Крассный

1

"По старой улочке пробежался солнечный луч. Маленький, игривый, он быстро растворился в блеске окон, окрашивая верхушки четырехэтажек с облезлой штукатуркой.

По обычаю, я сидел за небольшим столиком, попивая горячий кофе. "Два шота эспрессо, мистер" – так говорил высоченный и худой, лысый и усатый бариста, напоминающий старого болезненного кота – "берите же его, пока горячий. Сегодня я туда не плевал, не переживайте об этом!" – он всегда пошло шутил. И не вари он самый крепкий кофе в округе, я бы не сидел здесь каждое утро.

Свежая булка пыхтела румяными краями, испуская дух, но я не решался зажевать ее. Терпкий кофе царапал глотку, и чтобы не сойти с ума, я пил его медленно, запивая такими же глотками холодной воды. Хотелось как можно скорее увидеть ее: причину, по которой я вообще посещал старый район последние две недели, минуя широкие улицы и крутые подъемы, новые дома и модные местечки.

И я с самого начала понимал: мне не хватит смелости или наглости сказать ей что-нибудь, и даже просто подойти. Вынужденный смотреть, я сидел и ждал ее в положенный час. За соседним столиком затянули сигарету, пуская кольца дыма. На мостовую ритмично закапали первые капли маленькой тучи, как назло, прилепленной к небу именно над старой кофейней с лысым баристой. "Будь моя воля -- хрипел он -- я бы тучу подальше закрепил. Над мостом. Там нет укрытий, там все точно промокнут"...

Она вышла из потемок угла, миновала длинную арку, быстрыми шагами бежала на каблуках под козырьками магазинчиков. Как всегда. Мир замирал, дух втягивался в пятки, и ноги становились неподъемными. Серое пальто, старое, но ухоженное. Красный берет, и такие же красные губы, на худом угловатом лице. Глаза, большие и серые, напоминающие талый снег. И не знай я ее – не заметил бы в толпе. Она совершенно точно умела скрываться среди прочих, совсем ничем не выделяясь. В этом районе у каждой второй такое серое пальто, вышитое черными нитками. А в городе -- у каждой третьей такие береты и алые губы. Уж про серое худое лицо, бывшее у половины страны, я и вовсе молчу. Но что-то было не то. И я уже две недели не могу понять что именно... "

2

"В то утро, помню, я не хотел просыпаться. Мне наконец выделили выходной, никуда идти было не нужно, а на улице – как мне казалось – было тепло. Стояла поздняя осень, деревья опали. Листы вальсировали вдоль дороги, заполненной машинами. Мне нравилась удобность моего жилого района – но не его суета. Слишком шумно, слишком быстро, слишком много слишком.

Неспешно натянул свой черный свитер, поправил серые брюки запачканные на гачах, накинул пальтишко и вышел. Тогда и понял, что солнце сегодня врет. И его свет ни капельки не греет...

Заглянул в пекарню. Народу уже было мало, булки остыли, старая тетка – большая и с опухшими ногами – сидела за прилавком читая журнал "Веревочка".

– Доброе утро, Ж.

– Здравствуй, тебе как обычно?

-- Нет, не хочу сегодня мак. А что самое горячее?

– Всё...

Она недовольно оторвалась от чтения, привстала и охнула. Пришлось вглядываться. Впрочем, я знал, что ничего кроме булочки с маком тут не возьму. Я вообще ничего нового не любил, потому, муча ее из чистого любопытства – "А это вкусно? – или – "А вот эта точно свежая? Край у нее какой-то вялый" – взял привычные мне булочки. Она упаковала их в сверток, а после положила в бумажный пакет. Я расплатился, оставив ей пару монет на чай, и вышел на улицу.

Быстро спрятался от ветра среди домов, шел дворами. Скоро новомодные многоэтажки сменились старыми четырехэтажками, асфальт – мостовой. Юрко пролетел по мосту, заглядываюсь на воду, и отправился к кофейне. "Поздно ты, мистер" – прошипел бариста вместо приветствия. – "Как обычно? Два шота эспрессо и стакан воды из под крана?". Я недолго думая, располагаясь за любимым столиком на веранде и кутаясь в плед, добавил "Да, а еще, пожалуйста не забудьте туда плюнуть. Так кофе крепче."

Сегодня веранда была пустой. Только в самой кофейне группа молодых ребят впечатляли таких же молодых девочек. Все они были чертовски бедны – и потому светились от счастья. Молодые и красивые, щупленькие и серые, их щеки пылали алым. Как и булка пылала румянами.

"Вот, держите. Плюнул дважды – в каждый шотт по отдельности".

Я пил, наслаждаясь утром. Вообще, я не видел ее уже две или три недели, но не переставал ходить сюда. Во-первых, привык к кофе старика – в современных модных местечках такого не варили. Во-вторых, боялся, что если перестану ходить сюда – внутри что-то умрет. Я не показывал окружающим, и в целом, меня даже отпустило. Но первые три дня я не находил себе места, и даже не мог сидеть. Ноги так и просились в пляс, или в догонку, словно я знал куда идти. Но стоило встать и пойти – кружилась голова"

3

"Тем же вечером я решил прогуляться в старом районе. Мне незачем было там оставаться, но хотелось тишины и спокойствия, царивших среди тусклых фонарей и редких людей, идущих домой после тяжелой работы.

Очень скоро – думал я – все здесь снесут. Или выкупят, изменят, построят. Старые бары и кофейни заменят на современные. Вместо бариста -- поставят девочек с цветными волосами у кофеавтомата, делающих, между нами, паршивое варево. Вместо парочки пекарен – живых и дешевых – кондитерские с привозными пирожными и тортами, которые страшно есть. А широкие улицы между дворами забьют парковочными местами. Индустриализация и урбанистка пока не коснулись этих мест, потому они казались мне наиболее теплыми, хотя было холодно. Очень.

Я озяб, дрожал и губы посинели. Увидел это в отражении стеклянной двери кофейни. Бариста натирал прилавок, полки, потом принялся за чашки. На меня он, словно, и не обращал внимание. А когда заметил, удивленно натянул усы.

– И что ты, мистер, сюда приперся? Половина восьмого, я закрываюсь в семь.

– Дверь была открыта, я и зашел. Уйти?

– Вообще, лучше бы ты ушел. Неприятный ты, мистер. Но... если сидится, сиди. А я пока пойду, переоденусь.

Так и ушел. Я едва ли понимал, какие отношения были у меня с этим усатым человеком. Он всегда позволял приходить к нему, отказывался от любых чаевых, плату принимал только наличкой и почти всегда требовал без сдачи. Впервые наткнувшись на это место я даже поссорился с ним и обещал никогда сюда не возвращаться…

Он вышел спустя пару минут, выключил свет и проводил меня до развилки. Пожал мне руку и молча ушел в темноту улицы. Кажется, жил через пару тройку домов.

Из постояльцев у него были я, две тучные тетки из того же дома что и кофейня, и старый седой сантехник, по утрам испускающий кольца дыма. Но, нередко сюда захаживали лицейские девицы и парни из училища. Шутили, смеялись, флиртовали.

Я должен был идти прямо – к мосту. Но ноги сами завернули в арку. Вскрикнул, когда заметил женскую фигуру в темноте. Откуда она здесь? Я не видел ее уже три недели, и встретил – сейчас? Разбитый, с сопливым носом?

– Чего вы? – спросили из темноты таким мягким голосом, что я сразу понял: нет, это была не она. Дух покинул мое бренное тело, ноги задрожали, а я открыл рот. Видимо дух выходил вместе с паром.

– Вы меня напугали, простите.

– Прощаю. А чего вам надо в нашем дворе? Право, я вас не знаю.

– Я заблудился.

– Да? Вам показать дорогу? Скажите, куда вам надо.

– Нет, спасибо, я сам справлюсь.

Она вышла из арки, одетая в похожий плащ, только зеленый, и в такой же зеленый берет. Ростом была ниже, телом крепче, лицом мягче. В общем, совсем не она. Я хотел ее одернуть, не знает ли она девушку живущую здесь, но час был поздний, я уставший и голодный. Пришлось идти домой, перед тем, заглянув в минимаркет за мостом.

Всю ночь я крутился в постели, сон не нападал, а вот усталость давила. Завтра нужно было идти на работу, выходной кончался, живот неприятно отяжелел после пары ужасных бутербродов, проглоченных крупными кусками. На веранде забегали капельки, начался дождь, гремящий в окна. Впрочем, закрывать двери веранды я не хотел, пуская приятный убаюкивающий холодок."

4

“Когда началась работа, я три недели не появлялся в старом районе. Вставал слишком рано, сразу бежал в издательство, писал и редактировал, а потом снова писал и снова редактировал. Времени почти не оставалось, даже на сон. Зато по окончанию трех недель получил премию в багряном конверте.

Мой начальник – толстый, седой и краснощекий – похвалил меня перед всеми. Вообще, я был его любимчиком. Выпускник столичного вуза, выбравший в качестве места работы не модный журнал, а издательство при государственном финансировании. Но деньги мне платили достойные, работу я хорошо знал и легко с ней справлялся. Смущал, разве что, коллектив – толпа старых девиц, ближе к сорока, пухлых и неровных. И нервных. Они вечно были недовольны всем: работой, мной, домом, мужьями, детьми, и даже друг дружкой. Потому я старался прийти до них, а уходил сильно позже – не хотелось пересекаться в общих местах. Для меня они стали дневными призраками, ворчащами строго в отведенное время, с восьми до семи, шесть дней в неделю. Но я работал по семь дней. Мне нравилось работать в выходной – менялось всё.
Во-первых, сторож. Вместо хриплого и здорового охранника выходил маленький горбатый старичок, угощающий меня кофейным пироженым. Во-вторых, не было теток, которые успевали до обеда выпивать и съедать все, что я себе покупал. И главное, не признавались и не брали мне ничего взамен.
А главное – была нужная для работы тишина. Я мог отложить всё, открыть окно впуская ветер, и работать пока не стемнеет. Потом брел домой, ужиная в забегаловках по дороге.

Теперь же мне нарочно захотелось отдохнуть. Конверт был пухлый, мягкий. Купюры приятно шелестели. Решил забежать в банк, закинуть на счет, но нарочно оставил себе пару тройку купюр в кошельке. “А вдруг?”. После того раза заходить в старый район совсем не хотелось. Я делал всё, чтобы не оказаться там. Встречался со старыми приятелями, появлялся в модных местах, или работал из дому.
После банка решил прогуляться. День был неожиданно теплым, даже мягким, от реки – гулял я по набережной – тянулся приятный холодок. Сам не заметил как оказался на старом мосту, а после – как перешел его. Улочки, развилка, широкая улица. С веранды кофейни убрали столы, теперь улица стала еще шире. Зайдя туда раздался неприятный голос одной из теток, живших в этом доме.

Они поздоровались, я с ними. Вышел бариста. “Мне как обычно”. Он кивнул и начал варить. Когда кофе был готов, попросил вынести стул, взять плед и сесть на улице. Нехотя, но он даже помог мне вынести столик, а после вышел сам, укутанный в старый черный плащ.
– Давно тебя, мистер, не было. Где пропадал?
– Работал.
– А чего, раньше работа не мешала?
– Раньше не мешала. А теперь – мешает. – Буркнул я, мол, “старик, куда ты лезешь?”
– Ясно. Ну ты давай, не сиди тут долго. Погода все ближе к нулю, простудишься. А там и до пневмонии недалеко, а от нее многие гибнут.
– Не в наше время.
– И в наше тоже.

Он вернулся в помещении кофейни, а после вынес мне эклер на блюдечке. “За счет заведения, и за плевки в твою чашку”, и скрылся обратно в желтом свечении. Холодный воздух щекотал щеки, сидеть, как оказалось, холоднее чем идти. Особенно в длинной тени дома…

Пил горячий кофе, и не отказался от эклера. Он оказался не очень сладким, а вместо простой шоколадной начинки, кажется, было месиво из какао. Впрочем, я не любил сладкое и мне пришлось в пору.
“Хорошо – думал я – что ее нет. Да и меня отпустило”. Я ухмыльнулся, вспоминая первую встречу. Она зашла к нам в издательство, тихо, но настойчиво, прошла в кабинет начальника и долго ругалась с ним. А потом вышла, разгоряченная и небывало красная, сказала “Да как так можно!?”, топнула сломав каблук, бросила его в урну и ушла. На одном каблуке…”

5

Когда тетки с вздохами и оканьем ушли, я перебрался во внутрь. Передал блюдечко и чашку, помог занести столик. Бариста что-то читал, кажется стихи, в старом переплете. Удивило, что книга имела иностранное название. Бариста иногда вздрагивал, а потом ходил из угла в угол. До меня ему не было дела.
Я уселся в угол, достал тетрадку, и принялся записывать всё что было.

Когда кончил – с ужасом начал перечитывать текст. Выходило, что я сталкер, озабоченный девушкой. Я ведь адрес ее узнал в издательстве, специально, чтобы найти. И даже номер ее узнал, и записал, и почту взял. И ничего, ни разу, за все время ей не сказал. Узнала ли она меня? Может быть. Но место – кофейня – были недалеко от моего дома, и недалеко от места работы, поэтому я мог позволить себе быть здесь. Но только здесь, ни шага дальше.
В течение трех недель я наблюдал ее, потом – три недели не видел. Начал зарисовывать серым карандашом улочку, арку, баристу. Но рисовать я не умел – выходили каракули.

Дверца открылась, в желтый свет затянулись несколько серых фигур. Мне было так интересно рисовать, что я даже не оценил их взглядом. Они поприветствовали баристу, и начали что-то активно обсуждать. Долгое время я не вмешивался – а зачем? – но когда рисунок в очередной раз не удался, поднял глаза в окно. Посмотреть, что именно я делаю не так?

В следующий миг я сорвался. Прямо рывком, почти опрокинув стол, сорвался с места и выбежал на улицу. Было около шести, часть канцеляров возвращалось домой, и среди них шел красный берет. Ничего кроме красного берета – только он, как луч света. Единственный яркий цвет.

Красный, словно бы, впитал в себя весь свет и сам теперь излучал его. Я ускорился, не понимая зачем, и даже тетрадку бросил открытой, на столе.

Но, когда догнал, оказалось что это была не она. Я заметил это в двадцати шагах, кажется и она меня заметила: вздрогнула, отпрыгнула в сторону и ускорила шаг.

Выбежал быстро, даже не взял свое пальто. Сюда бежал быстро и не заметил, как замерз.

Те двое сидели в кофейне. Обе девушки, примерно похожей фигуры. Одна в желтом свитере, другая в белом, с красными снежинками. “Обычно наоборот” – пробормотал я – войдя в кофейню.
– Ну ты и дурной, мистер. Зря я тебе сегодня в кофе не плюнул.
– Опять ты о своем, да? Просто… померещилось.

Та, что была в белом свитере, замерла. Вернулся в кофейню.

– Вот скажи мне, чего ты такой буйный и нервный?
– Слушай, есть сигареты? – Вообще, обычно я что-то отвечал баристе, и не очень любил курить. Но сейчас внутри было так пусто, холодно и мерзко, словно все закрутилось, смешалось, связалось, а потом весь этот кулек сжали так сильно, что я не мог выдержать этого чувства.

Он вынул из кармана пачку, протянул сквозь прилавок. Я подошел, когда сравнялся, увидел лица. Одно пухленькое, круглое, с желтоватыми пятнами на носу.
Другое вытянутое, бледное. С глазами цвета талого снега и красными губами.

Взяв сигарету, я от злости и тоски, не сразу понял кого увидел. Пока курил, понял, что не смогу подойти. И ничего сказать тоже не смогу, и эта выходка, она словно нарочно ставила точку во всем что могло быть, и между тем я понимал – не смогу, никак и никогда, у меня не выйдет, не получится, ее забыть. Я затягивал уже бычок когда они с подругой вышли. И стремительно миновали меня.

– Знаете. – Она обернулась, глядя на меня. – Я часто вас вижу.
– Здравствуйте… – процедил я сквозь зубы. Она вышла и вынесла мой плащ, пока ее подруга оставалась внутри.
– Наденьте, холодно сегодня.
– Спасибо.

Она посмотрела на меня. Внимательно, словно изучая черты лица. А когда вышла ее подруга, развернулась. И прежде, чем уйти, добавила:
– Не ходите, пожалуйста, больше за мной по пятам. Пишите вы – красиво, рисуете не очень. Но мне нечем вам ответить, и нечего вам сказать. Мне, если честно, даже было страшно, когда вы пристально рассматривали меня. До свидания!