Крепость

Звенящая тишина. Она была неестественной, ватной, давящей на уши после гула работающих генераторов. Последнее, что помнил старший лейтенант Соболев, позывной «Гранит» — это вспышку перед глазами на полигоне под Ковровом. А теперь он стоял по колено в мокрой траве, сжимая в руках «Калашников» со снаряженным магазином.

Вокруг, хватаясь за оружие и озираясь, поднимались его ребята. 18 человек. Группа специального назначения, полный комплект: броня, «Ратники», шлемы с забралами, приборы ночного видения, подсумки, гранаты. Лучшие из лучших.

— Докладывай, — коротко бросил Соболев, не повышая голоса.

— Связи нет, товарищ старший лейтенант. Вообще. Глухота, — тут же отозвался связист Сова, тщетно крутя верньеры раций.

— Где мы, командир? — спросил здоровяк Шмель, чей пулемет «Печенег» казался игрушкой в его ручищах.

Соболев огляделся. Стены из красного кирпича. Мостовая, поросшая травой. Впереди угадывались массивные ворота. Тишина стояла звенящая, предрассветная, только где-то далеко, на той стороне реки, едва слышно пел петух.

— Крепость, — выдохнул Соболев. Он бывал здесь в прошлом году, на экскурсии. — Брестская крепость. Холмские ворота.

Спокойный, даже задумчивый голос бойца по кличке Химик прозвучал диссонансом:

— Товарищ командир, а Крепость ещё целая. Неужели мы попали...

Он не успел договорить. Небо наполнилось железным рёвом. Он шёл с запада, перекрывая все остальные звуки, — ровный, мощный, неотвратимый.

У Соболева внутри всё похолодело. Он посмотрел на небо, которое только начинало светлеть на востоке. 22 июня. 4 часа утра. Брестская крепость.

— Этого не может быть, — одними губами произнес кто-то.

— Может, — отрезал Соболев, принимая решение. Паника была роскошью, которой командир не имел права. — Рассредоточиться! Всем укрыться за стеной! Наблюдать! Сова, продолжай пытаться поймать хоть какой-то сигнал.

— А если это сон? — спросил молодой боец Егорьев.

— Тогда тебе приснится, как я наряжаю тебя в наряд вне очереди, — рявкнул Соболев, заставляя подчиненных действовать привычно и четко.

Он не успел договорить. Мир взорвался.

Небо полыхнуло багровым. Грохот пришел не с земли, а отовсюду сразу — тяжкий, утробный, разрывающий барабанные перепонки. Со стороны Мухавца взметнулись фонтаны земли и воды. Со стороны Тереспольской башни ударил огненный шквал. Земля под ногами вздыбилась, заходила ходуном.

Война началась.

Для 18 парней в камуфляже будущего это было историей из учебника. Но теперь это стало адом, пришедший на их головы. Камни, которым было сто лет, летели в лицо, смешиваясь с комьями земли. Рядом со Шмелем осколок с визгом вонзился в стену, выбив крошку.

— Занять позиции! — заорал Соболев, перекрывая канонаду. — Рассредоточиться вдоль стены! Укрыться! Без моей команды не стрелять!

Они залегли. Их современная экипировка, их оружие, их подготовка — все это казалось нелепым, игрушечным перед лицом этой первобытной мощи артобстрела. Снаряды ложились все гуще. Запах гари и известковой пыли забивал носоглотку даже сквозь фильтры.

— Командир! — закричал снайпер, позывной Лис, лежащий на фланге. — Смотри!

Сквозь пелену дыма и пыли от реки, к Холмским воротам, пригибаясь, бежали люди. Они были в старой военной форме с касками на головах. В руках они сжимали винтовки с длинными штыками, а за спинами болтались скатки шинелей. Они бежали молча, сосредоточенно, и лица у них были такие, будто они уже ничего не боятся, потому что самое страшное уже случилось.

Красноармейцы.

Один из них, молодой лейтенант с рассеченной бровью, замер на мгновение, увидев фигуры в пятнистом, прижавшиеся к стене. Он вскинул наган, но палец его замер на спусковом крючке. Перед ним были не немцы. Непохожие ни на кого. Странные. Чужие.

Соболев первым пошёл на контакт. Он поднял руку вверх, открытую ладонью, показывая, что безоружен, и шагнул вперед, встав между своими и красноармейцами.

— Свои! — крикнул он, и голос его прозвучал дико, неестественно для этого мира. — Мы свои, мать вашу!

Лейтенант с наганом смотрел на него, на его шлем без звезды, на его чудной автомат. Взгляд у лейтенанта был бешеный, растерянный, но твёрдый.

— Ты кто такой? — выкрикнул он.

— Свои! Отряд специального назначения! — рявкнул Соболев властно, как привык командовать. — Сейчас немцы пойдут. Сколько вас?

— Взвод… был взвод, — лейтенант махнул рукой в сторону бегущих. — Человек двадцать.

— Занимайте оборону справа от ворот! — приказал Соболев, указывая рукой. — У вас пулемёты есть?

— «Максим» один… и винтовки.

— Заходите за стену! — крикнул Соболев, чувствуя, как нарастает гул с западной стороны. Там, в разрывах дыма, уже угадывались серые фигуры, перебегающие от укрытия к укрытию. Немцы заходили в крепость.

Началось столпотворение. Два мира, разделенные восьмьюдесятью годами, столкнулись в пылу и гари первого боя. Боец по кличке Доктор, не обращая внимания на свист пуль, перевязывал красноармейца с разорванным осколком плечом, используя современный гемостатический бинт. Красноармеец смотрел на белоснежную упаковку, как на чудо.

— Пей, — Доктор сунул ему флягу с прозрачной водой. Красноармеец глотнул и закашлялся — вода была чистой, без привкуса хлорки и железа, как из реки.

— Откуда вы такие, братцы? — прохрипел он.

— Из будущего, — коротко бросил Доктор, не считая нужным врать в такой ситуации. Красноармеец икнул и перекрестился оставшейся рукой.

А в это время Шмель, выругавшись, опустил «Печенег». Складная сошка пулемета никак не хотела цепляться за древний кирпич. Рядом красноармеец деловито заряжал ленту в «Максим», поплевывая на нее для смазки. Шмель глянул на свою коробку с патронами, потом на латунную гильзу, вылетевшую из его пулемета. В голове не укладывалось: он стреляет боеприпасами, которые ещё даже не изобрели, по людям в мышиных мундирах.

Стрельба нарастала. Немцы полезли плотнее. Они не ожидали такого отпора. Пули красноармейских «трехлинеек» свистели где-то высоко, а вот очередь из «Калашникова», которую дал Сова, скосила троих, зашедших с фланга, как серп. Короткая, злая очередь, экономная и смертоносная. Немцы залегли. В их рядах пронеслось недоумение: откуда у русских столько автоматического оружия?

— Лис! Немецкий пулемётчик на колокольне! — крикнул Соболев.

Снайпер, лежавший за грудой камней, поймал в прицел своего «Винтореза» фигуру у амбразуры. В прицеле было видно даже нашивки на мундире. Выстрел был тихим, почти хлопком. Пулемёт замолчал. Красноармеец, сидевший рядом с Лисом, восхищенно присвистнул:

— Ишь ты, бездымный… И не слышно почти. Колдовство…

— Не колдовство, — буркнул Лис, перезаряжаясь. — Технология.

— Всё одно чудно, — покачал головой красноармеец, передергивая затвор своей винтовки, и снова высунулся для выстрела.

К Соболеву подполз тот самый лейтенант. На лице его была копоть, наган он держал крепко.

— Командир, — сказал он, кивнув на Соболева. — Кто бы вы ни были… Спасибо. Но долго мы тут не продержимся. Патроны на исходе. У вас, я вижу, патроны другие. Не подойдут к нашим винтовкам.

— Знаю, — ответил Соболев. Он уже думал об этом. У них было около 10 тысяч патронов. По меркам современного боя — немного. А здесь им предстояло сражаться до последнего. Или до того момента, как схлопнется эта временная аномалия.

— Будем держаться вместе, — твердо сказал Соболев. — Вы прикрываете нас от ближних атак штыками, если дойдет. Мы работаем по пулемётам и офицерам. У нас есть гранаты, которые рвут бетон. Покажем фрицам кузькину мать.

Лейтенант усмехнулся. Он протянул руку. Соболев пожал её. Ладонь лейтенанта была мозолистой, горячей и грубой. Ладонь Соболева — в тактической перчатке, но пожатие было крепким.

— Лейтенант Петров, 84-й стрелковый полк.

— Старший лейтенант Соболев. Подразделение… специального назначения. Год 2024-й, лейтенант. Если выживем — будете знать.

Петров моргнул, но промолчал. В этой войне было место и такому чуду.

Солнце медленно поднималось над крепостью, освещая страшную картину. Стены, политые кровью, перемешанной с кирпичной крошкой. Трупы в сером и в мышином. И живые, залегшие за камнями.

Немцы пошли в новую атаку. Их было много. Они шли плотно, уверенные в лёгкой победе.

— Огонь! — скомандовал Соболев.

Восемнадцать стволов XXI века запели. Это была песня смерти. Очереди «Калашниковых» косили наступающих, как траву. Пулемет Шмеля строчил длинными очередями, заставляя немцев вжиматься в землю. Снайперы Лис и Кедр снимали каждого, кто поднимал голову. Гранаты РГО, которые бросали Химик и Малыш, разрывались с чудовищной силой, разнося пулемётные гнёзда, которые немцы пытались установить в проломах стен.

Красноармейцы Петрова, вдохновленные невиданной поддержкой, стреляли чаще, прицельней. Они видели, как эти странные люди в чудной форме бьют врага наверняка, без промаха, и сами дрались с утроенной яростью.

Атака захлебнулась. Немцы откатились, оставив десятки тел. Наступила временная, гнетущая тишина.

Петров подошел к Соболеву, глядя на дымящиеся стволы его бойцов.

— С таким оружием мы бы их до Берлина погнали за месяц, — тихо сказал он.

— У нас другое время, лейтенант, — ответил Соболев. — Другие войны. Но враг, вижу, тот же.

Петров кивнул. Потом оглядел странные автоматы, бронежилеты, шлемы с затемненными стеклами.

— Значит, выстоим? — спросил он.

Соболев посмотрел на своих ребят. Уставших, в пыли, но готовых продолжать. Посмотрел на красноармейцев, которые смотрели на них с надеждой и удивлением.

— Мы, лейтенант, из будущего. А там, в будущем, эту крепость знают все. Ее называют крепостью-героем. Здесь каждый камень пропитан кровью. И мы не имеем права сделать так, чтобы эта кровь была только русская. Выстоим.

Он взвёл затвор.

— Приготовиться! — крикнул он, слыша нарастающий гул новой атаки. — Работаем!

***

Второй снаряд ударил совсем близко, окатив Соболева кирпичной крошкой и горячей землёй. Он протёр забрало шлема и вдруг замер, не веря своим глазам.

Из-за поворота капонира, откуда только что выползли двое раненых красноармейцев, показались еще две фигуры в знакомом камуфляже. Они двигались перебежками, прикрывая друг друга, с той идеальной слаженностью, которая отличает профессионалов высшего класса.

— Етить твою налево, — выдохнул Шмель, опуская пулемет. — Командир, там ещё наши.

Соболев рванул навстречу. Двое бойцов залегли за грудой обломков, лихорадочно озираясь. Один из них, коренастый крепыш с нашивками старшины на «Ратнике», лихорадочно крутил головой, сжимая РПК-16. Второй, долговязый, с нашивкой медслужбы, тащил объёмистый медицинский модуль.

— Старшина Бережной, — представился коренастый, увидев Соболева. — Позывной «Беркут». А это санинструктор Зорин, позывной «Лекарь». Мы это… тоже тут. Вместе с вами были, когда всё полыхнуло. Только нас, похоже, чуть в сторону отбросило. За цитаделью очутились, еле продрались к вам через эту кашу.

— Сколько вас? — коротко спросил Соболев.

— Двое, — ответил Бережной. — Остальных не видели. Думали, мы одни такие… долбанутые.

— Теперь нас двадцать, — Соболев хлопнул старшину по плечу. — Заходите в строй. Патроны есть?

— Полный боекомплект, — кивнул Беркут. — И у Лекаря аптечка — закачаешься. Пять килограммов обезбола, морфин, плазма, гемостатики.

— Доктор будет рад помощнику, — Соболев указал рукой. — Занимайте позицию у пролома, там Петров со своими орлами держат оборону. Лекарь — в подвал, там раненые красноармейцы, Доктор уже двоих штопает.

Бойцы коротко кивнули и растворились в дыму, заняв свои места. Прибытие подкрепления, пусть и такого малого, подняло настроение. Свои — они и в аду свои.

Лекарь, спустившись в полутёмный подвал, где пахло сыростью, порохом и кровью, застал жуткую картину. Доктор, сидя на корточках, орудовал инструментами при свете карманного фонаря, прикрепленного к шлему. Перед ним на плащ-палатке лежал молодой боец с развороченным осколком животом. Рядом, прижимая к себе окровавленную шинель, сидел другой и смотрел на происходящее остановившимися глазами.

— Давай сюда свой ящик, — скомандовал Доктор, не оборачиваясь. — Вскрывай инфузионную систему, готовь транексам. И скажи, что у тебя есть из антибиотиков?

— Полный набор, — Лекарь уже разрывал упаковки, действуя быстро и чётко.

— Отлично. Этот парень должен выжить. Ему ещё Берлин брать.

— А ты уверен, что мы до него доживем? — тихо спросил Лекарь, подавая инструменты.

— Мы доживем до того, чтобы они дожили, — жестко ответил Доктор, кивнув на раненых красноармейцев. — Работай.

Наверху тем временем снова закипал бой. Немцы, оправившись от шока после первой атаки, сменили тактику. Теперь они действовали осторожнее, мелкими группами, пытаясь просочиться через развалины.

Соболев, прильнув к прицелу, заметил движение у Тереспольской башни. Там, перебегая от укрытия к укрытию, двигалась группа немецких саперов. Они тащили какие-то ящики. Взрывчатка. Собираются подорвать стену, где держат оборону бойцы Петрова.

— Беркут, видишь? — крикнул он в рацию. Электромагнитные волны, они в сорок первом волны.

Бережной, залегший за проломом, поднял руку: понял.

— Лис, Кедр, — скомандовал Соболев снайперам. — Снимите крайних. Беркут, как только они залягут, работай осколочными с задержкой. Пусть думают, что мы с минометами.

Лис и Кедр выстрелили почти одновременно. Два сапера упали, даже не вскрикнув. Немцы залегли, открыли беспорядочный огонь. И тут Беркут, приподнявшись, метнул одну за другой две гранаты РГО. Он бросил их навесом, с расчётом, чтобы они упали прямо за гребень, где укрылись враги. Грохнуло так, что заложило уши даже у своих. Осколки взвизгнули по камням.

— Откуда у вас гранаты такой силы? — подполз к Соболеву лейтенант Петров, оглушенно тряся головой.

— Оборонка, — коротко ответил Соболев. — Лейтенант, у вас люди есть, кто с немецкими трофеями обращаться умеет?

— Найдутся, — Петров кивнул. — А что?

— У тех саперов, что мы положили, — взрывчатка. Немецкая, но принцип тот же. И патроны с пулеметами. Если ваши ребята смогут разобраться с этими трофеями — будем бить их же оружием. У нас своих патронов много, но береженого бог бережет.

Петров понимающе кивнул и отправил двоих красноармейцев на вылазку к убитым немцам. Те, пригибаясь, поползли через простреливаемое пространство. Снайперы прикрывали их, не давая немцам высунуться.

Бой затягивался. Немцы, поняв, что с наскока крепость не взять, подтягивали тяжелое вооружение. Где-то за Мухавцом слышался натужный рёв моторов — переправляли танки.

Соболев понимал: долго они не продержатся. Их преимущество — внезапность, скорострельность, точность. Но немцев — тысячи. И у них есть артиллерия, авиация, танки. А у них — только стены, которые с каждым часом становятся всё ниже.

— Командир, — подполз Химик. — Я тут подумал. Если мы попали сюда во времени, значит, есть вероятность, что и обратно выбросит. Надо бы собраться всем вместе, когда пойдём на прорыв. Чтобы аномалия захватила всех разом.

— Ты в этом уверен? — спросил Соболев.

— Ни на грамм, — честно признался Химик. — Но если это сработает, мы должны быть рядом. И наши новые знакомые… не знаю, сработает ли на них.

Соболев посмотрел на Петрова, который перевязывал себе руку — осколок всё-таки зацепил, но лейтенант даже не крякнул. Посмотрел на красноармейцев — усталых, обожжённых, но не сдающихся. На своих бойцов, которые в этом аду оставались профессионалами.

— Если уходить — то вместе, — твердо сказал он. — Но сначала надо продержаться до темноты. А там… посмотрим.

День тянулся бесконечно. Немцы атаковали еще три раза. Дважды их отбрасывали огнем, один раз дело дошло до рукопашной. Вот тут красноармейцы показали себя во всей красе. С трехлинейками наперевес, с примкнутыми штыками, они пошли в контратаку вместе с бойцами Соболева, которые прикрывали их огнем. Беркут, орудуя прикладом РПК как дубиной, сломал челюсть двоим немецким пехотинцам, прежде чем Лекарь выдернул его назад, зашивая глубокий порез на руке.

— Жить будешь, — буркнул Лекарь, заливая рану медицинским клеем. — Но если еще раз так подставишься — сам пристрелю.

К вечеру, когда солнце кроваво-багровым шаром покатилось за горизонт, немцы выдохлись. Они отошли, перегруппировывались, подтягивали резервы. Наступила та особенная, тяжелая тишина, когда оба противника зализывают раны и готовятся к новому броску.

Соболев собрал всех в подвале. Двадцать его бойцов и остатки взвода Петрова — четырнадцать человек, половина раненые. Доктор с Лекарем сделали невозможное: никто из тяжелых не умер, все были перевязаны, накачаны обезболивающими и антибиотиками, которые для 1941 года казались инопланетной технологией.

— Значит, так, — начал Соболев. — По моим расчётам, к утру немцы подтянут танки. У нас нет противотанковых средств, способных их остановить. РПГ-7 у нас с собой нет, только подствольники и гранаты. Против их техники это не аргумент.

— А если связать немецкую взрывчатку? — предложил Беркут. — Мы насобирали ящиков десять. Если заложить под мост…

— Не успеем, — покачал головой Петров. — Они через реку переправляются в трёх местах. Пока мы один мост рванём, они в другом месте пролезут.

— Надо уходить, — сказал Химик. — Прорываться к своим. К основным силам Красной Армии. Там, ближе к Минску, наши части. Мы можем успеть. Историю мы знаем. Счёт идёт на дни. Если мы соединимся с ними, передадим информацию…

— Какую информацию? — горько усмехнулся кто-то из красноармейцев. — Что немцы напали? Мы и так знаем.

— Информацию о том, как они воюют, — твердо сказал Соболев. — Где у них слабые места, какая тактика. Мы видели их бой. Вы видели их бой. Мы знаем, что они будут делать дальше. Если мы сможем предупредить командование…

— Вы же из будущего, — вдруг тихо сказал молоденький красноармеец, тот самый, которого Лекарь заштопал первым. — Вы должны знать, чем это кончится. Мы… победим?

В подвале стало тихо. Двадцать пар глаз из будущего года смотрели на измученных, обожженных, но живых ещё людей.

Соболев медленно обвел взглядом бойцов. Говорить им правду? А если это изменит историю не в лучшую сторону? Или сказать, чтоб у них была надежда?

Петров смотрел на него в упор, не отводя взгляда.

— Победим, — сказал Соболев. Голос его был твёрд, как кремень. — Трудно будет. Очень трудно. Кровью умоемся. Но победим. Дойдём до Берлина. Водрузим знамя над Рейхстагом. И никогда больше не позволим им даже думать о том, чтобы сунуться на нашу землю.

Красноармейцы заулыбались. Кто-то выдохнул, кто-то перекрестился. А Петров внимательно посмотрел на Соболева и едва заметно кивнул. Он понял. Понял, что ему сказали не всё, но главное — сказали.

— Теперь о деле, — Соболев развернул карту, наспех нарисованную Химиком на клочке бумаги. — Прорываться будем на восток, в направлении Кобрина. Ночью, мелкими группами. Первыми идут лёгкие раненые с прикрытием. Тяжелых понесём на носилках, которые сделаем из плащ-палаток. Лекарь, Доктор — вы с тяжёлыми. Беркут, Шмель — вы с ними. Остальные — рассредоточиться, прикрывать фланги. Встречаемся у развилки дорог за крепостью. Если кто отстанет — уходите к лесу, пробивайтесь к своим поодиночке. Вопросы?

— У меня вопрос, — поднял руку Петров. — А вы с нами будете до конца?

Соболев посмотрел на своих бойцов. Двадцать человек. Двадцать судеб. Двадцать жизней, которые могли бы прожить в мирное время, но судьба забросила их сюда.

— Мы с вами, лейтенант, — сказал он. — До конца. Какой бы он ни был.

За стенами подвала начинала завывать ночь. Где-то далеко гудели моторы, перекликались птицы, и тихо, совсем тихо, пел сверчок. Через несколько часов они выйдут в темноту, чтобы прорываться к своим. Через несколько дней кто-то из них погибнет. Но сейчас, в этот короткий миг затишья, два времени сошлись в одной точке, чтобы стать единым целым.

***

Соболев планировал прорыв тщательно, как учили в академии. Разведка, огневое прикрытие, отвлекающие группы, фланговое охранение. Но реальность 1941 года внесла свои коррективы.

— Товарищ старший лейтенант, — Петров тронул его за плечо, когда они уже готовились к выходу. — Там это... люди гражданские. Жёны командирские, дети. Человек тридцать в подвалах укрываются.

Соболев выругался сквозь зубы. В планах такого не было.

— Где?

— В подвалах у Тереспольской башни. Немцы их пока не нашли, но к утру найдут.

Соболев посмотрел на часы. До рассвета четыре часа. Если брать гражданских с собой — скорость упадет втрое. Если оставить — их расстреляют или угонят в Германию.

— Беркут, Кошкин, Малыш, — вызвал он троих бойцов. — Со мной. Остальным готовиться. Петров, ждёшь нас сорок минут. Если не вернёмся — уходите сами, пробивайтесь к Восточному форту.

— Там майор Гаврилов, — тихо сказал Петров. — Слыхал я, он оборону держит. Настоящий командир.

— Знаю, — коротко ответил Соболев.

***

Тереспольская башня встретила их запахом сырости и страха. В подвале, освещенном самодельным светильником из фитиля в банке с солидолом, ютились женщины и дети. Матери прижимали к себе малышей, не давая им плакать. В углу стонал раненый красноармеец — ему перевязывали ногу рваной простыней.

— Откуда вы такие? — женщина в накинутом на ночную рубашку пальто смотрела на их экипировку с ужасом и надеждой.

— Из штаба, — соврал Соболев. — Сколько вас?

— Двадцать восемь. Шестеро детей. Двое раненых. Командир, мы не знаем, что делать. Мужья мост пошли оборонять... — она всхлипнула.

— Беркут, — Соболев обернулся к старшине. — Оценка.

Беркут окинул взглядом людей, прикидывая что-то в уме.

— Детей маломерных четверо. Остальные подростки и женщины. Если быстро — за час до точки сбора дойдем. Но шумно будет.

— Лекарь, — Соболев вызвал санинструктора. — У тебя детские обезболы есть?

— Есть педиатрические дозировки, — кивнул Лекарь. — А что?

— Детям дашь легкое снотворное. Чтобы тихо было. Женщинам — объяснить, чтобы ни звука. Мы их выведем.

Женщина в пальто вдруг схватила Соболева за рукав.

— Вы правда выведете? Не бросите?

Он посмотрел на неё — молодую, испуганную, сжимающую двухлетнюю девочку. В мирное время она бы ходила в кино и смотрела концерты. А здесь она — часть истории, которую пишут кровью.

— Выведем, — сказал он. — Держитесь за нами и делайте, что скажут.

***

Вывод гражданских занял не сорок минут, а два часа. Немцы уже начали прочёсывать территорию, когда группа Соболева, прикрывая женщин и детей, пробиралась через развалины. Беркут и Кошкин шли в голове дозора, бесшумно снимая часовых ножами. Малыш замыкал, готовый в любой момент открыть огонь.

Дважды натыкались на немецкие патрули. Дважды работали снайперы — Лис и Кедр снимали врагов с дистанции, не давая поднять тревогу.

— Это не бой, это балет, — шепнул Петров, глядя в бинокль, как бесшумно падают немецкие солдаты.

К точке сбора вышли затемно. Петров уже сгорал от ожидания, когда в предрассветной мгле появились усталые, но живые женщины с детьми на руках.

— Принимай пополнение, лейтенант, — Соболев опустился на землю, переводя дух. — Гражданское.

***

К утру они вышли к Восточному форту. То, что они увидели, заставило даже обстрелянных бойцов замереть.

Форт держал оборону. Среди развалин, под непрерывным обстрелом, сражались люди. Они были в гимнастерках, в бинтах, с винтовками — но они сражались так, словно за спиной у них была вся мощь Красной Армии.

— Майор Гаврилов, — представился невысокий, коренастый командир с усталыми, но не сломленными глазами. Он смотрел на странных бойцов в пятнистой форме без звёзд, на их невиданное оружие, на шлемы с затемнёнными стеклами. — Вы кто будете?

— Старший лейтенант Соболев, — козырнул Соболев. — Подразделение специального назначения. Мы... это долго объяснять.

Гаврилов кивнул, принимая информацию без лишних вопросов.

— Оружие у вас доброе, — майор окинул взглядом «Калашниковы». — Много патронов?

— Тысяч восемь, — ответил Соболев. — И гранаты есть. И снайперы.

— Снайперы, — Гаврилов горько усмехнулся. — У меня на триста человек — два десятка трёхлинеек и пулемет «Максим» без лент. Один. Остальные — кто с чем. Лопатами саперными отбивались, когда немцы в рукопашную лезли.

Он помолчал.

— Воды нет. Третий день. Люди глину жуют, чтобы жажду унять. Раненые умирают от заражения крови — перевязывать нечем, бинтов нет.

— Доктор, Лекарь, — Соболев обернулся к медикам. — Организуйте помощь раненым. Все запасы — туда. Перевязочные, антибиотики, обезбол.

Медики ушли в подвал, где стонали раненые. Через час Доктор вернулся с почерневшим от усталости лицом.

— Командир, там такое... Люди от ран гниют заживо. Ампутации нужны, а у нас даже нормального скальпеля нет. Я свой набор использую, но на всех не хватит. И воды нет — оперировать нечем.

— Антибиотики?

— Вколол всем тяжелым. Но без воды и нормального ухода...

— Держись, — Соболев хлопнул его по плечу. — Делай, что можешь.

***

Немцы, почувствовав, что Восточный форт стал центром сопротивления, подтянули тяжелую артиллерию. С утра начался обстрел. Снаряды калибра 210 мм рвались один за другим, превращая стены в пыль.

— В укрытие! — орал Гаврилов, но люди и так сидели в подвалах, прижимаясь друг к другу.

Соболев с биноклем наблюдал за позициями немцев. Там, за гребнем, сосредотачивалась пехота. Готовятся к штурму.

— Майор, — он подошел к Гаврилову. — Немцы пойдут через полчаса. У них три пулемётных точки прикрытия: на колокольне, в проломе стены и за сгоревшим танком. Я со своими снайперами их сниму. Как только замолчат — пускайте людей в контратаку. Не дайте им закрепиться.

— Чем контратаковать? — Гаврилов развел руками. — У меня полсотни бойцов, у половины — штыки и лопаты.

— Штыками и лопатами, — жестко ответил Соболев. — Другого оружия нет. Но если они закрепятся на этом рубеже — форт падёт через час.

Гаврилов посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.

— Добро. С богом.

***

Немцы пошли. Тяжёлые цепи, перебежки, поддержка пулемётов. Лис поймал в прицел первого пулемётчика на колокольне. Выстрел — и пулемёт захлебнулся. Кедр снял второго, у пролома. Третьего, за танком, взял сам Соболев из своей «сотки».

— Огонь! — скомандовал он, и два десятка автоматов XXI века заговорили в унисон.

Немцы такого не ждали. Очереди косили наступающих, не давая поднять головы. Пули пробивали каски тех лет, которые не спасали — против 5.45 они были как бумага.

— За мной! — Гаврилов поднялся в полный рост, взмахнув наганом. — За Родину! За Сталина!

Красноармейцы пошли за ним. Страшные, оборванные, с винтовками наперевес, они побежали на врага. Соболев приказал своим прикрывать огнём, не давая немцам стрелять прицельно.

Контратака удалась. Немцы дрогнули и побежали, оставив на поле десятки трупов. Красноармейцы подобрали трофеи — автоматы, патроны, фляги с водой. Для них это было спасение.

Гаврилов вернулся усталый, но с горящими глазами.

— Хорошо дрались, — сказал он Соболеву. — Твои орлы — мастера. Я таких стрелков не видывал.

— Учили, — коротко ответил Соболев.

— Учили, — повторил Гаврилов. Он посмотрел на странные автоматы. — Слушай, старший лейтенант. Я понимаю, не мое дело спрашивать. Но... вы не с того света, случаем? Не ангелы?

Соболев усмехнулся.

— Не ангелы, товарищ майор. Мы люди. Из другого времени.

Гаврилов перекрестился. Помолчал.

— И что там, в другом времени? Победили мы?

— Победили, — твердо сказал Соболев. — До Берлина дошли. Флаг над Рейхстагом подняли.

Гаврилов облегченно кивнул.

***

Дни тянулись в бесконечных перестрелках. Немцы больше не лезли в лобовые атаки, методично обстреливая форт, пытаясь выкурить защитников огнём. Дважды применяли газы. Противогазов у красноармейцев не было, и Лекарь с Доктором раздавали им влажные повязки, пропитанные мочой — единственное, что хоть как-то спасало от хлора.

— Долго не протянем, — сказал Гаврилов вечером 28-го. С ним были Соболев, Петров и командиры других групп. — Воды нет. Патроны на исходе. У твоих, — он кивнул на Соболева, — ещё есть, но это капля в море. Надо прорываться.

— Куда? — спросил Петров.

— К своим. К основным силам. Где-то там, — Гаврилов махнул рукой на восток, — наши держат оборону. Если пробьемся — будем воевать дальше.

— А гражданские? — спросил Соболев.

— С нами пойдут. Или останутся здесь. Другого выхода нет.

Ночью Соболев собрал своих. Двадцать человек, обросшие, усталые, но не сломленные.

— Завтра прорыв, — сказал он. — Идём с группой Гаврилова. Наша задача — прикрывать отход и отсекать преследователей. Беркут, Шмель — вы с тяжелыми пулеметами в арьергарде. Лис, Кедр — снимаете офицеров и пулеметчиков. Остальные — в общем строю. Всем быть готовыми к рукопашной.

— Сегодня немцы уже Бобруйск будут брать. Далеко они не уйдут, — произнёс Лис.

— Знаю, — ответил Соболев. — Но какие у нас варианты? Остаться здесь, в итоге здесь все и пляжем.

— Командир, — подал голос Химик. — А что, если... ну, если аномалия снова сработает?

— Тогда будем надеяться, что выбросит всех нас, — ответил Соболев. — А они... — он кивнул в сторону спящих красноармейцев, — они останутся здесь. Это их время. Их война.

***

Утром немцы начали новый штурм. Они подтянули тяжелые мортиры — те самые 600-мм «Карлы», чьи двухтонные снаряды крушили бетонные укрепления как картон. Форт содрогался от взрывов.

— Пора, — сказал Гаврилов, когда очередной снаряд разнес часть стены. — Пока они перезаряжают. Все за мной!

Красноармейцы высыпали из подвалов. Впереди — Гаврилов с наганом, за ним — Петров со своим взводом, потом гражданские с детьми, и по бокам — бойцы Соболева, прикрывающие фланги.

Немцы не ожидали — первые полсотни метров прошли без единого выстрела. Но потом ударили пулеметы.

— Ложись! — заорал Соболев. — Лис, Кедр — подавить!

Снайперы работали в бешеном темпе. Лис снял одного пулеметчика, Кедр — второго. Беркут и Шмель открыли ответный огонь, заставляя немцев залечь.

— Вперёд! — Гаврилов поднял людей.

Они бежали через простреливаемое пространство. Падали, поднимались, снова бежали. Лекарь тащил на себе раненого мальчишку лет двенадцати — сына одного из командиров, убитого в первые дни.

— Держись, парень, — хрипел он, перехватывая ношу. — Щас, ещё немного.

— Кошкин! — вдруг заорал Беркут. — Кошкин, автомат брось, не до него!

Соболев обернулся. Молодой боец, позывной «Кошкин», споткнулся и упал, выронив автомат. Рядом рванул снаряд. Кошкина отбросило, но он тут же вскочил и рванул вперёд, даже не оглянувшись на оружие.

— Живой! — выдохнул Беркут. — Ну, слава богу...

Они бежали дальше. Гражданские, красноармейцы, бойцы Соболева — всё смешалось в единый поток, прорывающийся сквозь огонь.

И вдруг мир вокруг дёрнулся.

Соболев почувствовал знакомое ощущение — вакуум, звон в ушах, вспышка перед глазами. Он успел увидеть, как Гаврилов замер, глядя на них, как Петров вскинул руку в прощальном жесте, как женщины прижали к себе детей...

А потом была тьма.

***

Соболев очнулся в мокрой траве. Солнце светило ярко, где-то пели птицы, и пахло бензином от стоящих неподалеку БТРов.

Рядом зашевелились люди.

— Твою мать, — это был голос Беркута.

Соболев сел, оглядываясь. Его бойцы поднимались вокруг. Он быстро пересчитал их, чувствуя, как отпускает напряжение.

Двадцать. Все живы.

— Кошкин? — окликнул он молодого. — Цел?

— Цел, товарищ командир, — отозвался тот, потирая ушибленное плечо.

— Лекарь?

— Здесь я, — санинструктор поднимался с земли, озираясь. — Все целы, вроде.

Соболев перевел дух. Двадцать. Все вернулись. Никого не потеряли.

— Командир, — вдруг подал голос Кошкин. Он стоял чуть поодаль, растерянно оглядываясь по сторонам, и в руках у него... не было автомата.

Соболев похолодел.

— Кошкин, где твой АК?

Боец побледнел.

— Товарищ командир... я... когда упал, выронил. А потом взрыв, и крикнули бежать, я и побежал. А автомат... автомат остался там.

Тишина. Все смотрели на Кошкина. Парень явно был готов провалиться сквозь землю.

— Простите, товарищ командир. Я не специально. Я...

Соболев подошёл к нему, положил руку на плечо.

— Спокойно, боец. Главное, что ты живой.

— Но автомат, командир! АК-12! В 1941 году! Если немцы найдут...

— Не найдут, — перебил его Соболев. Он посмотрел туда, где только что была вспышка, где остались Гаврилов, Петров, женщины с детьми, красноармейцы. — Они найдут. Наши.

Он обвел взглядом своих бойцов.

— Значит, автомат дойдет до нужного конструктора.

Беркут усмехнулся.

— Михаил Тимофеевич тогда молодой был, после ранения в госпитале. Если до него дойдет такая игрушка... Командир, вы понимаете, что это значит?

— Понимаю, — кивнул Соболев. — Это значит, что история только что замкнула круг. Значит, так надо было.

Он посмотрел на небо, на солнце, на мирное время вокруг.

— Ладно, мужики. По машинам. Нас дома ждут.

***

Два года спустя. Брестская крепость

— Вы тут впервые?

Соболев обернулся на голос экскурсовода — молодой девушки в форме Министерства культуры.

— Нет, — ответил он. — Был здесь давно. Очень давно.

Он стоял у Холмских ворот. Тех самых, где они встретили Петрова. Теперь здесь было тихо, мирно, росли цветы, и ходили туристы с фотоаппаратами.

Рядом стояли его бойцы. Все двадцать. Беркут, Шмель, Лис, Кедр, Химик, Доктор, Лекарь, Кошкин... Они приехали сюда все вместе. Просто купили билеты на поезд и поехали. В годовщину.

— Странно, — сказал вдруг Беркут, всматриваясь в монумент. — Командир, глянь. Этого раньше не было.

Соболев подошел ближе и замер.

На гранитной плите, среди барельефов защитников крепости можно заметить несколько фигур в странной форме — не такой, как у красноармейцев. Короткие автоматы, шлемы с забралами, разгрузки. Лица были узнаваемы для людей, которые стояли перед этим изображением.

Вот Беркут с пулемётом. Вот Лис с винтовкой. Вот Доктор, склонившийся над раненым. Вот Кошкин — молодой, улыбающийся, с автоматом в руках.

А внизу — надпись, выбитая в камне:

«В благодарность за чудо старшему лейтенанту Соболеву и его бойцам.»

Соболев протянул руку, коснулся холодного камня. Пальцы скользнули по буквам.

Кошкин стоял рядом, молча глядя на собственное изображение.

— Командир, — тихо сказал он. — Это я. С автоматом. С моим автоматом.

— Твоим, — кивнул Соболев. — Значит, не зря ты его там оставил.

— А если бы немцы нашли?

— Тогда бы мы здесь не стояли, — ответил Соболев.

Они стояли у монумента долго. Туристы обходили их стороной, чувствуя что-то необъяснимое в этих людях в штатском, с жёсткими лицами и странной печалью в глазах.

— Ну что, — сказал наконец Соболев. — Поехали домой.

— А они? — Кошкин кивнул на барельеф.

— А они останутся здесь. Навсегда. Как и должны.

Они развернулись и пошли к выходу. Двадцать бойцов из будущего, вернувших долг прошлому.

А где-то далеко, в другой жизни, в другом времени в руках у молодого конструктора лежал странный чёрный автомат, который предстояло изучить, понять и... воспроизвести.