Край Галактики. Реверс II

Я разрезал чёрную, гулкую пустоту глайдером и ловил её вкус, холодный металл на языке, когда в минуту крайнего напряжения прикусываешь губу до крови, испытывая странную, болезненную радость. Это было чувство полного освобождения. Астероиды, эти немые свидетели вечности, шли навстречу редкими, уродливыми глыбами, и я уклонялся от них лениво, с огромным запасом, словно сам космос, сжалившись над человеческой букашкой, дал мне время привыкнуть и поверить в сладкую ложь — я здесь хозяин, я властелин этой бездны.

Камни вращались медленно, величаво, как мельничные жернова, перемалывающие время и пространство. На их шершавых, изрытых боках тянулись глубокие прожилки, сколы, безобразные, обожжённые пятна, оставленные миллионами лет скитаний, и я, благодаря обострённому восприятию, успевал видеть каждую мелочь, каждую трещину. Это было похоже на то, как пролистываешь чужую, полную страданий жизнь в мельчайших деталях, не испытывая при этом жалости, а лишь отстранённое любопытство.

Между глыбами оставались широкие, зияющие окна, и в этих провалах звёзды стояли совершенно неподвижно. Они светили только для меня.

Мне до дрожи нравилось, что я здесь абсолютно один. Нравилось, что вокруг нет давящих стен барака, нет спертого воздуха, липких, оценивающих взглядов, которые постоянно проверяют, как ты держишь лицо, не сломался ли, можно ли тебя купить или продать. Здесь не перед кем было играть роль. Можно было просто держать управление спокойно, и спокойствие это не было напускной маской, какую искусственники вынужденны носить в Академии Имперской Колониальной Администрации. Оно шло изнутри, из того удивительного факта, что глайдер слушался меня так, как собственная рука, когда ты, повинуясь мгновенному желанию, протягиваешь её и берёшь предмет со стола.

Я почти не шевелил пальцами. В этом не было нужды. Нейроинтерфейс, интегрированный в мой в мой мозг при рождении этого тела, подхватывал намерение ещё там, в тёмных глубинах подсознания, где оно только рождалось, где оно было ещё не мыслью, а лишь смутным образом, и мгновенно переводил его в движение машины.

Как такое возможно? Всё было и сложно, и просто одновременно. Всем искусственникам внедряли при рождении особое устройство — «нейрошунт». Что-то вроде вживлённого кибернетического импланта, предназначенного для адаптации нервной системы живого разумного к работе с нейротехнологиями.

Нейрошунт служил промежуточным адаптером между мозгом и внешними устройтсвами оборудованными неролинками. Вот и получалось, что при сопряжении неролинка и вживлённого мне нейрошунта я могу управлять техникой буквально силой мысли.

Только успевал подумать о правом уходе — и корпус мягко, послушно уходил вправо. Я смещал внимание вниз, в чёрную яму под брюхом корабля, — и глайдер проваливался под каменную тушу, проходя по идеальной дуге, которая выглядела слишком чисто, слишком профессионально для новичка, каким меня считали. Новичком я был только в использовании этой нейронной мумба-юмбы, а пилотский стаж у меня был будь здоров!

Я усмехнулся, и эта усмешка, злая и счастливая, была настоящей. В новой жизни, за такую усмешку, полную превосходства, немедленно прилетает чужая зависть, жадность, звериное желание укусить, унизить, поставить на место. Здесь кусаться было некому. Камни были равнодушны, а пустота — безмолвна, и я позволил себе радоваться открыто, не пряча оскала.

Скорость держалась умеренная, почти прогулочная. Я ещё раз проверил линию движения, дал глайдеру чуть больше свободы, отпустив вожжи, и сразу почувствовал всем существом, как пространство меняется. Космос остался всё тем же — ледяным и бесконечным, но риск стал ближе и дышал в затылок. Камни уже не просто висели декорациями, а начали требовать решения, мгновенного выбора, и этот выбор становится частью моего дыхания, частью сердечного ритма. Я прибавил скорость ещё.

Сначала совсем немного, осторожно, чтобы увидеть реакцию машины. Глайдер потянулся вперёд охотно, с хищной готовностью, будто сам давно, с тоской в механическом нутре, ждал этой команды. Дистанции между объектами начали сокращаться, и редкое поле превратилось в сложный, живой рисунок, где каждый штрих движется, меняется, угрожает. Я перестал любоваться фактурой камня, его древней красотой, и начал работать траекторией. Теперь существовала только геометрия пути. Я прибавил ещё.

Камни пошли чаще, гуще. Между крупными, солидными глыбами появился мелкий, подлый мусор — осколки, каменная крошка, бесформенные обломки, которые не держат форму, зато прекрасно могут прошить мой кораблик от носа до кормы на такой скорости. С ними не договоришься, их не обманешь. Их нельзя уважить почтительным расстоянием. Их приходится считывать интуитивно, ловить их рваный ритм, пропускать мимо бронированного стекла на минимальном, волосяном зазоре, чувствуя холодок где-то под ложечкой.

И вот здесь, на грани фола, пришёл первый настоящий, пьянящий кайф от стремительного полёта.

Глайдер перестал быть машиной, а стал продолжением моих оголенных нервов. Я чувствовал корпус спиной, позвоночником, так, как чувствуют собственные рёбра после долгой, изматывающей драки — больно и отчётливо. Я чувствовал его крыло боковым зрением, как чувствуют собственную ладонь, хотя ладонь не поднята. Я чувствовал, как нейроинтерфейс, накладывает поверх моего внимания тонкую, светящуюся сетку подсказок, и эти подсказки не мешали, не раздражали — они делали меня точнее, совершеннее, чем был создан неизвестными генными архитекторами.

Я вошёл в узкий, как игольное ушко, просвет между двумя астероидами и вышел из него чисто, не задев и пылинки. Потом ещё раз. Потом ещё. С каждым удачным проходом радость внутри становилась гуще, плотнее, и вместе с радостью со дна души поднималась злость — живая, горячая, приятная, как тепло в груди после глотка спирта. Злость на то, что в АИКА меня учили ходить строем, смотреть в затылок, быть частью серой массы, а здесь, в вышине, я мог идти курсом, который выбирал себе сам.

Скорость росла дальше. Я уже не считал, ощущая только темп, который становился всё плотнее, сжимая время, и плотность поля, которая начинала давить на сознание физической тяжестью. Камни начали идти сплошным коридором, выстраиваясь в стены.

Окна между ними сузились до щелей. Прямой, безопасный путь исчез, растворившись в хаосе лабиринта из каменного крошева. Теперь траектория строилась как непрерывная цепочка решений, где каждое звено было вопросом жизни и смерти, и каждое решение требовало следующего, ещё более быстрого. Я уходил вправо, резко, до перегрузки, потому что слева шёл, вращаясь, острый обломок, и сразу, без паузы, уходил вниз, потому что справа открылся спасительный просвет, и тут же поднимался, взмывал вверх, потому что впереди вырастала глухая каменная стена. Я двигался как по шаткой, горящей лестнице, где ступени появляются под ногой лишь на долю секунды, и если ты задержишься, если усомнишься хоть на миг — ступени не станет, и ты полетишь в пропасть.

Нейроинтерфейс усиливал обратную связь, заливая мозг ощущениями.

Он подмешал в тело лёгкую, свинцовую тяжесть, когда перегрузка поднималась к красной черте. Он дал фантомный холод в затылке, когда я проходил слишком близко от смерти. Он отправил в предплечья тонкую, зудящую вибрацию, когда корпус резал поток каменной крошки, будто я сам раздвигал камни руками. Это всё было сделано так искусно, так аккуратно, что я начал считать эти навязанные ощущения своими собственными, родными.

Мне стало ещё лучше. Восторг захлестнул меня.

Потому что именно так работает власть скорости — как самый сильный наркотик. Она обещает абсолютный контроль и даёт попробовать его на вкус — острый, металлический вкус могущества. Она заставляет поверить, что ты держишь мир за Фаберже, хотя на самом деле это мир держит тебя, готовый раздавить в любую секунду.

Я прибавил ещё. Наперекор здравому смыслу.

Звёзды, прежде неподвижные, потянулись тонкими, смазанными линиями по краю зрения, превращаясь в светящиеся струны. Камни перестали быть отдельными предметами, они слились в единые массы, в потоки тени и света. Я уже не ловил их глазами по отдельности — человеческий глаз на такое не способен, а чувствовал их сенсорами машины, и всем своим существом. Ловил ритм поля, как ловят ритм разъяренной толпы, когда нужно пройти сквозь неё, не получив удара и не зацепив никого плечом.

Я ощутил, что улыбаюсь шире, и кожа на лице натянулась.

Это было безумно опасно, и именно поэтому было так невыносимо приятно. Радость здесь шла рука об руку с гибелью, рядом с последней границей, а близость этой границы делала радость настоящей, острой, не поддельной. Я слишком хорошо помнил жизнь в АИКА — тухлую и размеренную, где радость выдают жалкими порциями, как пайку пищевых таблеток и воды. Здесь я был босым и нагим перед вечностью, и наконец перестал экономить и сдерживать себя.

Глайдер нырнул под крупный астероид, похожий на череп великана, прошёл по дуге, едва не касаясь поверхности, вышел на просвет и сразу, рывком, ушёл влево, потому что в просвете уже стоял следующий камень, поджидая жертву. Я сделал это быстро, чисто, филигранно, и внутри щёлкнуло то самое чувство, которое я узнавал с восторгом. Чувство, когда мозг успевает сработать раньше неповоротливого тела. Когда решение рождается и уже выполнено в тот же миг. Когда ты управляешь не руками, не мышцами и даже не осознанной мыслью, а тем глубоким, тёмным слоем инстинкта, который обычно молчит в цивилизованном человеке.

Я прибавил ещё. Почему? Мне необходимо было знать предел. Свой и машины, которой я управляю. Поле стало плотным, как стена дождя.

Теперь астероиды шли так, что между ними оставались лишь жалки щели, узкие лазы. Щели быстрые, схлопывающиеся. Я входил в них, как нож в масло, и меня поднимало, несло на гребне собственной предельной концентрации. Я перестал думать о том, что будет дальше, через секунду. «Дальше» больше не существовало. Это «дальше» стало моим следующим манёвром. Оно превратилось в следующую щель. Дальше было тем, что я успею — или не успею. И пока я успевал.

Раз за разом, обманывая смерть, и от этого внутри поднимался дикий восторг, который хотелось выдохнуть вслух, прокричать в пустоту. Но я не выдыхал, сдерживая дыхание, потому что ровное дыхание влияет на линию полета. Держал челюсть мягкой, расслабленной, потому что сжатая от страха она делает движения резкими и истеричными. Плечи были свободны, потому что свобода плеч даёт мозгу необходимое пространство для манёвра.

Скорость росла дальше, накручиваясь спиралью, и вместе со скоростью в душе росло странное, тревожное и в то же время величественное чувство — подозрение.

Я знал, прекрасно знал по опыту, что у любой, даже самой жесткой тренировки есть потолок. У любой системы, написанной людьми, есть ограничитель, «защита от дурака». У любого обучения есть точка невозврата, где тебя принудительно выкидывают в реальность, обрывают сеанс, потому что дальше начинается риск выгорания синапсов. Я ждал этот ограничитель. Ждал его так же спокойно и уверенно. Он должен был появиться. Красная вспышка, надпись, сирена. Принудительное отключение должно было срезать этот безумный темп. Когда поднимусь выше дозволенного лимита безопасности сценарий остановят.

Но остановки не последовало. Тишина...

Я прибавил ещё, уже с вызовом, с яростью, и поле астероидов ответило мне не остановкой, не спасительным «стоп», а лишь новым усложнением. Камней стало больше. Они пошли плотным каменным дождём, сплошным потоком, и этот дождь не оставлял места даже для микроскопической ошибки. Я увидел, как коридор впереди превращается в сжатую, смертоносную трубу, где любая, самая малая задержка мысли неминуемо превратилась бы в столкновение и распад.

И всё равно это меня не остановило. Система молчала. В молчании этом мне открылась страшная правда. Кто-то тестировал меня на всю катушку. И этому «кому-то» не нужен был обычный пилот. Им не нужен был человек, знающий меру и работающий по правилам. Им нужен был тот, кто способен заглянуть в бездну, расстегнуть ширинку, помочиться туда и не моргнуть. Тот, кто пройдёт там, где пройти невозможно. Ограничитель отключен, потому что пределом был только я сам. И это было самое страшное и самое восхитительное открытие на сегодня.

То, что начиналось как радость и злой восторг, вдруг перебродило во мне и превратилось в жадность — неутолимую, лихорадочную жажду скорости. Я захотел ещё, я захотел большего, до дрожи в руках, до боли в висках. Скорость уничтожала всё лишнее и наносное. Испарялись опостылевшие серые стены, бесконечные, унизительные разговоры о еде, весь этот гнусный рынок телом и душами, людей с бегающими взглядами, держащих заветные пищевые таблетки в потных кулаках и карманах. Всех тех кто торгуется за чужой голод.

Здесь, среди звёздной пыли, не было торга. Здесь был только я и вектор полета — чистый, как математическая формула.

— Ещё! — выкрикнул я, и голос мой прозвучал не как просьба, а как требование обреченного. — Давай ещё!

Астероидное поле ответило мне мгновенно, словно живой организм, принявший вызов. Камней стало в момент ещё больше, гораздо больше! Они полезли навстречу из густой, чернильной тени, как тараканы из щелей. Да и сама тьма стала плотнее и осязаемее. Впереди, в хаосе движения, мелькнул крупный астероид — настоящий гигант, древний, шероховатый, с длинной, уродливой рваной трещиной, которая рассекала его тело подобно застывшей бархатно-чёрной молнии. Внутри трещины угадывалась такая бездонная глубина и первобытная тайна, что взгляд мой невольно зацепился за неё. Завораживающая, пугающая, смертельная красота. А красота, как известно, всегда опасна, ибо она требует внимания, а внимание здесь — валюта жизни. Я посмотрел на трещину всего лишь лишнюю долю секунды и... Этого хватило.

Справа, из самой гущи непроглядной тьмы, вынырнул маленький, неприметный камень. Размером всего лишь с кулак. Но на такой скорости и кулак превратиться в боеголовку с бетонобойным сердечником. Я увидел его боковым зрением и с леденящей ясностью осознал — траектория больше не собирается. Уравнение не имело решения. Я дал команду через нейрошунт не мыслью даже, а криком инстинкта, чистым животным желанием уйти, выжить любой ценой. Глайдер дёрнулся, отработал маневровыми. Кабина задрожала словно в предсмертной лихорадке. Свет далёких точек за стеклом разорвался на длинные, смазанные полосы. Мир впереди стал серым, безликим, а потом взорвался ослепительно белым.

И в этом белом мареве, на одно короткое, как удар сердца, мгновение, я увидел отражение.

Бронированное стекло кабины поймало отблеск, и в этом призрачном свете проступило лицо — совсем рядом, пугающе близко, словно человек сидел у меня на плече. Лицо было спокойным, неподвижным, будто его вовсе не касалась безумная гонка, будто для него не существовало перегрузок. И в этом спокойствии сквозил абсолютный, нечеловеческий контроль.

Узнать эту гнусную рожу не составило особого труда. Чёнкегешит Коль. Наш куратор.

Он смотрел на меня. Смотрел так, словно скучающий мастер проверяет сложный инструмент на излом, с любопытством ожидая, когда же тот треснет, и получал извращённое, холодное удовольствие от того, что инструмент пока ещё держится, скрипит, но не ломается. Уголок его рта был чуть приподнят в довольной, хозяйской ухмылке. Взгляд ровный и тяжёлый.

Злость, горячая и удушливая, ударила мне в голову так, что руки сами собой захотели дёрнуться, вцепиться в этот призрак. Но дёргаться здесь, на такой скорости, — значит подписать себе смертный приговор и подарить ему победу. Я невероятным усилием воли удержал себя в узде, сковал мышцы и выдавил сквозь стиснутые зубы, потому что молчать уже не было сил, слова жгли горло:

— Ты... тут.

Отражение дрогнуло, расплылось и исчезло, поглощённое хаосом, потому что белое сияние сменилось абсолютной чернотой.

От автора

Я был профессором, читавшим лекции о древних людях. Теперь я – юноша в племени каменного века. И моё главное оружие – знания и опыт тысячелетий. https://author.today/reader/524258