Красота в резервации

Сцена 1.

— Зачем ты заставляешь их делать эту красоту? — спросил один, глядя вниз сквозь облака. — Ведь их срок закончился. Они уйдут, и придут другие. Новые люди, новые боги, новые города. Всё повторится.

Второй не ответил сразу. Он смотрел туда, где на склоне хребта Тавр, на высоте почти полутора километров, кипела работа.

Сотни рабочих обтёсывали камень. Тысячи рук врезались в скалу, превращая её в колонны, в арки, в лица. Солнце отражалось от белого мрамора, и город казался вырезанным из облаков.

— Это Сагалассос, — наконец сказал второй. — Через пятьсот лет здесь будет землетрясение. Потом ещё одно. Вода уйдёт, начнутся болезни, люди разбегутся . А камни останутся.

— И?

— И через две тысячи лет придут другие. Будут смотреть на эти камни и гадать, кто мы были. Зачем мы строили так красиво.

Первый усмехнулся:

— Ты думаешь, они догадаются?

— Нет, — второй покачал головой. — Но они почувствуют.

Вдалеке по пыльной дороге медленно двигались волы. Они тащили огромные повозки, на которых лежали статуи — боги, герои, императоры. Ещё не ожившие, ещё без имён, но уже прекрасные.

— Красота не для тех, кто строит, — тихо сказал второй. — Красота для тех, кто придёт потом.

Сцена 2.

Они собрались там, где сходятся все миры. В пространстве между временем и вечностью.

Боги майя сидели на каменных тронах, украшенных перьями кетцаля. Кинич-Ахау, Повелитель солнечного лика, щурился даже здесь, в тени . Ицамна, прародитель богов и людей, перебирал чётки из нефрита. Чак, бог дождя с длинным носом-хоботом, барабанил пальцами по подлокотнику — внизу начинали собираться тучи .

Рядом расположились египтяне. Птах, покровитель ремесленников, молча разглядывал свои руки — руки, научившие людей обрабатывать камень . Исида поправляла покрывало, поглядывая на противоположный край зала. Там, среди облаков и драконов, сидели китайские боги. Шоу-шэнь, бог долголетия, держал в руке персик бессмертия . Лэй-гун, бог грома, вертел в пальцах молоток, но бить пока не спешил .

Ближе к центру расположились римляне и греки — давно перемешавшиеся, как и их люди на Земле. Юпитер с орлом у ног, Марс в боевых доспехах, Нептун с трезубцем, который он то и дело втыкал в пол, отчего где-то на планете начинали бить новые ключи.

Говорили все сразу, но слушали почему-то одного.

— Я не понимаю, — гремел Марс, чей римский профиль был так похож на профиль первого римского царя Ромула . — Зачем мы учили их ковать красивое оружие? Мечи с узорами, щиты с чеканкой, доспехи, которые хочется рассматривать, а не носить? Они могли бы делать просто острые железяки. Но они делали искусство.

— Потому что война — это тоже искусство, — отозвался Арес, его греческий двойник. Они редко соглашались, но здесь, среди чужих богов, держались вместе .

— А тело? — продолжил Марс. — Зачем мы создали культ красивого тела? Мускулы, пропорции, гармония? Они могли бы быть просто сильными. Но мы вложили в них идею, что сила должна быть красивой.

Нептун поднял трезубец:

— Фонтаны. Водопады. Заводи с идеальной гладью. Я дал им воду — простую, мокрую, полезную. А они превратили её в архитектуру. В зеркала, отражающие дворцы. В каскады, поющим ручьём спускающиеся по мрамору.

— Ты же сам этого хотел, — усмехнулся Посейдон, его вечный спутник и соперник. — Ты сам учил их, что вода должна быть прекрасной, иначе она просто утоляет жажду .

В разговор вступила Афродита. Её голос был тише, но все замолчали:

— А любовь? Я могла бы просто соединять тела. Продолжение рода, инстинкт, химия. Но я вложила в них красоту. Стихи, которые они пишут друг другу. Серенады под окнами. Подарки, которые хранят всю жизнь. Зачем, если можно просто... размножаться?

Кинич-Ахау, бог солнца майя, прищурился ярче:

— Мы учили их строить пирамиды по звёздам. Не просто груды камней — храмы, где свет падает ровно в день равноденствия. Они могли бы молиться где угодно. Но мы дали им геометрию, музыку сфер, календарь, вписанный в камень.

Птах молча кивнул. Он помнил каждую стену, которую люди возвели его именем .

Ицамна подвёл итог:

— Мы все дали им одно. Не знания. Не силу. Не власть. Мы дали им потребность в красоте. Потому что красота — это единственное, что остаётся, когда боги уходят.

Сцена 3.

Они сидели у края пространства и смотрели на планету.

Она вращалась медленно, как всегда. Голубая, зелёная, живая. Но что-то изменилось.

— Мы оставили им столько красоты, — тихо сказала Исида. — В древних городах. В храмах. В статуях, которые мы помогали ваять. Чтобы они поняли: красота спасёт мир.

— Почему же сейчас?.. — начала Афродита и замолчала.

Они смотрели на города. Серые коробки, составленные друг на друга. Одинаковые районы, одинаковые улицы, одинаковые лица за одинаковыми окнами.

— В мире столько цветов, — вздохнул Кинич-Ахау. — А их города — серые.

— Зато удобно, — горько усмехнулся Марс. — Дешево. Быстро. Практично. Войну они тоже сделали практичной — дроны, кнопки, ни крови, ни грязи. Красота им больше не нужна.

— Нужна, — возразил Птах. — Но они её заперли.

Он показал вниз, на Москву. Там, глубоко под землёй, сияли станции метро — дворцы для простых людей. Мрамор, мозаика, витражи. «Маяковская» с её потолочными мозаиками, признанная одной из самых красивых станций мира . «Площадь революции» с бронзовыми скульптурами, к которым прикасаются на удачу .

— Они прячут красоту под землю, — сказал Птах. — В метро, в бункеры, в музеи. Чтобы сверху было серо и функционально, а внизу — как в раю.

Афродита всмотрелась в Париж. Там, в Булонском лесу, сияло стеклянное чудо — Fondation Louis Vuitton, похожий на гигантский парусник . А рядом — серые спальные районы.

— Красота стала аттракционом, — прошептала она. — Местом, куда ходят по воскресеньям. Как в зоопарк.

— В музее красиво, — кивнул Ицамна. — В метро красиво. В храме красиво. А дома — коробка. На работе — коробка. В жизни — сплошной бетон.

Нептун заглянул в Италию, в Помпеи, где фрески две тысячи лет пролежали под пеплом — и вышли на свет такими же яркими, как в день, когда их написали.

— Они ищут красоту в прошлом, — сказал он. — Раскапывают наши города, ахают, снимают видео. Но сами строят... это.

Он показал на новые кварталы — везде, во всех странах. Одинаковые башни, одинаковые фасады, одинаковое отсутствие души.

Марс вдруг встал:

— Они заперли красоту в резервации. Красота должна быть в жизни, а не в музее! Не в метро под землёй. Не в древних развалинах, куда водят туристов. А в домах, где они живут. В улицах, по которым ходят. В скамейках, на которых сидят влюблённые.

— Ты прав, — тихо сказала Афродита. — Они сделали красоту исключением. А нормой сделали серость.

Долго молчали.

— Может, мы ошиблись? — спросил наконец Арес. — Может, не надо было давать им выбор? Сделать так, чтобы без красоты было невозможно жить? Чтобы бетонные коробки рассыпались, а каменные дворцы стояли вечно?

— Нельзя заставить полюбить, — покачал головой Птах. — Можно только показать. А они увидят или нет — их выбор.

Внизу, в Париже, в Лувре, стояла Венера Милосская. Тысячи людей проходили мимо неё каждый день. Кто-то останавливался, смотрел, замирал. Кто-то фотографировал и шёл дальше.

— Она всё ещё ждёт, — сказала Афродита, глядя на своё мраморное воплощение. — Две тысячи лет ждёт, что однажды они выйдут из музея и увидят такую же красоту в обычном дворе, в обычном городе, в обычной жизни.

— Дождётся? — спросил Кинич-Ахау.

Никто не ответил.

Планета вращалась. Где-то в Анатолии, на склоне хребта Тавр, стояли развалины Сагалассоса. Камни помнили руки, которые их обтёсывали. Статуи помнили богов, которым их посвятили. И тишина помнила слова, сказанные две тысячи лет назад:

«Красота не для тех, кто строит. Красота для тех, кто придёт потом».

Они пришли. Смотрят. Но видят ли?