Край Галактики. Реверс IV

Я проснулся от едва слышимого, почти неуловимого изменения в звуке работе двигателей, когда тело распознало смену корабельного ритма гораздо раньше, чем мозг успел окончательно проснуться и сформулировать ясную мысль. Этот рефлекс у меня уже успел сложиться за проведенное время на борту, намертво въевшись в нервную систему. Гиперпространство даёт один тип дрожи — ровный, гудящий на грани слышимости, ощущаемый не ушами, а скорее где-то в районе солнечного сплетения, тогда как реальный космос заставляет судно дышать совершенно иначе. Когда маршевые двигатели переходят в обычный режим, эта структурная перемена проходит сквозь палубу, пробивается через тонкий матрас и отдаётся в теле слабым, но требовательным толчком. Возможно, если будь я обычным пассажиром, то ничего и не заметил бы.

Мы вышли из гиперпространства в нормальную метрику, и это могло означать только то, что мы пришли в точку назначения или у нас проблемы. Я пролежал ещё секунду, просто разбираясь в собственных физических ощущениях довольно расслабленного полёта в гиперпространстве. Мы сдавали с Харк друг другу вахты, обмениваясь минимумом слов, иногда даже не встречаясь лично. Всё остальное время я отдыхал. Спал по большей части, что было много по любым меркам, даже с учётом моего искусственно расширенного цикла бодрствования. Тело не болело в прямом смысле, но тяжело гудело на том глубоком структурном уровне, куда не добраться ни сном, ни разминкой, а только долгим временем покоя. Мирра оставила на мне свои отчётливые следы. Жёсткая рукопашная схватка с нисомнийцем, экстренный старт с перегрузками, выматывающая гравитационная дуга вокруг планеты, и всё это — после суток на ногах в чужой атмосфере под непрекращающимся дождём, так что разогнанные мышцы помнили каждое вложенное усилие.

Тишину не разрывали сигналы боевой тревоги, так что... Скорее всего не проблемы, а просто долетели до места назначения. По моим расчётам мы должны были покинуть гиперпространство на шесть часов позже.

Я сел, откинул казённое одеяло и поднялся на ноги, потратив первые пять секунд просто на то, чтобы стоять неподвижно, пока вестибулярный аппарат сверялся с изменившейся гравитационной реальностью. Затем я медленно потянулся, методично, разминая позвонок за позвонком, и тут же почувствовал, как в правом плече что-то тупо и неприятно щёлкает. Острой боли не последовало, это было лишь механическое напоминание о том моменте, когда я с силой прикладывал тяжёлое тело противника к металлической переборке, и сустав всё ещё хранил память об этом ударе. Какое счастье, что нет необходимости куда-то бежать, что-то срочно делать или кого-нибудь бить.

Руки привычно встали в упор лёжа раньше, чем я осознал это решение, прижав ладони к холодному керамопласту пола в тесной каюте с низко нависающим над головой потолком. Я сделал двадцать отжиманий, затем очень медленно добавил ещё десять, с намеренной задержкой в нижней точке амплитуды, пока в трицепсах не начало разливаться характерное жжение. Моё модифицированное тело не нуждалось в этом так остро, как нуждался бы обычный человек, поскольку искусственники, по крайней мере моей партии «универсал», восстанавливаются в разы быстрее, и то, что я назвал бы свинцовой усталостью, любой лубасири, да и человек, с улицы назвал бы отличной рабочей формой. Но руки продолжали делать своё дело без сознательного разрешения, следуя какому-то ещё земному рефлексу, намертво вшитому в мою психоматрицу ещё до того, как я стал тем, кем являюсь сейчас. Утром ты отжимаешься, потому что иначе день запускается по неправильному алгоритму.

Сделав двадцать приседаний, я замер на несколько секунд с закрытыми глазами, прислушиваясь к тому, как второе сердце решает, нужно ли ему разгоняться всерьёз, но оно сочло нагрузку недостаточной и вернулось к ровному фоновому ритму. Я ещё немного попрыгал и растянулся, после чего посетил волновой душ. Когда из него вышел, то уже окончательно проснулся, взял свой рабочий комбинезон и быстро оделся, после чего приладил кобуру на бедро, защёлкнул крепление и проверил надёжность фиксатора. Планшет отправился в карман, и на этом сборы закончились, потому что больше никаких личных вещей у меня ещё не было. Голая полка над узкой койкой, абсолютно пустой стол и ничего, кроме выданного штатного снаряжения. Искусственник-универсал из стандартной учебной партии Академии Имперской Колониальной Администрации не обрастает лишним имуществом. На учебной станции для этого просто не было времени, а здесь, в открытом космосе, пока не встретилось ничего такого, что мне захотелось бы навсегда оставить при себе. Разве что, тот кусок астероида, что чуть не стоил Тис жизни, но его я не нашёл.

В коридоре дежурное освещение тянулось вдоль металлических плинтусов тусклой жёлтой полосой, указывая путь к мостику. Магнитные подошвы пустотных ботинок, сейчас отключённых щёлкали по палубе, выбивая ровный, размеренный ритм, который давно перестал быть осознанным действием и превратился в автоматическую функцию перемещения. Вентиляционная система гнала очищенный воздух по скрытым шахтам, а где-то в самой глубине корабельного корпуса монотонно и успокаивающе гудел контур охлаждения. Эти ощущения корабля я перестал воспринимать как отдельные раздражители почти сразу, как только попал в экипаж. Они слились в единый привычный фон, точно так же, как становится незаметным собственное ровное дыхание.

Я прошёл мимо медотсека, мазнув взглядом по зелёному огоньку индикатора — Риваш находился внутри, и аппаратура работала штатно. Затем миновал каюту Олика, из-за приоткрытой двери доносилось тяжёлое, влажное сопение, безошибочно выдававшее крепко спящего чонкегишита. За закрытой дверью Кито стояла абсолютная тишина, которая и должна быть за герметично закрытой дверью в жилую каюту. Мастерская встретила меня тёмным силуэтом перегонного аппарата, надёжно укрытого куском брезента, а следом показался камбуз.

Пищеблок я прошёл быстро и принципиально не глядя влево, где вдоль стены ровным, безликим рядом выстроились стандартные контейнеры с питательными таблетками. После настоящего тоор-ана на Мирре думать об этих сублиматах было физически неприятно — и дело было вовсе не в банальном голоде, а в пробудившейся памяти о том, что еда может быть вкусной.

На мостике Харк неподвижно стояла у главной обзорной панели, заложив руки за спину и расправив плечи, устремив немигающий взгляд прямо по курсу. Она даже не обернулась на звук моих шагов, поскольку всё действительно важное сейчас находилось перед ней, на огромном экране оптического проектора. Я молча занял своё штатное место за вторым пультом, активировал системы и только после этого поднял взгляд на обзорник.

Первым делом моё восприятие выхватило огни — их было настолько невероятно много, что первая, инстинктивная реакция заключалась не в попытке понять, что именно я вижу, а в простой констатации факта: там, впереди, висит нечто колоссальное и светящееся. Оно выглядело живым из-за пульсации тысяч маяков, хотя состояло исключительно из металла и энергии, сплетённых в махину такого масштаба, рядом с которым привычные понятия размера теряли всякий смысл.

Только спустя несколько секунд мой взгляд начал выхватывать из этого хаоса осмысленные конструктивные детали. База Калим-Тош висела в ледяной пустоте, находясь достаточно далеко от ближайших планет и их гравитационных теней — в чистом и безопасном участке пространства, где прыжок можно совершить без малейшего риска. Я быстро запросил телеметрические данные с наших сенсоров, увидел побежавшие по экрану цифры массы и габаритов, и просто посидел с ними молча, пытаясь осознать масштаб. Затем я запросил пакет данных повторно, но цифры безжалостно подтвердились, так что мне оставалось лишь принять их как физический факт и перестать пытаться сравнивать эту конструкцию с чем-то знакомым, потому что ничего сравнимого в моей памяти просто не существовало.

Это была космическая станция класса «Дивер» — формально гражданская база, которая по всем официальным документам проходила как крупный торговый узел, перевалочный пункт и место пересечения оживлённых логистических маршрутов из нескольких секторов. Но визуально она представляла собой такой объект, который невозможно было назвать просто рынком. Её основной корпус оказался многосоставным — не единый монолит, а конгломерат намертво соединённых блоков разного возраста и технического назначения, которые вырастали один из другого, подобно древнему городу, достраиваемому целыми эпохами по мере надобности и наличия кредитов. Центральный, старейший блок читался безошибочно: массивный, приплюснутый, с ярко выраженным силуэтом армейского происхождения, потому что такая архитектурная прагматика не исчезает даже после десятилетий мирной службы. По его периметру шли ряды толстых броневых пластин покрытых монокристаллическим покрытием, а вдоль верхней плоскости чётко угадывались глубоко утопленные башни — даже с этого расстояния я распознал характерные хищные профили тяжёлых лазерных орудий. По бокам от центрального массива тянулись ряды чего-то поменьше, но более скорострельного и плотно посаженного, скорее всего, батарей протонно-ионных пушек. «Дивер» действительно числился гражданским объектом, но совершенно очевидно строился с холодным имперским пониманием того, что на фронтире, может быть, придётся встречать гостей предельно негостеприимно.

К этому ощетинившемуся стволами ядру хаотично прилепились десятки дополнительных секций. Здесь были и огромные доковые ангары, и вытянутые жилые модули, и массивные технические пристройки, и причальные пирсы для тяжёлых рудовозов и барж. Каждая из этих надстроек жила своей автономной жизнью, переливаясь огнями разного цвета, интенсивности и ритма мигания. Где-то шла масштабная погрузка, и я видел неспешное движение крупных, угловатых объектов вдоль внешней поверхности одной из промышленных секций, а в другой стороне, судя по плотному скоплению навигационных огней, выстроилась гигантская очередь на вход во внутренние причалы.

Именно к этой пульсирующей очереди мы сейчас и направлялись. Я машинально начал считать ожидающие корабли, но бросил это бессмысленное занятие уже на третьем десятке. Их было слишком много, и из тёмной пустоты продолжали прибывать всё новые и новые вымпелы.

Здесь собрался идеальный срез всего, что вообще способно было летать в этом секторе Галактики. Тяжёлые, неуклюжие грузовозы с раздутыми брюхами, набитыми стандартными контейнерами, щеголяли корпусами в характерных чёрных подпалинах от жёсткой работы в плотных атмосферах. Рядом висели средние транспортники, похожие на нашу «Тэбити» по габаритам, но демонстрирующие самую разную степень ухоженности или ушатанности. Один из них тяжело шёл с грубой, наспех приваренной заплатой на левом борту — ремонт явно делали экстренно и на скорую руку, заботясь исключительно о герметичности, а не об эстетике. Чуть дальше виднелись несколько судов, чей класс не поддавался быстрой визуальной идентификации. Глубоко переделанные корпуса с кустарными модулями, налепленными поверх базовой конструкции с откровенным пренебрежением к внешнему виду. За ними жалось что-то совсем маленькое и юркое, очевидно, одиночный частник, который покорно шёл в общей очереди. А где-то на самом дальнем краю этой обширной зоны ожидания темнел силуэт действительно огромного корабля, глядя на который я так и не смог уверенно остановиться ни на одной классификации — это было нечто среднее между тяжёлым транспортником и лёгким крейсером, перестроенное до такой степени, что исходный тип уже не читался вовсе.

Вся эта колоссальная масса звездолётов находилась в постоянном медленном и предельно организованном движении. Каждый борт здесь висел в своём строго выделенном окне, но одновременно достаточно плотном, чтобы заставлять сенсоры работать на пределе и держать внимание пилотов в тонусе. Всплывшая земная память без малейшего усилия нашла этому подходящее слово — базар. Крытый рынок, где всегда тесно, невыносимо шумно, а в воздухе смешиваются запахи десятков вещей и где тебя постоянно пытаются схватить за рукав. Конечно, здесь, в ледяном вакууме, никто никого не хватал, здесь вместо многоязыких голосов отрабатывали вспышками факелов каскадные двигатели, а вместо торговых прилавков зияли посадочные проёмы доков. Но в самой исключительной плотности всего этого процесса, в хаосе, который при ближайшем рассмотрении оказывался сложным, дышащим порядком, крылось именно это базарное чувство. Только в тысячу раз огромнее и неизмеримо холоднее.

Я смотрел на станцию и думал, что было бы интересно узнать, а там, внутри, тоже торгуются до хрипоты? На земных базарах это считалось обязательной частью сделки — не просто молча купить, а эмоционально поторговаться, посомневаться в качестве и сделать вид, что уходишь. И там всегда давали попробовать товар, просто сунув кусок прямо тебе в руку с широкой улыбкой. После великолепного тоор-ана на Мирре я теперь точно знал, что еда бывает по-настоящему живой, что она пахнет и оставляет после себя долгое послевкусие. Мне было крайне интересно, существует ли что-то подобное внутри этих бронированных лабиринтов Калим-Тош, или там можно найти только стандартный паёк и химические таблетки.

Ну что же... Похоже, что вскоре у меня появится шанс это проверить.

— Капитан, — негромко позвал я. — Второй пилот Ар Сен вахту принял.

Она не обернулась, и её плечи даже не шевельнулись, просто угол наклона головы едва заметно изменился, давая мне понять, что она слушает.

— Вижу, что проснулся...

— Разрешите обратиться с вопросом, капитан?

— Разрешаю. Задавай свои вопросы, Ар.

— Там, внутри, тоже торгуются? — спросил я, не отрывая взгляда от дисплеев.

В воздухе повисла короткая, сугубо деловая пауза.

— Везде, где крутятся имперские дукаты и можно получить выгоду, торгуются, — назидательно отозвалась капитан. — И Калим-Тош в этом плане не исключение.

Я ждал какого-то развёрнутого продолжения, но его не последовало. Для Харк это был рабочий вопрос, на который она выдала исчерпывающий рабочий ответ, поскольку видела эту и другие станции столько раз, что это давным-давно перестала быть зрелищем и превратилась в простой набор координат. А в моей голове тем временем всё ещё завораживающе крутились чужие огни.

Диспетчерский канал связи открылся автоматически — точнее, автоматика самой станции принудительно открыла его, как только наши системы зафиксировали выход из гипера в зоне досягаемости. Голос дежурного оператора прозвучал в рубке чётко, сухо и без лишних интонаций:

— Судно на входящем векторе, ваш идентификатор не подтверждён. Запрашиваю регистрационный код, торговую лицензию и данные по грузу. Ожидайте подтверждения перед входом в зону контроля.

Харк даже не сдвинулась с места, её взгляд оставался прикованным к обзорнику, и только рука совершила короткий указующий жест в сторону моего пульта:

— Коды лежат у тебя в папке под третьим номером на планшете. Отправляй.

При помощи нерошунта я разблокировал планшет и быстро нашёл указанную директорию, содержащую регистрационный код нашей «Тэбити», торговую лицензию Харк и манифест груза. Документ я машинально открыл на секунду и пробежался глазами по строкам. В грузовой декларации значились четыреста контейнеров с белковый концентрат, производитель «Рикса», планета Мирра, конечный получатель — Мати Дрэнг, станция Калим-Тош, подсектор Пилксор. Всё идеально сходилось с нашими данными.

Я подтвердил выбор и отправил пакет на запрошенный адрес диспетчера.

— Данные получены, — механически отозвался оператор. — Ожидайте верификации. Расчётное время обработки — от восьми до двенадцати минут. Удерживайте текущую скорость и позицию в эшелоне.

Восемь минут — специфический отрезок времени: не слишком мало, чтобы суетиться, но и недостаточно много, чтобы заскучать. Как раз хватает на то, чтобы внимательно заметить детали, которые обычно безжалостно пропускаются в спешке. Вот только все эти восемь минут система наведения космической станции будет вести нас, как потенциально опасную цель. Я откинулся на спинку кресла и снова посмотрел в огромный экран.

Очередь на вход продолжала неспешно двигаться, подчиняясь строгому алгоритму. Один проверенный борт уходил в зону контроля, а следующий за ним немедленно занимал освободившееся окно. Этот ритм был отработан годами, и диспетчерская служба работала непрерывно, отстреливая в эфир позывные, назначая коридоры и выдавая разрешения. Лишь один раз в мерном потоке команд прозвучало что-то резкое, и чей-то незнакомый голос ответил диспетчеру с явным недовольством. Я не смог разобрать конкретных слов, но возмущённая интонация была абсолютно универсальной.

— Почему нас так долго держат? — вслух подумал я.

Харк, севшая в свой ложемент, невозмутимо взяла свой термос с подлокотника и сделала глоток, сохраняя вид что, у неё давно готов ответ на любой вопрос.