «Танчики» под пиццу порубился. Ностальгия.

— Какая «Денди»? — усмехнулся Артур. Ему нравилось чувствовать себя своим в этом разговоре, нравилось, что его голос тоже что-то значит. — Мы в «Квейк» по сети будем, если Саня комп настроит. Там графика — закачаешься.

— Настрою, — кивнул Саша. — Я вчера драйвера обновил.

— Значит, встречаемся после шестого, — подвёл итог Саша и быстро спрятал плеер под куртку — в коридоре показалась завуч, и её взгляд уже шарил по ученикам в поисках нарушителей.

Артур кивнул вместе со всеми, хотя внутри у него всё сжалось в тугой холодный комок.

Он уже придумал отговорку. Скажет, что заболел. Что бабушка приехала. Что угодно. Потому что пригласить их домой он не мог. Если они увидят отца, услышат мамин голос, поймут, как он живёт, какие у них стены и какие запахи... Они перестанут с ним общаться. Точно перестанут.

А школа — это единственное место, где у него ещё есть друзья.

Он не знал, что в эту самую минуту происходит дома.

На плите кипела кастрюля, из-под крышки валил пар. Вера, мать Артура, стояла у плиты в застиранном халате, накрутив на голову косынку, и резала лук. Нож стучал по доске слишком громко, слишком зло — будто она рубила не лук, а свою собственную жизнь.

Витя сидел на табурете, покачиваясь. От него разило дешёвым спиртом и холодом — он только что с улицы, из гаража, где они с «мужиками» что-то там «решали». Он пытался попасть вилкой в кусок хлеба, но хлеб упрямо уворачивался.

— Где деньги, Вить? — спросила Вера, не оборачиваясь. Голос дрожал — от усталости, от обиды, от того, что всё это уже было тысячу раз. — Ты обещал. Клялся, что сразу принесёшь домой.

Витя мотнул головой, с трудом ворочая языком:

— Ой, ну началось... Вера, не зуди. Я... я вложил. В дело. Мужики сказали, к пятнице вдвое вернём. Понимаешь ты своим бабьим умом? Мы подняться можем!

Вера резко обернулась, выключила газ — вода уже почти выкипела.

— «Подняться»? — голос её сорвался на визг. — Ты три года «поднимаешься»! У Артура в школе на завтраки три дня не сдано, я у соседки до получки перехватываю, мы мясо не видели месяц, а ты «в дело»?! Ты пропил их! Снова в том вонючем гараже всё оставил!

Витя ударил кулаком по столу — жалкая попытка изобразить авторитет.

— Цыц! Я хозяин в доме! Захотел — выпил! Имею право после смены расслабиться...

— Хозяин?! — Вера сделала шаг к нему, и в глазах её было столько ярости, что Витя даже отшатнулся. — Да ты мебель! Ты обуза! Я на трёх работах вкалываю, я эти несчастные рубли выгрызаю зубами, а ты их в глотку заливаешь! Ты хоть знаешь, что он в школу в дырявых ботинках пошёл? В 2000-м году люди в космос летают, а мой сын как оборванец, потому что отец — алкаш!

Витя вскочил — стул с грохотом упал. Он надвинулся на неё, тяжёлый, злой, чужой.

— Ты... ты на кого голос повышаешь? Ты совсем берега попутала?!

Она отступила. Уперлась спиной в холодильник. Дальше бежать было некуда.

Секунда. Две. Слышно только их тяжёлое дыхание, тиканье часов на стене да шум машин за окном — город жил своей жизнью, равнодушный к тому, что здесь сейчас разваливалась семья.

Вера посмотрела ему в глаза. Долго. Пусто.

— Уходи, — сказала она тихо, но в этой тишине было больше силы, чем в любом крике. — Пока он из школы не пришёл. Уходи.

Витя постоял, покачиваясь. Хотел что-то сказать, но только махнул рукой. Вышел в коридор, бормоча под нос:

— Дура... Совсем с ума сошла из-за своих тряпок... Психопатка...

Хлопнула дверь.

Вера осталась стоять у стола. Она прижала руки к лицу и попыталась сдержать слёзы, но они уже текли сами — солёные, горячие, бесконечные. Пар над кастрюлей рассеивался, оставляя после себя только пустоту и запах пригоревшего лука.

Она посмотрела на часы. Артур должен был вернуться через четыре часа.

Она не знала, что эти четыре часа станут последними в её прежней жизни.

За сотни километров от этого города, в старой квартире на Васильевском острове, было тихо.

Сумерки. 2000-й год. Здесь всё ещё экономили электричество, поэтому горела только одна лампочка под пожелтевшим абажуром. За окном — затянутая льдом Нева, редкие огни на набережной.

Нина Петровна, бабушка Артура, сидела за столом и бережно перекладывала фотографии. Они лежали в старой жестяной коробке из-под печенья — единственной коробке, которую она берегла больше двадцати лет. «Билеты», — называла она их.

— Посмотри, Боря, — сказала она мужу, поглаживая пальцем край снимка. — На этой карточке он так похож на тебя. Тот же лоб, та же складка между бровей. Глазки только грустные. Как он там, октябрь на дворе...

Дед, Борис Аркадьевич, сидел у окна и чистил картошку. Нож двигался медленно, методично — кожура падала на расстеленную газету длинными спиральками.

— Холодно там, Марин, — ответил он негромко. — И не только от погоды. Вчера я говорил с дочкой через переговорный пункт — еле пробилась, очередь была огромная. Голос дрожит. Говорит, Артур в школу на автобусе ездит один. Боится отца. Тот как заложит за воротник, так идёт права качать. В чулан его запирал уже.

Бабушка вздохнула, прижала фотографию к груди.

— Скучаю я по нему так, что сердце щемит. Ночью проснусь — и кажется, будто он в соседней комнате сопит, как маленький был. Помнишь, как мы его в зоопарк водили? Он тогда бегемота испугался, уткнулся тебе в коленку и стоял так полчаса... — Она замолчала, сглотнула. — А комната-то пустая, Боря. Только пыль да книги твои. Мы тут в Питере, в тепле, в просторе, а родная кровь там, в тесноте и вечном страхе живёт.

Дед отложил нож, вытер руки о газету.

— Хватит, мать. Решено. Я пенсию повышенную получил, плюс на заводе задолженность за июнь выплатили. Давай так: звони завтра Лене. Скажи — забираем внука. Не в гости, не на каникулы, а насовсем.

Бабушка подняла на него глаза — в них была и надежда, и тревога.

— Ой, Боря... А дочка как? Она же без него совсем там засохнет среди этих сугробов и пьянок.

— А Лена пусть сама думает, — твёрдо сказал дед. — Она мать, она взрослая. Но пацана спасать надо. Здесь у него — Эрмитаж под боком, Дворец пионеров, школы нормальные. Мы его по театрам водить будем, в Летний сад весной, на лодках кататься. Я его на шахматы запишу в клуб Чигорина. Помнишь, как он в пять лет меня обыгрывал? Нам здесь жизни осталось — всего ничего, так хоть в него всё вложим, что имеем.

Бабушка вытерла слезу краем платка.

— Я уже и место ему присмотрела. Твой стол в угол сдвинем, лампу поставим хорошую, с зелёным абажуром, как ты любишь. Будем с ним по Невскому гулять, пышки есть на Конюшенной, в кино ходить... Лишь бы согласился, Боря. Лишь бы мать отпустила.

— Отпустит, — дед подошёл, положил тяжёлую руку ей на плечо. Сурово, но с нежностью, как он умел только с ней. — Она мать, она лучшего ему хочет. А лучше Питера для него сейчас места нет. Готовь комнату, Маша. В конце недели поеду за ним. Сам привезу, в плацкарте, будем всю дорогу в дурака резаться, в поезде это самое лучшее дело.

Он помолчал, глядя в окно на тёмную Неву.

— Лишь бы только обнять его скорее.

В этот момент Артур уже сидел за партой. Ручка, тетрадь, линейка — всё готово к уроку. За окном кружился снег. Артур смотрел на него и не слышал, как прозвенел звонок.

— Саша, к доске, — голос Марьи Ивановны выдернул его из мыслей. — Покажи нам на карте Восточно-Европейскую равнину.»*

Саша медленно сполз с парты, на ходу запихивая в карман вкладыши от «Покемонов», которые они только что рассматривали с Тимуром.

— А можно по учебнику? — жалобно спросил Саша. — Я карту дома... это... не доучил.

— По учебнику каждый сможет, — отрезала учительница. — Ты мне пальцем покажи. И почему у тебя дневник на прошлой неделе не подписан? Опять «забыл» у бабушки в деревне?

Саша подошел к карте и замер, делая вид, что ищет.

— Нет, Марья Ивановна, честно! — голос у него был самый правдивый на свете. — У меня просто ручка кончилась. Гелевая, синяя. А обычные я не люблю, они мажут. Дневник поэтому и не подписан был — нечем было писать. Я маме говорил купить, а она забыла...

— Хватит зубы заговаривать, — вздохнула учительница. — Равнину показывай.

Саша зачем-то почесал затылок указкой, потом ткнул куда-то в район Якутии и уверенно сказал:

— Вот она. Большая такая.

В классе захихикали. Артур закрыл лицо рукой, чтобы не рассмеяться в голос.

— Садись, «два», — Марья Ивановна сняла очки и потерла переносицу. — Это Сибирь, Саша. Си-бирь. Завтра без родителей в школу не приходи. И передай папе, чтобы он наконец-то вклеил твоё фото в личное дело. Третий месяц прошу.

Саша побрел на место, бурча под нос:

— Опять предков в школу... Блин, а я только договорился с друзьями встретиться после уроков...

Артур проводил его взглядом и снова уставился в окно. За стеклом кружился снег. Ему вдруг показалось, что в этом снегу можно спрятаться. Уехать. Исчезнуть.

Прозвенел звонок, и класс ожил. Кто-то побежал в столовую, кто-то достал припасённые бутерброды. Артур остался сидеть, глядя в одну точку.

— Ты чего? — Тимофей плюхнулся рядом. — Математику не повторил? Степаныч сегодня злой, говорят, двойки в четверть ставит.

Артур пожал плечами:

— А что её повторять? Там всё равно дроби. Я их как-нибудь...

— Ну-ну, — Тимофей хлопнул его по плечу и убежал куда-то по своим делам.

А потом снова был звонок. И снова урок.

Артур сидел за партой и смотрел, как за окном падает снег. Трактор, который застрял утром, и стоял — маленький, беспомощный, заметённый почти по самую кабину. Артур почему-то думал о том, что этот трактор сейчас похож на него. Тоже застрял. Тоже никто не вытащит.

— Артур! — ладонь Ивана Степаныча громко шлёпнула по столу.

Артур вздрогнул. Перед глазами всё ещё стоял засыпанный снегом стадион — тот самый, где они гуляли с отцом когда-то давно. Смотря на него, он почувствовал тупую боль под рёбрами. Дом. Там ждут не ужин, не мама, а тишина и чулан.

— А? Что? — Артур быстро заморгал, стараясь сосредоточиться на зелёной доске.

— «Что-что»… Снегирей считаешь? — усмехнулся учитель, поправляя очки на переносице. — Я уже три минуты объясняю, как искать общий знаменатель, а ты в окно уставился, будто там мультики показывают.

— Да там… танк застрял — ляпнул Артур, и класс тут же зашумел. Все потянулись к окнам.

— Так, отставить танк! — рявкнул Степаныч, но сам мельком взглянул на улицу. — Трактор железный, он не замёрзнет. А вот ты, если контрольную завалишь, точно «заиндевеешь» у меня на дополнительных занятиях. Давай к доске.

Артур нехотя поднялся. Стул противно скрипнул по линолеуму. В классе пахло мокрой шерстью от развешанных на батарее варежек — пацаны на прошлой перемене успели закидать друг друга снежками.

— Бери мел, — учитель протянул ему крошащийся белый обрубок. — Вот тебе пример: две пятых плюс одна третья. Как складывать будем, если за окном сугробы, а в голове — каникулы?

Артур вздохнул, мазнул рукавом свитера по носу и начал чертить косые линии над дробями. На улице снова повалил густой снег, окончательно скрывая и трактор, и надежду на то, что уроки сегодня отменят.

Артур даже не подозревал, что этот день станет последним обычным днём в его жизни.

Спустя ещё пару уроков началась большая перемена где Артур с друзьями всегда встречались в столовой

Столовая гудела как растревоженный улей. Лязг подносов, гул голосов, запах разогретых котлет. Саша, Тимофей и Тимур сидели в самом углу, у окна, откуда было видно весь зал.

— Ну что? — Саша оглянулся и понизил голос. — Зовем?

Тимофей крутил в руках пластиковую вилку, ломая зубцы.

— А если он откажется? Он же правильный. Боится всего.

— Не откажется, — Тимур говорил тихо, но твердо. — Вы видели его сегодня? Он сам не свой. Опять, наверное, дома...

Саша кивнул:

— Я вчера мимо проходил. Слышал, как там орали. Думал, стекла лопнут.

— А мать его, — Тимофей понизил голос до шепота, — она с синяком ходила. Я видел. Замазывала, но видно.

— Короче, — Тимур стукнул кулаком по столу, но тихо, чтобы никто не обернулся. — Ему надо валить. К бабушке, в Питер. Мы же решили.

— А если спалят? — Тимофей покосился на дверь, где маячила завуч. — Нам тогда влетит.

— А если он там останется? — Тимур посмотрел на него в упор. — Если его отец однажды так приложит, что он вообще не встанет? Тогда что?

Тимофей отвернулся к окну. За стеклом падал снег.

— Ладно, — сказал он тихо. — Зовем.

В этот момент в столовую влетел Артур — раскрасневшийся, с мокрыми волосами. На перемене опять была снежная битва.

— Опаздываешь! — крикнул Саша, может, слишком громко — чтобы сбросить напряжение. — Мы уже все съели!

— эээй, — Артур упал на скамейку, вытирая лицо рукавом. — Не голодный.

— Слушай, Арт, — Тимур пододвинулся ближе. — Дело есть.

Артур насторожился. Тимур редко говорил таким тоном.

— Какое дело?

— Ты же хотел к своей бабушке в Питер? — Тимофей сказал это быстро, будто прыгнул в холодную воду.

Артур замер.

— Мы знаем, — добавил Саша тихо. — Про всё. Про чулан, про отца, про... ну, всё.

— Вы ничего не знаете, — Артур дернулся, хотел встать.

— Знаем, — Тимур перехватил его за рукав. — И не лезем. Но помочь хотим. Есть способ уехать. Бесплатно.

Артур смотрел на него. В глазах было все: страх, надежда, недоверие.

— На крыше, — сказал Тимур. — Мы уже катались пару раз. До следующего города, а там пересадка. И до Питера можно. Опасно, но... — он запнулся. — Но дома не опаснее, да?

Артур молчал. Долго. Потом спросил хрипло:

— Вы... вы правда думаете, что я справлюсь?

— А ты думаешь, мы бы звали, если б не были уверены? — усмехнулся Тимофей. — Ты вон какой самостоятельный. Сам снег чистишь, сам готовишь. Справишься.

— Дай мне подумать, — выдавил Артур. — Один урок.

— Один урок, — кивнул Тимур. — После шестого встречаемся у вокзала. Если решишься — приходи. Если нет — тоже приходи. Просто скажешь, и мы поймем.

Артур встал. Ему нужно было выйти на воздух.

— Я приду, — сказал он и почти выбежал из столовой.

Трое друзей смотрели ему вслед.

— Придет? — спросил Саша.

— Придет, — ответил Тимур. — Ему деваться некуда.

Артур добежал до класса, плюхнулся за парту и уставился в окно. Снег валил так, что школы напротив не было видно.

— ...после смерти Ивана Грозного в стране началась Смута, — голос Марии Ивановны плыл откуда-то издалека. — Лжедмитрий Первый пытался удержать власть, но народ чувствовал обман. Артур! Ты меня слышишь? Артур!

Артур вздрогнул, обернулся:

— А? Да, Мария Ивановна. Я слушаю. Про Лжедмитрия...

Учительница вздохнула, подошла к его парте.

— Ты не слушаешь, Артур. Ты уже пять минут гуляешь в сугробах на школьном дворе. Я рассказываю тебе про 1605 год, а ты смотришь на ворону за стеклом. О чем ты думаешь?

— Да он о танках думает! — крикнул Илья с задней парты.

Класс засмеялся. Мария Ивановна стрельнула взглядом в сторону Ильи, но промолчала — только покачала головой. Артур покраснел, но не обиделся. Илья всегда так — ляпнет, и ему весело.

— Да я просто... — Артур мотнул головой, отгоняя смущение. — Смотрю, как снег валит. Там ребята из «Б» класса лыжню топчут. Скоро ведь звонок, последний урок всё-таки.

— Звонок-то будет, — учительница присела на край соседней парты, — но знания в голове сами не появятся. Ты же контрольную по Рюриковичам завалил. Неужели тебе совсем не интересно, как наша страна выжила в такие тяжелые времена?

Артур оживился:

— Нет, интересно... Просто на улице сейчас как-то правильнее, что ли. Настоящая зима.

Мария Ивановна посмотрела на него — долго, внимательно. Потом уголки губ дрогнули.

— Эх, Артур... Пруд никуда не денется, и снег до марта пролежит. А вот если ты сейчас упустишь нить, то на следующем уроке будешь смотреть на меня, как на иностранку. Давай договоримся: еще десять минут твоего полного внимания, я досказываю про восстание Болотникова, и ты идешь покорять свои сугробы с чистой совестью.

Артур поправил воротник свитера, который вечно сползал, и кивнул:

— Ладно. Десять минут я продержусь. — Он помолчал и вдруг спросил: — А Болотников — он тоже за царя себя выдавал?

Мария Ивановна удивленно подняла брови:

— А вот это хороший вопрос! — она встала и направилась к доске. — Значит, не всё так безнадежно. Садись ровнее, записывай дату...

Спустя пару уроков учительница сдержала слово — отпустила всех.

Артур не спешил домой. Топтался у школы, ловил ртом снежинки, делал вид, что ничего не случилось. Но идти всё равно пришлось.

Дома была только мать. Сидела на кухне, пила остывший чай.

— Мам, а папа где?

— Уехал. В командировку.

Они поели молча. Тишина висела в воздухе, как перед грозой. Артур жевал и смотрел в окно, за которым уже темнело.

А потом вдруг вспомнил.

Парк. Лето. Отец сажает его на плечи, и мир такой большой, такой добрый. Мама смеётся, бежит рядом, кричит: «Осторожно, уронишь!» А отец смеётся в ответ: «Не уроню. Это же мой парень».

Артур зажмурился. Ложка выпала из рук.

— Я в комнату, — буркнул он и выскочил.

Там, закрыв дверь, он упал на кровать и зарылся лицом в подушку. Плечи тряслись. Слёзы текли сами — горячие, злые, бесконечные.

Он не знал, что за дверью стоит мать и гладит ладонью косяк. Тоже молча. Тоже плача.

После он встал с кровати. В комнате было темно, только уличный фонарь светил сквозь замерзшее стекло.

Он оделся быстро, как всегда. Старый отцовский свитер — колючий, но теплый. Болотные штаны, в которых зимой снег чистят. Ботинки, пуховик, шапка. Всё как обычно. Только сегодня это был не обычный день.

Он вырвал лист из тетради, нашел ручку — гелевую, синюю, как у Саши. Руки дрожали. Буквы получались кривые.

«мам прости я так больше не могу я уехал к бабушке ты не волнуйся я тебя очень сильно люблю артур»

Он перечитал. Хотел дописать «прости меня», но ручка перестала писать. Он тряхнул ее, попробовал — нет, кончилась. Бросил на стол. И так поймет.

Выскользнул в коридор. Из кухни доносился мамин голос — она говорила по телефону с тетей Ниной, жаловалась на жизнь. Артур замер у двери, прислушался. Если она сейчас выйдет — всё.

Не вышла.

Он тихо, стараясь не скрипеть, открыл дверь и вывалился в подъезд. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь дом.

На улице было темно. Фонари горели через один — город экономил электричество. Артур бежал, поскальзывался на льду, снова бежал. В горле пересохло, хотя он только что пил чай.

Вокзал был далеко. Ноги гудели. Но он бежал.

Они стояли у запасных путей, прячась за старым вагоном. Тимур курил — хотя никто из них не курил, просто держал сигарету, чтобы казаться старше.

— Пришел, — выдохнул Саша. По голосу было слышно, что он боялся: вдруг Артур не придет, вдруг всё сорвется.

Артур подбежал, согнулся, уперся руками в колени, пытаясь отдышаться.

— Ты чего так долго? — шепотом спросил Тимофей.

— Записку писал, — выдохнул Артур.

Тимур кивнул. Понимающе.

— Трос держи, — Тима протянул Артуру моток. — Вяжи намертво. И проверь, чтобы не отвязался.

Артур взял трос. Руки дрожали — от холода или от страха, он сам не понимал.

— А если я упаду?

— Не упадешь, — твердо сказал Тимур. — Мы же не первый раз.

— А если поезд тронется резко?

Тимофей отвернулся. Он не знал, что ответить.

— Не думай об этом, — сказал Саша. — Ты справишься. Ты же хотел к бабушке. Вот и едешь.

Они дождались, когда проводник зайдет в вагон, а машинист скроется в кабине. Платформа опустела.

— Давай, — шепнул Тимур.

Артур подошел к вагону, ухватился за поручень, подтянулся. Металл был ледяной, обжигал пальцы даже через перчатки. Он забрался на крышу — сердце колотилось где-то в горле.

Внизу, в темноте, стояли друзья. Три тени. Три человека, которые рисковали ради него.

Артур привязал трос к люку, дернул — вроде держится. Сел, обхватил колени руками. Ветер сразу пробрал до костей.

Вдалеке свистнул тепловоз.

«Скоро тронется», — подумал Артур. И вдруг понял, что обратной дороги нет.

Поезд дернулся и пополз. Сначала медленно, будто нехотя, потом быстрее, еще быстрее.

Артур вцепился в трос мертвой хваткой. Ветер ударил в лицо так, что перехватило дыхание. Снежная крошка секла щеки, забивалась в глаза, но закрыть их было нельзя — надо смотреть вперед, надо держаться.

Крыша под ним вибрировала, гул колес отдавался в каждой кости.

«Девяносто километров в час», — вспомнил он слова Тимура. Это быстро. Очень быстро. Если сейчас сорваться...

Он мотнул головой, отгоняя мысль.

Трос был намотан на руку, но Артур уже не помнил — когда. Просто держался. Пальцы заледенели, свело судорогой, но он держался.

Поезд пошел в гору, скорость выросла. Сто. Может, больше. Ветер выл, как раненый зверь.

Руки горели огнем. Мышцы дрожали от напряжения.

«Еще немного, — думал Артур. — Еще чуть-чуть. Потом отдохну».

Он не заметил, как трос соскользнул с люка. Не заметил, потому что уже не чувствовал рук — они были чужими, деревянными, мертвыми.

«Сейчас отпущу на секунду. Просто дам им отдохнуть. Трос же держит».

Он разжал пальцы.

И в ту же секунду понял: трос не держит. Он просто лежит на крыше. Мертвой змеей.

Артур хотел схватиться снова, но руки не слушались. Тело покатилось по обледеневшей крыше, сдирая кожу, ломая ногти, ища за что зацепиться — и не находя.

Край. Пустота. Удар.

Он даже не успел закричать.

Только вспышка — белая, яркая, как свет встречного поезда. И тишина.

— Слушай, Тим, у тебя часы не сбились? — Саша, поеживаясь от холода, с силой потер ладони в колючих шерстяных варежках. — Договорились ведь встретиться тут.

— Нет, не сбились, — ответил Тима, приподняв рукав пуховика и демонстрируя электронные часы «Montana». — Они идут точно. Артур просто немного тормозит.

— Вряд ли, — возразил Тимур, сплюнув в сугроб и поправив ушанку, завязки которой болтались у подбородка.

— Ну и где он? — Тима нервно переступил с ноги на ногу. — Я уже ног не чувствую. Если мать узнает, что я без подштанников вышел, мне точно конец.

— Да всё уже, — Саша оглянулся на здание вокзала, где за замерзшим стеклом тускло светилась лампочка кассы. — Народ с платформы ушёл, двери закрыли. Следующий поезд только в девять.

— Может, на домашний ему звякнуть? — предложил Тимур, кивнув в сторону синего таксофона на стене вокзала.

— Ага, щас. Жетон есть? — огрызнулся Тима. — У меня только на хлеб осталось. И вообще, у него батя трубку возьмёт, начнёт допрашивать: «Кто? Зачем? Почему?»

— Короче, валим, — Саша решительно повернулся спиной к путям. Голос у него был злой, но где-то внутри дрожал. — Тут ловить нечего. Артур... — он запнулся, — кидала он. Завтра в школе выцепим.

— Если не заболеем, — пробурчал Тимур, пряча нос в шарф, пахнущий сырой шерстью. — Погнали, может, на автобус успеем, а то пешком через мост я не выживу.

Они побрели прочь, сутулясь от резкого ветра. Тима уже о чем-то заспорил с Сашей, Тимур молчал, засунув руки в карманы.

Но перед тем как свернуть за угол, Тимур вдруг остановился. Обернулся.

Посмотрел на темные пути, на пустой перрон, на снег, который всё падал и падал.

— Тимур! — крикнул Саша издалека. — Иди давай, простудишься!

Он мотнул головой и пошел дальше.

А через минуту перрон опустел совсем. Только снег падал на рельсы, заметая следы, заметая надежду, заметая всё.

Сознание возвращалось медленно, толчками.

Сначала Артур услышал тишину. Такую густую, что в ней можно было утонуть. Потом почувствовал холод — он шел отовсюду: от земли, от воздуха, от собственного тела.

Он попытался открыть глаза. Веки не слушались — примерзли? Или просто слиплись от крови? Он провел рукой по лицу и нащупал липкое, теплое. Кровь. Еще не замерзла.

Значит, он здесь недавно.

Артур приподнялся на локтях и застонал. Голова взорвалась болью — такой острой, что перед глазами поплыли круги. Он зажмурился, переждал, открыл снова.

Над ним было небо. Черное, бесконечное, в мелких холодных звездах. Луна где-то пряталась, но света хватало, чтобы разглядеть рельсы, уходящие в темноту, и снег — грязный, перемешанный с угольной пылью.

Он лежал на путях.

Эта мысль пришла не сразу, а когда пришла — ударила под дых. Он на рельсах. Если сейчас пойдет поезд...

Артур рванулся, пытаясь встать, и закричал.

Ноги не слушались. Они были чужими, тяжелыми, мертвыми. Он дернул сильнее — и понял: они примерзли. К рельсе. Намертво.

— Нет... — прошептал он. — Нет, нет, нет...

Он замолотил кулаками по снегу, по шпалам, по собственным ногам — бесполезно. Пальцы на ногах он не чувствовал совсем. Их просто не было. Они остались там, на металле.

Артур посмотрел на рельсу и увидел темные куски, примерзшие к стали. Он отвернулся и его вырвало — желчью, потому что есть было нечего.

Сколько он так пролежал? Минуту? Час? Вечность?

Он думал о маме. Представлял, как она сидит на кухне, пьет остывший чай и не знает, что он здесь. Думал о бабушке, которая ждет его в Питере. О деде, который хотел везти его в плацкарте и играть в дурака.

Они не придут. Они не знают, где он.

А друзья? Тимур, Саша, Тимофей? Они, наверное, уже разошлись по домам. Решили, что он струсил. Или просто забыли.

Артур закрыл глаза. Стало почти спокойно. Можно просто лежать и смотреть в небо. Оно красивое. Звезды падают. Говорят, надо загадывать желание.

Он хотел загадать, чтобы мама была счастлива. Но сил не было.

А потом где-то далеко, очень далеко, он услышал гудок.

Поезд.

Артур открыл глаза. Гудок повторился — ближе.

Он дернулся, забился, закричал:

— Нет! Я здесь! Я не умру!

Он вцепился руками в шпалу, подтянул тело. Ноги не слушались, они были мертвым грузом, но он тянул, тянул, чувствуя, как рвется кожа, как мокрое мясо скользит по металлу.

Боль пришла не сразу. Сначала было просто горячо, потом жгуче, а потом — невыносимо. Он закричал и выплюнул в крик всю свою жизнь.

Рядом с рельсой валялась палка — обломок доски, грязный, в мазуте. Артур схватил ее, зажал в зубах и пополз.

Он не помнил, как полз. Только цвет — красный. Красный снег за ним, красные руки, красные шпалы.

Он дополз до дерева — старой, корявой березы у самой насыпи. Привалился спиной к стволу, подтянул ноги и посмотрел на них.

Пальцев не было. Вообще. Только кровавое месиво, которое уже начало замерзать.

Артур закрыл глаза. Сил не осталось совсем.

Где-то прогремел поезд. Пролетел мимо, даже не сбавив скорости. Артур открыл глаза и посмотрел ему вслед.

— Я жив, — сказал он вслух. Голос был чужой, хриплый, почти не слышный. — Я жив.

Он обхватил себя руками и начал ждать. Чего — он не знал. Может, чуда. Может, смерти. Может, просто утра.

А снег всё падал и падал, укрывая его, заметая следы, делая невидимым для всего мира.

Очнулся Артур от холода.

Он шел отовсюду — от земли, от воздуха, от того, кто стоял рядом. Артур открыл глаза и увидел парня. Молодой, лет двадцати, в легком пальто не по погоде. Волосы белые — не крашеные, а седые, будто от боли. Глаза — пустые. Смотрят сквозь.

На плече у парня сидел ворон. Черный, как уголь, с красными глазами. Смотрел на Артура в упор.

Артур попытался отползти, но тело не слушалось. Он лежал на снегу, и снег под ним был красный.

— Не дергайся, — сказал парень. Голос спокойный, даже скучающий. — Ты только что умер. Ну, почти.

Артур хотел спросить «кто ты», но губы не слушались. Из горла вырвался только хрип.

Парень наклонился, прикоснулся к его плечу. Холод прошел сквозь куртку, сквозь кожу, сквозь кости.

— Я смерть, — сказал он просто. — Работаю тут. Пятьдесят восемь лет уже.

Он усмехнулся, будто вспомнил что-то смешное.

— Пятьдесят восемь лет — для вас это жизнь. Для меня — миг. И каждый миг одно и то же. Люди кричат, плачут, молятся, торгуются. А потом — тишина. И я иду дальше.

Ворон на плече каркнул, переступил с лапы на лапу.

— Но иногда попадаются интересные экземпляры, — продолжила Смерть. — Те, кто не сдается. Ты, например. Отморозил ноги, оторвал пальцы, дополз до дерева — и все еще дышишь. Зачем?

Артур молчал. Он смотрел на ворона, на его красные глаза, и не мог отвести взгляд.

— Я спрашиваю: зачем? — повторила Смерть. — Вы, люди, живете как скот. Едите, спите, размножаетесь. Смысл? Ради чего вы цепляетесь за эту жалкую жизнь?

— Ради семьи, — выдохнул Артур. Голос был чужой, хриплый. — Ради друзей.

Смерть склонила голову, будто услышала забавную шутку.

— Друзья? — переспросила она. — Твои друзья уже ушли с вокзала. Мерзнут, матерятся, называют тебя кидалой. Они думают, что ты струсил и не пришел.

Артур дернулся, хотел закричать «неправда», но Смерть продолжала:

— А родители? Мать сидит на кухне, пьет чай и не знает, где ты. Отец в гараже, пьет водку и не знает, где он сам. Они не ищут тебя. Они даже не заметили, что ты ушел.

— Бабушка... — прошептал Артур. — Дед...

— О, это самое смешное, — усмехнулась Смерть. — Твои бабушка с дедом в Питере. Они уже купили билеты. Завтра должны были забрать тебя насовсем. Эрмитаж, шахматы, пышки на Конюшенной... — Она помолчала. — А ты, добираясь к ним, умер. Ирония, правда?

Артур закрыл глаза. Перед ними поплыли картинки: Саша, который крадет у бабушки сахар, и они жгут его на плите, делают леденцы. Тимофей, с которым они стреляли по бутылкам из рогатки. Тимур, который учил его играть в «Танчики» на «Денди». Мама, которая смеется, когда отец сажает Артура на плечи. Отец, который тогда, давно, был большим, теплым, надежным.

Он открыл глаза.

— Они найдут меня, — сказал он твердо. — Я верю.

Смерть посмотрела на него с любопытством.

— У тебя есть четыре дня, тринадцать минут и двадцать пять секунд, — сказала она. — Если они опоздают хоть на секунду, ты умрешь. И все равно веришь?

— Да.

— Тогда давай заключим пари, — Смерть протянула руку. Ладонь была белая, почти прозрачная. — Если тебя найдут вовремя, я верну тебе тело. Целиком. Пальцы отрастут, ноги заживут, голова перестанет болеть. Если нет — ты отправишься в ад. На двадцать шесть лет.

— А что там? — спросил Артур.

— Узнаешь, если проиграешь, — усмехнулась Смерть.

Артур посмотрел на ее руку. Потом на небо — черное, звездное, холодное. Потом на свои ноги — кровавое месиво вместо пальцев.

— Согласен, — сказал он и пожал ее руку.

Холод пронзил все тело разом. Артур закричал, захлебнулся кровью и провалился в темноту.

Смерть стояла над ним, смотрела.

— Интересный, — сказала она ворону. — Такие попадаются редко.

Ворон каркнул.

— Ладно, — Смерть поправила пальто. — Посмотрим, что из этого выйдет.

Она развернулась и пошла прочь, растворяясь в снежной мгле. Ворон взлетел и полетел следом.

А Артур остался лежать у дерева. Кровь на снегу уже начала замерзать.

— Вера, ну что?! — Витя ворвался в квартиру, от него валил пар, брови покрылись инеем. — Я обошёл стадион, заглянул в пивную к мужикам — никто его не видел!

— Витя, — Вера стояла в коридоре, прижимая к груди его домашнюю кофту, будто это могло его спасти. — Я позвонила в школу. Мне сказали — Артур сегодня вообще не приходил. Его нет с первого урока, Вить!

Витя замер у порога. Рука с ключами опустилась.

— Как не приходил? — голос сел. — На улице минус двадцать пять! Он же в школу ушёл, я сам проверял, чтобы он рейтузы надел...

— Не знаю... — Вера всхлипнула. — Завуч говорит, в журнале «н-ки» стоят. 2000-й год, Витя, на улице в пять вечера уже темень, фонари через один горят... Вдруг он на стройку пошёл? Или на реку, лёд проверять?

— На реку в такой мороз? — Витя судорожно зашарил по карманам, хотя ключи были в руке. — Так, всё. Я позвонил в милицию из автомата, сказали — ждите, наряд едет. Сейчас ориентировку дадут.

— Господи, — Вера прижала кофту к лицу. — Двенадцать лет, совсем глупый ещё... Витя, а если его силой увезли? Машин-то сколько развелось...

Витя молчал. Смотрел на неё, и в глазах у него был тот же страх.

— Не смей так думать! — крикнул он, но голос дрогнул. — Слышишь? Я сейчас возьму фонарь и пойду к теплотрассе. Когда приедет милиция, всё им расскажешь: синяя куртка, шапка с помпоном. Я его найду, Вера. Слышишь? Найду!

Он выскочил за дверь, даже не закрыв её.

Вера осталась одна в коридоре. За окном — темнота и снег. Она прижала кофту сына к груди и замерла, слушая, как уходит время.

Артур открыл глаза.

Он лежал на чем-то твердом. Холодном. Приподнялся на локтях и увидел, что вокруг — серая пустота. Ни неба, ни земли, ни горизонта. Только бесконечная мгла, в которой ничего не различить.

И стол.

Обычный деревянный стол, какие бывают на кухнях. За ним сидел парень с белыми волосами и пил чай. На его плече дремал ворон.

— Очнулся? — парень поднял глаза. — А я уже думал, ты навсегда.

Артур сел. Попытался вспомнить, что случилось. Лес. Рельсы. Кровь. Холод.

— Где я?

— Вне времени, — Смерть отхлебнула из кружки. — В том месте, где ждут.

— Чего ждут?

— Решения. — Она поставила кружку на стол. — Ты заключил пари. Помнишь?

Артур кивнул. Руки сами собой потянулись к ногам. Пальцы были на месте. Все.

— Не трогай, — сказала Смерть. — Это иллюзия. Твое тело осталось там, у дерева. А здесь — только душа.

Артур убрал руки. Посмотрел на кружку.

— А можно мне? — спросил он. — Пить хочется.

Смерть усмехнулась.

— Можно. Но вряд ли понравится.

Она подвинула кружку к нему. Артур заглянул внутрь. Жидкость была темно-красной, почти черной. Пахло железом.

— Что это?

— Кровь, — равнодушно сказала Смерть. — Шестнадцатилетней девственницы. У нас тут деликатесов немного.

Артур отодвинул кружку. Смерть пожала плечами и забрала ее обратно.

— Не хочешь — не пей. Я не настаиваю.

Она отхлебнула, и Артур заметил, что в глазах у нее нет ничего. Ни зла, ни добра, ни скуки — просто пустота.

— Зачем ты это пьешь? — спросил он.

— А зачем вы, люди, пьете чай? Привычка. Ритуал. Способ убить время. — Она помолчала. — Кстати, поздравляю. Тебя ищут.

Артур вздрогнул.

— Правда?

— Правда. Мать с отцом уже в милиции. Друзья ваши... ну, те двое, которые не ушли сразу, — они тоже там. Сидят, трясутся, боятся сознаться. — Смерть усмехнулась. — Забавно смотреть.

Артур улыбнулся. Впервые за долгое время.

— Я знал. Я знал, что они не бросят.

— Погоди радоваться, — оборвала Смерть. — У тебя есть время. Но время идет. И если они опоздают — ты отправишься в ад.

— Ад... — повторил Артур. — А какой он?

Смерть откинулась на спинку стула. Ворон на плече открыл один глаз, посмотрел на Артура и снова закрыл.

— Не такой, как вы думаете, — сказала она. — Нет котлов, нет чертей, нет огня. Ты просто снова и снова переживаешь свой самый страшный момент. Для тебя это будет — падение. Вечность лететь с крыши, чувствовать, как рвется кожа, как трещат кости, как гаснет сознание. А потом — снова. И снова. И ты даже не будешь знать, что это ад. Ты будешь думать, что это просто жизнь. Которая длится бесконечно.

Артур молчал. Смотрел на свои руки — целые, живые, здесь, в этом сером месте.

— А ты? — спросил он вдруг. — Ты помнишь, как умер?

Смерть замерла. Впервые за весь разговор в ее глазах что-то мелькнуло.

— Нет, — ответила она тихо. — Не помню. Только имя. Андрей. И год — 1942. А остальное... пустота.

— Это же ужасно, — сказал Артур. — Не помнить себя.

— Это работа, — Смерть пожала плечами, но жест вышел неестественным. — Я спрашиваю таких, как ты, чтобы понять. Зачем вы цепляетесь? Зачем боретесь? Ради чего?

— Ради этого, — Артур обвел рукой серую пустоту. — Чтобы не оказаться здесь навсегда.

Смерть посмотрела на него долго, внимательно. Потом кивнула.

— Хороший ответ. — Она встала. — Иди. Тебе пора возвращаться. И помни: время идет.

Артур хотел спросить еще что-то, но вдруг почувствовал, что его тянет назад, в темноту, в холод, в боль.

Последнее, что он увидел — ворон, который расправил крылья и каркнул.

А потом — тишина.

Эта история случилась со мной в ноябре сорок второго.

Я тогда ещё был человеком.

Ноябрь 1942 года. Окрестности Сталинграда.

Холод был такой, что звенело в ушах. Небо — свинцовое, тяжёлое, давило на руины так, что казалось, ещё немного — и рухнет.

Андрей бежал, прижимая к себе девочку. Лет пяти, не больше. Он нашёл её в подвале сгоревшего дома — одну, в слезах, в обгоревшем пальтишке. Немцы были рядом. Свои — неизвестно где. Надо было прятаться.

Он перебегал открытое пространство между двумя воронками, когда из темноты вышел человек.

В немецкой форме. С карабином.

Андрей узнал его сразу. Макс. Сосед. Друг детства. Вместе в футбол гоняли, вместе в армию уходили. Полгода назад его считали погибшим.

— Макс... — выдохнул Андрей.

Макс молчал. Смотрел на него пустыми глазами.

— Ты... ты чего? — Андрей попятился, прикрывая девочку собой. — Ты же наш...

— Прости, Андрюха, — сказал Макс. Голос был чужой, холодный. — По-другому никак.

Он выстрелил.

Пуля вошла в грудь. Андрей упал на спину, захлебываясь кровью. Последним усилием он толкнул девочку в сторону — туда, где зиял чёрный провал подвала.

— Беги, — прохрипел он. — Сиди тихо...

Она закричала. А потом — темнота.

Андрей очнулся на камне.

Холодном. Гладком. Он лежал на спине и смотрел вверх. Там, где должно было быть небо, клубились тяжёлые, золотистые облака. Ни звёзд, ни снега, ни войны. Только тишина.

Он сел. Вокруг была пустота. Бесконечная серая равнина, уходящая во все стороны.

— Где я? — спросил он вслух.

— Там, где кончаются дороги.

Голос шёл отовсюду сразу. Андрей обернулся и увидел фигуру. Она стояла в трёх шагах — высокая, в чёрном, с лицом, которого нельзя было разглядеть.

— Ты умер, Андрей, — сказала фигура. — Но мы не хотим, чтобы ты оставался здесь.

— Мы? — переспросил Андрей.

Фигура не ответила. Вместо этого она протянула руку. В ней была коса — длинная, острая, чёрная, как сама ночь.

— Возьми это, — сказала фигура. — И возвращайся. Ты знаешь, что делать.

Андрей смотрел на косу. Потом на свои руки. Они были целы. Ни крови, ни раны.

— А девочка? — спросил он. — Она жива?

— Это уже не твоё дело, — ответила фигура. — Теперь у тебя другая работа.

Андрей взял косу. Металл обжёг ладони холодом.

А потом он снова стоял на снегу. В руинах Сталинграда. Перед домом Макса.

Дальше он помнил плохо.

Только крики. Только кровь на стенах. Только лицо Макса, когда он понял, что сейчас умрёт.

Андрей не стал его убивать быстро.

Он заставил его смотреть. Заставил понять. А потом — сделал то, о чём не рассказывал никому. Ни одной живой душе.

После он ушёл. И шёл долго — через города, через страны, через годы. Пока не понял, что время для него остановилось.

Теперь он здесь. Собирает души. И каждую ночь видит во сне ту девочку, которую не успел спасти.

Саша стоял, вцепившись в перила, и смотрел туда, где в темноте исчез поезд. Руки тряслись так, что он не мог их унять.

— Его нигде нет! — голос срывался. — Мы уже полчаса стоим, он должен был вернуться дворами! Я знаю, он там остался!

— Замолчи, — Тимофей дёрнул его за рукав. — Может, он просто слез на следующей и на автобусе едет. Там снегу — по колено. Упал бы и даже не убился.

— Какая следующая?! — Саша вырвал руку. — Поезд на мосту разогнался, я видел! Шапка его мелькнула — и всё! Он упал, Тимур! Там внизу камни, лёд!

Тимур резко обернулся:

— Не ори. Услышит кто-нибудь.

— Да пусть слышат! — Саша уже не мог остановиться. — Я к Пал Сергеичу пойду! Или сразу в милицию! Мы должны сказать, что он пропал! Его искать надо, он там замёрзнет!

Тимофей шагнул к нему, загораживая дорогу:

— Ты никуда не пойдёшь. Если расскажешь — нам конец. Всем троим.

— Мне плевать! — Саша почти кричал. — Друг пропал, а вы...

— Послушай меня, — Тимур схватил его за куртку, притянул к себе. — Кто его подначивал? Кто «слабаком» называл, когда он не хотел лезть? Если ты сейчас настучишь — нас из школы выпрут. Родителей в ментовку затаскают. Хочешь, чтобы твоего отца с завода уволили?

Тимофей кивнул, подходя ближе:

— И вообще, Саня. Ты тоже там был. Стоял и смотрел. Скажешь учителю — мы скажем, что это ты всё придумал.

Саша замер.

— Вы чего... — голос упал до шепота. — Вы чего врёте? Я же просил его не лезть! Я говорил — скользко!

— А кто докажет? — Тимур говорил тихо, почти ласково. — Нас двое. Ты один. Сиди тихо. Завтра в школу придём, если Артура не будет — сделаем вид, что ничего не знаем. Расстались после уроков — и всё. Понял?

Саша молчал. Смотрел на свои руки. Они всё ещё тряслись.

— Но он же там... — выдохнул он. — В снегу...

— Может, он уже дома чай пьёт и над нами ржёт, — Тимофей попытался улыбнуться, но не смог. — А ты сейчас всех на уши поднимешь. Пошли. И рот на замок.

Тимур развернулся и пошёл первым. Тимофей тронул Сашу за плечо.

— Пошли, Сань. Остынь. Завтра всё само прояснится.

Саша сделал шаг. Потом ещё один. Уходя, он обернулся и посмотрел на тёмные пути.

Поезда не было. Только снег.

Тишина.

Артур сидел на снегу, прислонившись спиной к дереву. Он уже не чувствовал ног. Не чувствовал рук. Только боль — тупую, бесконечную, которая шла отовсюду.

Смерть стояла напротив. Ворон сидел у неё на плече, склонив голову набок, и смотрел на Артура красным глазом.

— Два дня, — сказала Смерть. — У тебя два дня и несколько секунд.

Артур молчал. Он даже не мог пошевелить губами — они потрескались, задубели, примерзли друг к другу.

— Интересно, — продолжила Смерть, — кто победит. Твоя вера или моя работа.

Она сделала шаг ближе. Присела на корточки, заглянула ему в глаза.

— Я могла бы тебе кое-что сказать. Про твоих друзей.

Артур моргнул. Это было всё, на что он был способен.

— Они ушли, — тихо сказала Смерть. — С вокзала. Даже не стали ждать. Решили, что ты струсил. Назвали кидалой.

Ворон на плече каркнул — резко, громко, и этот звук разорвал тишину.

Артур закрыл глаза. Он хотел не верить. Он изо всех сил старался не верить. Но где-то глубоко внутри, там, где ещё теплилась жизнь, что-то дрогнуло.

— Я чувствую, — прошептала Смерть, прижимая руку к его груди. — Твоё сердце. Оно бьётся всё тише. Тук... тук... тук...

Она отстукивала ритм пальцами по стволу дерева.

Тук. Пауза. Тук. Пауза. Тук.

— Скоро остановится, — сказала она буднично. — А потом ты узнаешь, что такое вечность.

Она наклонилась ещё ближе. Её дыхание пахло холодом.

— Время в аду течёт иначе, Артур. Один год там — тысяча лет здесь. Твои два дня покажутся тебе двумя тысячелетиями. Ты будешь сидеть в этом лесу, смотреть на этот снег, слушать этот стук — и ждать. Ждать вечно.

Артур попытался что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. Кровь потекла по подбородку, застывая на лету.

— Молчи, — Смерть приложила палец к его губам. Палец был ледяной. — Не трать силы. Они тебе понадобятся.

Она встала, отряхнула пальто.

— Я приду за тобой ровно через два дня. Если, конечно, ты не умрёшь раньше.

Ворон взлетел с её плеча, сделал круг над деревом и скрылся в темноте. Смерть постояла ещё минуту, глядя на Артура, а потом растворилась в снежной мгле.

Артур остался один.

Он попытался пошевелить пальцами. Пальцев не было. Он попытался открыть глаза пошире — веки слипались. Он чувствовал, как кожа на лице стягивается, трескается, слезает кусками. Как ноги превращаются в ледышки. Как внутри что-то разрывается.

Тук.

Сердце.

Тук.

Он закрыл глаза.

Тук.

Снег падал на его лицо и не таял.

Тимур не спал.

Он лежал на кровати, смотрел в потолок и слушал, как за стеной тикают часы. Каждый удар отдавался в висках.

«Кидала».

Он сам это сказал. А если Артур и правда там? Если он лежит сейчас в снегу, замерзает, а они ушли?

Тимур сел. В комнате было темно, только уличный фонарь светил сквозь занавеску. Он посмотрел на часы — половина третьего.

Решился вдруг, рывком. Оделся, натянул ботинки, выскользнул в коридор. Мать спала. Отец храпел за стеной.

Через минуту он уже бежал по заснеженной улице в сторону вокзала.

Фонари не горели — город экономил электричество. Только луна, холодная, равнодушная, освещала дорогу.

Он бежал, пока не кончилось дыхание. Остановился у путей, согнулся, упёрся руками в колени.

— Артур! — крикнул он в темноту. — Артур!

Тишина. Только ветер свистел в проводах.

Он пошёл вдоль путей, вглядываясь в сугробы, в кусты, под мост. Никого.

— Артур!

Снова тишина.

Он простоял на перроне до рассвета. Продрог до костей, но не уходил. Всё ждал, что из темноты появится фигура, знакомая, в синей куртке, и скажет: «Ну чё, замёрз?»

Никто не появился.

Утром, когда начали ходить поезда, он побрёл домой. В школе он узнает, что Артура нет. И что Саша уже всё рассказал.

Но эту ночь он запомнит навсегда.

Ночь. Пути.

Дрезина неслась по рельсам, высекая искры.

Лейтенант Петров вцепился в поручень и вглядывался в темноту. Фонарь на кабине вырывал из ночи только рельсы, шпалы и бесконечный снег. Всё остальное тонуло в черноте.

— Быстрее можно? — крикнул он, не оборачиваясь.

— И так на пределе! — отозвался машинист. — Лёд! Слетим — не соберут!

Петров выругался сквозь зубы. Рядом стоял врач — молодой парень в очках, с саквояжем в руках. Он был бледен и молчал.

— Сколько ему? — спросил врач вдруг.

— Двенадцать, — ответил Петров.

Врач сглотнул. Больше не спрашивал.

Они ехали уже сорок минут. Пути тянулись бесконечно, снег летел в лицо, забивался за шиворот. Петров потерял чувство времени. Только считал про себя: километр, второй, третий...

— Там мост! — крикнул машинист. — За ним поворот! Если он упал, то где-то здесь!

Петров вскинул фонарь, направил луч в темноту. Рельсы, шпалы, кусты у насыпи. Никого.

— Сбавляй! — приказал он.

Дрезина замедлила ход, заскрежетала по рельсам. Теперь они ползли почти шагом.

— Смотри! — врач ткнул пальцем.

Петров повёл фонарём. На снегу, у самой насыпи, что-то темнело.

— Стоп! Стоп! — закричал он.

Дрезина дёрнулась и встала. Петров спрыгнул первым, провалился в сугроб по колено, побежал, спотыкаясь, к тёмному пятну.

Это была шапка.

Синяя, с помпоном. На снегу.

Петров поднял её, повертел в руках. Помпон был красный, в крови.

— Здесь! — крикнул он врачу. — Он был здесь!

Врач подбежал, схватил шапку, осмотрел.

— Кровь ещё не замёрзла, — сказал он. — Он недалеко.

— Куда он мог пойти? — Петров озирался. Кругом — только снег, кусты, деревья у насыпи.

— Раны, — врач говорил быстро. — Если он ранен, он должен был искать укрытие. Дерево. Яму. Что-то, где можно спрятаться от ветра.

Петров поднял фонарь, осветил насыпь. Следы. Еле заметные, уже запорошенные снегом, но были. Кровавые пятна, уходящие в сторону леса.

— Там! — крикнул он и побежал.

Он бежал по следам, проваливаясь в снег, падая, поднимаясь. Врач отставал, но тоже бежал.

Следы вели к старой берёзе.

Петров увидел его сразу.

Маленькая фигурка в синей куртке сидела под деревом, прислонившись спиной к стволу. Голова была опущена, руки лежали на снегу.

— Артур! — закричал Петров.

Фигурка не шевелилась.

Петров подбежал, упал на колени рядом. Схватил за плечи — холодные, твёрдые. Повернул к себе лицо.

Лицо было белое, в кровоподтёках, с запёкшейся кровью на губах. Глаза закрыты.

— Дышит? — врач налетел сзади, оттолкнул Петрова, припал ухом к груди.

Секунда. Две. Три.

— Есть! — выдохнул врач. — Пульс слабый, но есть!

Он рванул саквояж, достал шприц, ампулу.

— Свети! — крикнул он Петрову.

Петров направил фонарь. Руки тряслись.

Врач сделал укол, начал растирать Артуру грудь, щёки, руки.

— Артур! — он хлопал его по щекам. — Артур, открой глаза! Слышишь?! Ты жив! Мы приехали! Открой глаза!

Веки дрогнули. Медленно, очень медленно, глаза открылись.

Артур смотрел на них. Не понимал. Не узнавал.

— Ты жив, — повторил врач. — Понял? Ты жив. Мы тебя заберём. Всё будет хорошо.

Артур моргнул. Губы шевельнулись, но звука не было.

— Что? — Петров наклонился ближе. — Что ты хочешь сказать?

Артур смотрел куда-то в сторону. Петров повернул фонарь.

На снегу, рядом с деревом, лежали оторванные пальцы. Пять штук. Замёрзшие, чёрные.

Петрова вырвало.

— Надо нести, — врач уже поднимал Артура на руки. — Быстро! В больницу! Он не протянет здесь!

Петров вытер рот рукавом, подхватил Артура за ноги. Они понесли его к дрезине, спотыкаясь, падая, но не останавливаясь.

Артур висел у них на руках, как тряпичная кукла. Глаза были открыты, но он уже ничего не видел.

Только снег. Бесконечный снег, падающий на лицо.

И где-то далеко — стук колёс.

На дрезине

Врач делал искусственное дыхание. Петров стоял на коленях и сжимал холодные руки мальчика.

— Дыши! — кричал врач. — Дыши, пацан! Ты же хотел жить! Ты боролся! Дыши!

Артур не дышал.

Врач разорвал на нём куртку, приложил фонендоскоп к груди. Слушал. Долго. Очень долго.

Петров смотрел на его лицо.

Врач поднял глаза.

— Есть, — сказал он тихо. — Снова забилось.

Петров выдохнул. Только сейчас понял, что всё это время не дышал сам.

— Гони! — заорал он машинисту. — Гони, мать твою! Он жив!

Дрезина рванула вперёд, высекая искры из рельсов.

А на том месте, под берёзой, остались лежать только пять маленьких чёрных пальцев и синяя шапка с красным помпоном.

Снег падал и падал, заметая следы, заметая кровь, заметая всё.

Сознание возвращалось медленно.

Сначала — свет. Белый, тёплый, сквозь веки. Потом — запах. Лекарств, чистых простыней, чего-то больничного.

Артур открыл глаза.

Потолок. Белый, чистый, без трещин. Стены — тоже белые. За окном — солнце, яркое, весеннее, хотя только что была зима.

Он приподнялся на локтях и посмотрел на свои руки. Целые. Пальцы на месте.

Ноги. Он откинул одеяло — ноги были целы. Все пальцы на месте. Ни крови, ни ран, ни боли.

— Я жив, — прошептал он. — Я жив...

Слёзы потекли сами. Он не стеснялся их, не вытирал. Просто сидел и плакал от счастья.

В окно постучали.

Артур поднял голову. На подоконнике сидел ворон. Чёрный, с красными глазами. Он посмотрел на Артура, каркнул — резко, громко — и улетел.

Артур проводил его взглядом. Странно. Откуда здесь ворон?

В дверь постучали.

— Можно? — голос мягкий, добрый.

— Да, — ответил Артур.

Дверь открылась.

На пороге стояло чудовище.

Оно было в белом халате, с человеческим лицом, но Артур сразу понял: это не человек. Глаза — пустые, чёрные. Улыбка — слишком широкая, слишком ровная. Руки — длинные, с неестественно длинными пальцами.

— Здравствуй, Артур, — сказало чудовище голосом врача. — Как ты себя чувствуешь?

Артур закричал.

Он вскочил с кровати, бросился на чудовище, вытолкнул его в коридор, захлопнул дверь. Прижался спиной к косяку, тяжело дыша.

А когда открыл глаза — комната изменилась.

В углу стояли родители. Мать и отец. Они кричали друг на друга, как раньше, как всегда. Те же слова, те же интонации, та же ненависть.

— Это ты во всём виноват! — кричала мать.

— Сама виновата, дура! — орал отец.

Артур зажал уши, но голоса не уходили.

А потом появился дед.

С ружьём.

— Внучок, — сказал он ласково. — Иди к дедушке.

Артур не хотел идти. Ноги сами понесли его.

Дед улыбнулся, развёл руки для объятий. Артур шагнул к нему — и дед открыл рот.

Широко. Очень широко. Так широко, что это невозможно.

Изо рта выползла бабушка. Маленькая, сморщенная, с белыми глазами. Она вцепилась Артуру в горло и закричала прямо в лицо:

— Это из-за тебя! Из-за тебя они мертвы! Ты убил их! Ты!

Артур хотел закричать, но голоса не было. Хотел вырваться — но руки не слушались.

А потом всё исчезло.

Только тишина. Только тьма. Только стук колёс где-то далеко.

Эпилог

Ворон летел над бесконечной серой равниной.

Он летел быстро, разрезая воздух чёрными крыльями, и каркал — тревожно, громко, будто звал кого-то.

Внизу проплывали тени. Души. Миллионы душ. Они бродили по пустоте, не понимая, где они, не помня, кто они.

Ворон нырнул вниз, в ущелье, и через мгновение вылетел с другой стороны — уже не птицей, а юношей. Прекрасным, с красными волосами и чёрными крыльями за спиной.

Он приземлился на каменный уступ, где его ждала Смерть.

— Ну? — спросил юноша.

— Шесть, — ответила Смерть. Голос был усталый, безразличный. — Родители Артура. Вера покончила с собой — не выдержала. Витя упал с моста. Дед застрелил бабушку, а потом себя. Саша, друг, — таблетки. Не справился с виной.

Юноша улыбнулся. Улыбка была красивая, но холодная.

— Прекрасно, — сказал он. — Ты хорошо поработал.

— Мне было скучно, — ответила Смерть.

Юноша рассмеялся.

— Тебе всегда скучно. Но ты делаешь своё дело. Продолжай.

— А мальчик? — спросила Смерть. — Артур? Он выиграл пари. Его нашли вовремя.

— Знаю, — кивнул юноша. — Он здесь.

— Где?

Юноша указал вниз.

Смерть посмотрела.

Там, в серой пустоте, сидел мальчик в синей куртке. Он смотрел на свои руки — целые, живые — и не понимал, где он. Рядом с ним стояла берёза. Та самая, у которой он ждал спасения.

— Он не знает, — сказала Смерть.

— Никто не знает, — ответил юноша. — В этом и есть ад.

Он расправил крылья и взмыл вверх, растворившись в сером небе.

Смерть постояла ещё минуту, глядя на мальчика. Потом развернулась и пошла прочь.

А Артур сидел под берёзой, смотрел на свои руки и ждал. Чего — он не знал.

Может, маму. Может, поезд. Может, просто утра.

Снег всё падал и падал.