Кресты

Август 1941‑го. Белорусские леса, окутанные предрассветной дымкой, медленно пробуждались. Солнце едва пробивалось сквозь кроны, рассыпая по траве золотые блики. В воздухе витал запах свежескошенной травы, смешанный с горьким привкусом гари. По утрам над болотами стелился туман, превращая лес в загадочное царство, где каждый звук — шелест листьев, треск сучьев, далёкий крик птицы — звучал особенно отчётливо.

Но тишина была обманчива. Вдалеке уже слышался приглушённый гул моторов — неумолимый ритм приближающейся войны.

По извилистой просёлочной дороге тянулась колонна отступающей Красной армии. Бойцы шли устало, с трудом переставляя ноги. Многие были ранены — их поддерживали товарищи, осторожно ведя под руки.

В колонне двигались грузовики ГАЗ‑АА — надёжные «полуторки» с характерными округлыми кабинами и деревянно‑металлическими кузовами. К некоторым машинам были прикреплены 45‑мм противотанковые пушки 53‑К, известные как «сорокапятки». Эти лёгкие и мобильные орудия эффективно поражали как бронированные цели, так и живую силу противника.

За ними следовали ещё несколько ЗИС‑5 — трёхтонные грузовики с угловатой кабиной и массивной решёткой радиатора. Их деревянные кузова с высокими бортами были плотно загружены: в них аккуратно уложили ящики со снарядами для «сорокапяток». Ящики из твёрдой древесины, стянутые железными обручами, выстроились ровными рядами. На некоторых кузовах сидели бойцы, крепко держась за борта; другие шли рядом, зорко следя за ценным грузом.

Повозки, запряжённые усталыми лошадьми, скрипели колёсами, нарушая утреннюю идиллию. Они были нагружены
скарбом, медикаментами и остатками продовольствия. Рядом с одной из повозок шла медсестра Маша — юная девушка лет девятнадцати. Её огненно‑рыжие волосы, выбивавшиеся из‑под белой косынки, пылали, словно пламя, на фоне сумрачного леса. Тонкое, почти детское лицо с высокими скулами и прямым носом украшали россыпи веснушек. Большие зелёные глаза, обычно лучистые и живые, сейчас были полны усталости, но в них всё ещё тлел неугасимый огонёк.

Все в части звали её «Маша‑огонёк» — и за цвет волос, и за неукротимый характер. Несмотря на юный возраст, она уже успела завоевать уважение не только молодых бойцов, но и бывалых фронтовиков. Многие мужики, прошедшие не один бой, искренне восхищались этой хрупкой девчонкой: под свист пуль и грохот взрывов она бесстрашно вытаскивала раненых с поля боя, перевязывала кровоточащие раны, поила водой из фляги, шептала ободряющие слова. Ни разрывы снарядов, ни свист пуль не могли заставить её дрогнуть или отступить. В её присутствии даже самые измученные бойцы находили в себе силы идти дальше.

Многие молодые солдаты тайно вздыхали по Маше, ловя взглядом её улыбку или перешёптываясь о её красоте. Но
сердце девушки было занято: у неё был жених — танкист из соседней части. В эти дни он принимал участие в боях, прикрывая отступление наших частей. Маша хранила ему верность — и каждый вечер, укладываясь на жёсткую землю у костра, шептала его имя, как молитву. Она молилась за то, чтобы он выжил, чтобы они снова встретились, чтобы смогли вместе встретить победу.

На невысоком пригорке, в тени раскидистого дуба, стоял красноармеец Пётр Семёнович Величко. В руках он держал
бинокль, внимательно всматриваясь вдаль. Его лицо, обветренное и сосредоточенное, выдавало напряжение: он искал признаки приближающегося врага.

Пётр Семёнович — на вид ему было 29–30 лет; среднего роста, крепко сбитый, с широкими плечами и сильными руками. Лицо с резкими чертами, волевым подбородком и глубоко посаженными карими глазами казалось высеченным из камня. На гимнастёрке — орден Красной Звезды, полученный за отвагу в советско‑финской войне 1939–1940 гг. Рядом висела медаль «За боевые заслуги» — ещё одно свидетельство мужества.

Наконец Пётр опустил бинокль, резко развернулся и побежал вниз по склону, туда, где на обочине дороги шёл капитан Андрей Орлов Иванович.

Капитан Орлов — лет тридцати, высок, худощав, с пронзительным взглядом серых глаз и резкими чертами лица. Его смуглое, вытянутое лицо с высоким лбом и тонкими, плотно сжатыми губами выдавало привычку к решительным действиям. Тёмные волосы коротко подстрижены, на висках — первые серебристые нити. Мундир, хоть и покрытый пылью, сохранял опрятный вид; на ремне аккуратно висел бинокль, а на запястье блестели наручные часы — не роскошь, а необходимость в бою.

Пётр подбежал, резко остановился, вскинул руку к пилотке:

— Товарищ капитан! Разрешите доложить?

Капитан повернул голову, внимательно посмотрел на бойца:

— Докладывай!

— Обнаружена колонна немецкой техники. Минут через сорок будут здесь… — голос Петра звучал ровно, но в глазах читалась тревога.

— Обнаружена колонна немецкой техники. Через полчаса будут здесь… — голос Петра звучал ровно, но в глазах читалась тревога. — Впереди три мотоцикла Kraftrad Sd.Kfz. 2 с колясками — мощные машины с 1,5‑литровыми двигателями, способные развивать скорость до 95 км/ч. В колясках — пулемётчики с MG 42. За ними — два бронетранспортёра Sd. Kfz. 251 «Ганомаг» (полугусеничные машины с бронированными корпусами, усиленными лобовыми листами и бортовыми экранами. Штатное стрелковое вооружение — два съёмных 7,92-мм пулемёта MG.34). Они плотно набиты пехотой — по 4–6 солдат в каждом, с полным вооружением и боеприпасами. В середине колонны — генеральская машина Mercedes‑Benz 770K (бронированный лимузин с 7,7‑литровым двигателем мощностью 230 л. с., усиленной подвеской и пуленепробиваемыми стёклами). Завершают движение два грузовика Opel Blitz 3,6‑36S (трёхтонные машины с 6‑цилиндровым двигателем, перевозящие по 12–15 пехотинцев в каждом).

Орлов нахмурился, сжал кулаки. Несколько секунд он молча смотрел вдаль, будто пытаясь разглядеть то, что уже
увидел Величко. Затем резко выдохнул:

— Чёрт подери… Чуть‑чуть не успеваем.

Он выбежал из колонны, поправил фуражку и стал ждать, пока с ним поравняется Иван Трофимович Луговой. Когда
боец приблизился, капитан окликнул его:

— Луговой!

Иван вышел из колонны и подошёл к командиру:

— Я, товарищ капитан.

Иван Трофимович — коренастый, широкоплечий мужчина лет пятидесяти. Его лицо, изборождённое морщинами и шрамами, казалось высеченным из тёмного дуба. Густые, слегка вьющиеся волосы с проседью были коротко подстрижены; седая щетина покрывала впалые щёки и подбородок. Глаза — тёмно‑карие, почти чёрные — смотрели твёрдо, без тени страха. Поношенные сапоги, видавшие не один поход, тихо шуршали по опавшей листве. За поясом — граната Ф‑1, в руках — винтовка Мосина с примкнутым штыком. Каждый предмет, каждый шов на одежде говорил о долгой военной жизни: заплаты на локтях, потёртости на ремне, следы копоти на рукавах.

— Иван Трофимович… Тут такое дело, — Орлов снял фуражку, вытер пот со лба. — Не успеем мы на высоте закрепиться.

Помолчав, капитан продолжил:

— Возьми пять добровольцев и пулемёт. Жаворонков ко мне!

Из колонны вышел молодой парнишка — совсем ещё юнец. Только исполнилось 17 лет. Его лицо, ещё по‑детски мягкое, с тонкими чертами и большими голубыми глазами, контрастировало с суровой обстановкой. Он вытянулся перед капитаном:

— Слушаю, товарищ капитан!

— Там в колонне машина генерала. Немца нужно задержать, — твёрдо произнёс Орлов.

Луговой вздохнул, обратился к капитану:

— Да впятером‑то надолго не получится, товарищ капитан.

— Знаю… Но больше дать никак не могу, — в голосе Орлова прозвучала горечь.

Луговой помолчал, затем решительно произнёс:

— Погоди, есть идея. Тут по‑другому надо. По‑хитрому. Нагло и дерзко.

Сняв винтовку, он полез в солдатский вещмешок и достал из него четыре Георгиевских креста, завёрнутые в тряпицу. Капитан смотрел, не понимая.

— Это… награды мои. За Первую мировую. Думал, может, пригодятся… — Иван разложил кресты на ладони, будто взвешивая их значимость. — Я не стану брать с собой никого из ребят. Это слишком опасно. Пойду один — так будет вернее. Постараюсь задержать их хоть на полчаса. Может, этого хватит, чтобы вы успели отойти и занять оборону.

Он начал аккуратно прикреплять кресты к гимнастёрке — один за другим, словно надевал доспехи. Каждый крест был свидетельством мужества, каждый — памятью о павших товарищах. При этом он тихо пояснил:

— В бой иду с ними. Официально носить нельзя, но это — моя история, моя клятва. Они со мной с 1915‑го. Под Карпатами, за Крепость Осовец, за бои под Сморгонью…

— Товарищ капитан, — тихо сказал он, глядя в глаза Орлова, — я служил царю, служил революции. А сейчас послужу Родине. Поработаем в последний раз.

Капитан сжал его плечо, и в глазах Орлова мелькнуло что-то тёплое, почти отцовское. Хотя Иван был старше и годился ему в отцы, капитан быстро взял себя в руки.

— Спасибо, Иван. Я… я никогда этого не забуду.

— Не надо благодарностей, товарищ капитан. Просто уведите людей. Это главное. И постарайтесь успеть закрепиться на высоте.

Капитан кивнул, отвернулся, чтобы скрыть блеск в глазах.

— Удачи, боец.

— Служу Советскому Союзу, — коротко ответил Иван. — Удача мне уже не понадобится. А вот вам она пригодится, товарищ капитан. Удачи! Надерите им задницу!

Он достал из кармана потёртую фотографию — на ней улыбалась женщина с двумя маленькими девочками. Затем вынул сложенный вчетверо лист бумаги — письмо, которое так и не успел отправить. Тихо, почти неслышно, произнёс:

— Возьми, товарищ капитан. Передай моей Анне. Там всё сказано.

Орлов молча принял конверт и фотографию, кивнул. Слова были не нужны.

Луговой отправился к выбранному месту — узкому участку дороги, зажатому между старым дубом и каменистым выступом. С собой он взял лишь большой запас противотанковых и противопехотных мин да пустую винтовку — гранаты оставил, решив, что они здесь будут лишними.

Здесь он начал кропотливую работу: противотанковые мины установил в колею, противопехотные спрятал в придорожной траве. Особое внимание уделил одному месту посреди дороги: там он разместил противопехотную мину, а рядом — противотанковую, соединив их общей системой детонации. Если сработает одна, взорвутся обе. А там начнётся цепная реакция. Как минимум половина немецкой колонны будет уничтожена.

Закончив, Иван огляделся. Вокруг царила удивительная тишина — птицы смолкли, будто почувствовав напряжение. Солнце поднималось выше, заливая лес золотистым светом. Луговой глубоко вдохнул, ощущая запах хвои и земли.

«Ну вот и всё, — подумал он. — Пора».

Не прячась за валуном, он встал посреди дороги — прямо на противопехотную мину. Винтовка по‑прежнему висела у него за спиной. Он на мгновение коснулся её ствола, словно прощаясь, затем выпрямился и замер в полной готовности. В тишине отчётливо слышалось его размеренное дыхание.

Луговой стоял на узкой тропе, вслушиваясь в нарастающий гул немецкой колонны. Солнце уже поднялось достаточно высоко — его лучи пробивались сквозь листву, рисуя на земле причудливые узоры теней. Иван глубоко вдохнул, ощущая терпкий запах хвои и прелой листвы.

Немецкая колонна приближалась. Впереди, на мотоцикле Kraftrad Sd.Kfz. 2, ехал унтер‑офицер Ганс Беккер. Крутые скулы, тонкий нос, светлые усы — лицо его выражало скуку. На вид ему было лет 30. Он лениво поправлял чёрные кожаные перчатки, время от времени поглядывая на дорогу. Рядом с ним сидел в коляске связист. Молодой парень, лет 20. Связист был невысокого роста, с русыми, слегка растрёпанными волосами и непримечательным лицом. Глаза у него были карие, а на носу сидели очки в тонкой оправе. Он был одет в форму, но без выделяющихся черт, что делало его незаметным в любой толпе. В ногах у него лежала радиостанция «Torn. Fu. g». За ним следовали ещё два мотоцикла с пулемётчиками в колясках — молодые парни, явно недавно призванные: один нервно теребил ремень MG 42, другой
что‑то насвистывал, постоянно крутя головой по сторонам.

За мотоциклами — два бронетранспортёра Sd. Kfz. 251 «Ганомаг» (полугусеничные машины с бронированными корпусами, усиленными лобовыми листами и бортовыми экранами. Штатное стрелковое вооружение — два съёмных 7,92-мм пулемёта MG.34). Внутри каждого — по шесть пехотинцев в полной выкладке: каски, подсумки с гранатами, винтовки Mauser 98k, пулемёты MG 34.

В середине колонны плавно катила генеральская машина Mercedes‑Benz 770K — внушительный лимузин с длинным капотом, хромированными деталями и массивными шинами. Его бронированный корпус и пуленепробиваемые стёкла делали его почти неприступным. За рулём был молодой, но довольно опытный водитель Хельмут Штайнер — стройный, подтянутый мужчина лет двадцати пяти с пронзительно‑серыми глазами и аккуратными русыми волосами, зачёсанными назад. Каждое его движение выдавало выправку и сосредоточенность профессионала.

Рядом с водителем, с биноклем, висящим на шее, расположился ординарец — обер‑фельдфебель Курт Вайзе. Молодой человек с тонкими чертами лица и светлыми волосами, аккуратно зачёсанными назад; в его взгляде читалась наивность, не свойственная закалённым в боях солдатам.

В машине находился генерал‑майор Эрих фон Райхенбах — высокий, стройный офицер лет пятидесяти с аристократической осанкой и пронзительными голубыми глазами. Его коротко подстриженные седые волосы были тщательно уложены, а мундир — идеально отутюжен. Железный крест на груди сверкал, словно только, что отполированный, подчёркивая безупречность внешнего облика. В каждом жесте генерала ощущалась холодная расчётливость и многолетняя военная выучка.

Рядом с ним, у окна, расположился майор Отто Бреннер — тучный мужчина лет сорока с массивной фигурой и тяжёлой поступью. Его широкое лицо с мясистыми щеками и огромной бульдожьей челюстью выражало усталость; короткие светло‑русые волосы прилипли ко лбу, мундир выглядел измятым, на рукаве виднелось тёмное пятно. Несмотря на внешнюю небрежность, в его позе чувствовалась внутренняя напряжённость.

Завершали колонну два грузовика Opel Blitz 3,6‑36S — надёжные трёхтонные машины с характерными решётчатыми бортами. В кузовах сидели по двенадцать пехотинцев на деревянных лавках вдоль бортов. У каждого — винтовка, пара гранат, фляга с водой. Некоторые курили, перебрасываясь шутками, другие молча смотрели вперёд, ожидая приказа.

Генерал‑майор Эрих фон Райхенбах, задумчиво рассматривая карту, наконец произнёс:

— Vor uns liegt eine sehr wichtige Höhe. Wir müssen sie unbedingt einnehmen. Wenn die Russen sich dort einigeln, wird es sehr schwierig für uns.
(«Впереди очень важная высота. Мы должны любой ценой её взять. Если русские окопаются, нам придётся очень нелегко».)

Молодой обер‑фельдфебель Курт Вайзе обернулся к генералу, улыбнулся и произнёс:

— Das ist natürlich nicht Polen. Und es gibt nichts, was die Wehrmacht aufhalten könnte.

(«Это, конечно, не Польша. И нет ничего, что могло бы остановить продвижение Вермахта».)

Майор Отто Бреннер неодобрительно покачал головой. Несмотря на внешний вид и внешнюю небрежность, было заметно, что этот человек прошел не одну военную кампанию.

Генерал‑майор Эрих фон Райхенбах ответил, пристально глядя:

— Du bist gerade nicht kämpfte in der letzten Kampagne. Während des ersten Weltkrieges. Dich damals gar nicht existierte.

(«Ты просто не воевал в прошлую кампанию. Во время первой мировой. Тебя тогда даже не существовало».)

Обер‑фельдфебель удивлённо спросил:

— War es schlimmer?

(«Разве было хуже?»)

— Natürlich! — резко ответил генерал‑майор.

(«Конечно!»)

Ординарец пожал плечами:

— Alles, was ich sehe, ist Chaos, Rückzug. Die Russen laufen weg wie Hasen. Es ist banal und langweilig.

(«Всё, что я вижу — это хаос, отступление. Русские драпают, как зайцы. Всё банально и скучно».)

Генерал‑майор пристально посмотрел на него:

— Du bist jung und weißt noch nichts vom Leben. Unterschätze den Gegner nie. Die Russen können kämpfen.

(«Ты молод и ещё не знаешь жизни. Никогда не недооценивай противника. Русские умеют воевать!»)

Колонна внезапно остановилась. Обер‑фельдфебель Вайзе встрепенулся, обернулся к генералу.

— Warum halten wir? — резко спросил фон Райхенбах.

(«Почему остановились?»)

Вайзе, стараясь скрыть волнение, ответил:

— Ich werde nachsehen, Herr General.

(«Я выясню, господин генерал».)

Он выскочил из машины. За ним из бронетранспортёров высыпали солдаты, следуя за ординарцем. Вскоре они достигли головы колонны.

Перед ними стоял красноармеец Иван Трофимович Луговой — посреди дороги, окружённый пятью немецкими солдатами. Перед ним — гауптман Фриц Кёниг, командир авангарда.

— Was ist hier los? — спросил Вайзе у гауптмана.

(«Что здесь происходит?»)

Кёниг обернулся и доложил:

— Dieser Russe fordert, dass der General persönlich zu ihm kommt. Er beharrt darauf.

(«Этот русский требует, чтобы к нему лично пришёл генерал. Он настаивает на этом».)

Вайзе, не скрывая насмешки, приказал:

— Sag ihm, wenn er nicht von der Straße geht, werden wir ihn erschießen.

(«Скажи ему, если он не уйдёт с дороги, мы его расстреляем».)

Гауптман, с трудом выговаривая русские слова, передал:

— Если ты не уйти с дороги, тебя расстреляют.

Луговой, поправляя винтовку и переминаясь с ноги на ногу, разминая затёкшие ноги, ответил:

— У меня приказ. Остановить продвижение немецких войск на этом участке. Приказ может отменить только генерал.

Гауптман почесал затылок, обернулся к обер‑фельдфебелю и перевёл. Все начали смеяться — ситуация казалась абсурдной.

Иван Трофимович тоже усмехнулся.

Вайзе, улыбаясь, подошёл к русскому. Зная, что тот вряд ли понимает немецкий, он решил разыграть спектакль.
Сделав строгое лицо, он произнёс по‑немецки:

— Ich bin der General. Gehen Sie von der Straße weg!

(«Я — генерал. Уйдите с дороги!»)

Затем, обращаясь к гауптману, добавил:

— Sage ihm, er solle gehen und jenen Stein bewachen. Und niemanden darf er dorthin zulassen.

(«Скажи ему, чтобы он ушёл и охранял вот тот камень. И никого не подпускал к нему».)

И указал на массивную каменную глыбу в стороне от дороги.

Луговой, не теряя самообладания, усмехнулся:

— Ну да. Что‑то ты не похож на генерала, обер‑фельдфебель. Генерал не может быть таким молодым!

Гауптман наклонился к Вайзе и перевёл слова русского.

Обер‑фельдфебель, почувствовав, как внутри закипает ярость, достал из кобуры пистолет Luger P08, направил его на грудь Ивана Трофимовича и произнёс по‑немецки:

— Dann wird er erschossen.

(«Тогда он будет расстрелян».)

Гауптман ещё не успел начать перевод, как Луговой спокойно поднял руку, взял Вайзе за запястье и приставил пистолет к своей груди.

— Ну что же, — сказал он. — Я солдат. А солдаты погибают.

Глаза обер‑фельдфебеля расширились — он понял: его не боятся.

Тут подошёл один рядовой и, глядя на Лугового, сказал:

— Lange nicht gesehen hat mit unseren Jungs so viel Spaß gemacht. Lassen Sie bleibt für eine weitere Minute. Ich erschieße ihn selbst.

(«Давно не видел наших парней такими весёлыми. Пусть поживёт ещё минуту. Я сам его расстреляю».)

Вайзе, с трудом сдерживая раздражение, поставил пистолет на предохранитель:

— Gut, lass ihn noch eine Minute leben.

(«Хорошо, пусть живёт ещё минуту».)

И, резко развернувшись, направился к генеральской машине.

У Лугового забрали винтовку. Проверили — в ней не было патронов. О чём тут же доложили. Послышался хохот немцев.

Иван тоже смеялся вместе с ними — спокойно, почти беззлобно.

Вайзе сел в машину, нервно хлопнув дверью.

— Was ist der Grund für die Verzögerung? Wir müssen schnell vorankommen! — нетерпеливо спросил фон Райхенбах.

(«В чём причина задержки? Нам нужно спешить!»)

Обер‑фельдфебель оглянулся на генерала:

— Ein verrückter Russe fordert den General, um seinen Befehl zu widerrufen, auf der Straße zu stehen. Jetzt wird er beseitigt.

(«Сумасшедший русский требует генерала, чтобы отменить приказ стоять на дороге. Сейчас его уберут».)

Он замолчал, но видно было — его потрясла реакция русского. То, что тот не испугался, что сам приставил пистолет к груди…

Немного помолчав, Вайзе добавил:

— Wusste nicht, dass die Russen Kreuze. Vier Auszeichnungen.

(«Не знал, что у русских есть наградные кресты. Четыре награды».)

Генерал, услышав, резко выпрямился:

— Was? Was hast du gesagt? Kreuze?

(«Что? Что ты сказал? Кресты?»)

Вайзе кивнул и подтвердил:

— Ja, vier Kreuz. St. George.

(«Да, четыре креста. Георгиевские».)

Фон Райхенбах помолчал, затем тихо произнёс:

— Bei Ihnen gibt es nicht mehr solcher Auszeichnungen. Bereits Nein.

(«У них больше нет таких наград. Уже нет».)

Вайзе обернулся на генерала, удивлённо глядя на него.

Немецкие солдаты стояли расслабленно, чувствуя себя в безопасности. Им было весело. Многие курили. Они ещё не знали, что скоро многих из них ожидает смерть.

Некоторые направили винтовки на Лугового, позируя. Один немецкий рядовой достал фотоаппарат и начал снимать.

Генерал решил сам проверить, кто остановил колонну. Он вышел из машины и направился вперёд.

По мере того как генерал приближался, смех смолкал. Немцы вытягивались в струнку. Когда фон Райхенбах подошёл к гауптману, тот громко скомандовал:

— Achtung!

(«Смирно!»)

Все солдаты мгновенно замерли, вскинув подбородки и выпрямив спины. Даже те, кто держал винтовки направленными на Лугового, теперь опустили оружие и приняли строевую стойку.

Когда генерал подошёл вплотную к Луговому, он увидел красноармейца, на груди которого висели все четыре Георгиевских креста. Высокая награда царской армии — крест первой степени. Его выдавали за смелость в бою.

Генерал долго смотрел на Ивана. Луговой стоял прямо, не отводя взгляда.

Фон Райхенбах обратился к нему на ломаном русском:

— Ты воевал? В Первую мировую?

Иван Трофимович ответил:

— Так точно, герр генерал.

— Где?

— Карпаты, под крепостью Осовец и Сморгонью.

Генерал сделал несколько шагов, подходя вплотную к Луговому. Затем он сказал:

— Я был под крепостью Осовец.

— Так это вы, герр генерал, меня в крепости газом травили? — спросил Иван, улыбаясь и переминаясь с ноги на ногу.

— У меня был такой приказ, — ответил генерал.

— У меня тоже приказ, — сказал Иван. — Остановить вас здесь.

— Думаешь, у тебя получится меня остановить? — спросил генерал. От волнения его речь становилась всё менее чёткой, слова сливались.

Иван улыбнулся:

— Ну, под Сморгонью получилось. И в Осовце вы получили по самое не балуй. Драпали, аж пятки сверкали, с ужасом оборачиваясь назад.

Генерал опустил глаза. Какое‑то время молчал. Потом поднял руку, поправил один Георгиевский крест (первой степени, который немного съехал), вероятно, из-за того, что Вайзе приставил пистолет к его груди. Затем он положил ладонь на плечо Ивана и сказал:

— Ты очень хороший солдат. Тебе хватит войны. Иди домой. Мы возьмём Москву. Зачем так глупо умирать?

— Но у меня приказ генерала, — ответил Иван, сглатывая комок в горле.

Генерал задумался, потом спросил на ломаном русском:

— Хватит моего приказа?

Иван немного подумал и ответил:

— Приказ генерала чужой армии не действует. Но сегодня… Сегодня да. Сегодня достаточно.

Генерал, волнуясь и проглатывая слова, отдал приказ:

— Я приказываю тебе освободить дорогу. Сейчас.

Иван бросил взгляд на небо. Над головой раскинулась бескрайняя лазурь, пронизанная золотыми лучами солнца. В вышине парила одинокая птица, будто провожая его в последний путь. Он закрыл глаза, прощаясь с миром, в котором осталось столько недосказанного, столько неисполненного. Затем глубоко вздохнул и коротко бросил:

— Есть!

И сделал шаг в сторону, сходя с мины.

В тот же миг под его ногой сработал детонатор. Грохот взрыва разорвал тишину. Первая мина сдетонировала — и тут же, словно по цепной реакции, за ней последовали остальные. Дорога превратилась в бушующее море огня и металла. Деревья вздрогнули, земля подпрыгнула, взметнув в воздух клубы пыли, обломки и языки пламени.

Когда дым рассеялся, на месте, где стояли Иван и генерал, осталась лишь глубокая воронка. Взрыв уничтожил три мотоцикла, генеральский автомобиль и оба бронетранспортёра. Грузовики остались целы, но большая часть немецкого отряда погибла. Водитель генеральского автомобиля Хельмут Штайнер, который в этот момент отошёл в кусты, чтобы отлить выжил. Майор Отто Бреннер, оставшийся в машине, погиб.

Оставшиеся в живых немецкие солдаты собрались у обочины. Командовал ими лейтенант Макс Штольберг — худощавый, подтянутый офицер с резкими чертами лица и холодными серыми глазами. Он был единственным офицером, кто остался в живых и принял на себя командование. Его мундир, хоть и покрытый пылью, сохранял опрятный вид; на ремне аккуратно висел бинокль, а на запястье блестели наручные часы.

Лейтенант медленно снял фуражку. Его лицо, обычно сдержанное и бесстрастное, сейчас выражало нечто похожее на уважение. Он сделал знак солдатам. Один из них аккуратно выложил из камней невысокий холмик. Другой достал платок и бережно прикрыл лицо погибшего. Третий принёс небольшую деревянную доску — на ней, выгравированной ножом, красовалась надпись:

Hier ruht ein russischer Soldat.

Tapfer und treu seinem Befehl.

Ehre seinem Andenken.

(«Здесь покоится русский солдат.

Храбрый и верный своему приказу.

Честь его памяти».)

Лейтенант поднял руку, отдавая воинскую честь. Остальные последовали его примеру. Никто не произнёс ни слова — только шелест ветра в листве и далёкие крики птиц нарушали тишину.

Затем лейтенант сделал шаг вперёд и положил на холмик свой офицерский ремень — не как трофей, а как знак уважения. Солдаты по очереди склоняли головы, кладя рядом с холмиком кто патрон, кто сложенный кусок ткани, кто просто горсть земли, будто пытаясь вернуть хоть что‑то от того, что забрал взрыв.

Когда последний солдат отошёл от могилы, лейтенант ещё раз оглянулся на крест. Его глаза на мгновение задержались на надписи, а затем он резко развернулся и скомандовал:

— Jetzt werden wir unsere gefallenen Kameraden begraben. Für immer.

(«Теперь мы похороним наших погибших товарищей. Навсегда».)

Солдаты молча разошлись, собирая тела погибших. Лейтенант лично проверял, чтобы каждому было уделено должное внимание: кого‑то укрывали шинелями, кого‑то аккуратно укладывали на плащ‑палатки.

На небольшой поляне, вдали от могилы русского солдата, под высокими соснами были вырыты несколько свежих могил. Лейтенант, держа в руках фуражку, стоял у первой из них и произносил речь:

— Heute Gedenken wir unserer Kameraden, die Ihr Leben für Ihr Land. Deren Mut und Opfer niemals vergessen werden. Mögen Sie in Frieden ruhen.

(«Сегодня мы чествуем наших товарищей, отдавших свои жизни за свою страну. Чье мужество и жертвы никогда не будут забыты. Пусть они покоятся с миром».)

Солдаты склонили головы. Кто‑то шептал молитвы, кто‑то просто молча смотрел на могилы. Лейтенант достал из кармана маленький металлический крест и установил его у изголовья одной из могил.

— Dies ist für euch, meine Herren. Für eure Ehre, euren Mut und eure Treue.

(«Это для вас, господа. За вашу честь, мужество и верность».)

Каждый солдат вложил что‑то личное в прощальный обряд: один положил на могилу сложенный вдвое носовой платок с вышитой инициалами матери, другой — потёртый медальон с фотографией жены и детей, третий — аккуратно свёрнутый листок со стихами, который носил в нагрудном кармане с самого начала войны.

Когда все тела были захоронены, лейтенант сделал шаг вперёд и громко произнёс:

— Ruht in Frieden, meine Herren. Eure Namen werden in unseren Herzen weiterleben. Wir werden euch niemals vergessen.

(«Покойтесь с миром, господа. Ваши имена будут жить в наших сердцах. Мы никогда вас не забудем».)

Затем, обернувшись к оставшимся в живых, он скомандовал:

— Abmarschieren! Wir müssen weiterziehen. Aber nie vergessen wir, was hier geschehen ist.

(«Выступать! Нам нужно двигаться дальше. Но никогда не забудем, что здесь произошло».)

Тем временем на высоте красноармейцы заканчивали укреплять позиции. Капитан Орлов, стоя на небольшом возвышении, наблюдал за тем, как бойцы роют окопы и устанавливают пулемётные гнёзда. В его руках была потёртая фотография: жена и две маленькие дочки Ивана Трофимовича Лугового.

Он достал из кармана последнее письмо Ивана, аккуратно развёрнул и начал читать — сначала про себя, потом вслух, словно обращаясь к каждому бойцу:

«Дорогие мои Анна, Настенька и Леночка! Если вы читаете это письмо, значит, меня уже не нет. Но знайте: я ушёл не напрасно. Я ушёл, чтобы вы могли жить под мирным небом, чтобы ваши улыбки никогда не омрачались страхом.

Помните, как мы гуляли по нашему лесу, где деревья шепчутся с ветром, а солнце пробивается сквозь листву? Я хочу, чтобы вы ходили туда снова. Пусть Настенька бегает по траве, смеётся и собирает цветы. Пусть Леночка поёт — её голос наполняет моё сердце теплом.

Анна, ты — моя опора, моя любовь. Спасибо за каждый миг, проведённый вместе. За твои улыбки, за твои слёзы, за твою верность. Ты сильная, ты справишься. Я знаю. Я ухожу с лёгким сердцем, потому что знаю: вы будете счастливы. Вы будете жить. И это — самое главное.

Обнимаю вас крепко, мои родные. Люблю вас больше жизни.

Ваш папа и муж, Иван Трофимович».

Капитан замолчал, сжимая письмо в руке. Его глаза были влажны, но в них светилась твёрдость. Он аккуратно сложил письмо и фотографию, убрал их во внутренний карман, затем поднял взгляд на бойцов…

И тут из‑за спины Орлова выступила Маша — санитарка, которая всё это время молча стояла в тени деревьев. Её лицо было бледным, губы дрожали. Не говоря ни слова, она шагнула к капитану и крепко обняла его, уткнувшись лицом в его грудь. Плечи её содрогались от беззвучных рыданий.

Орлов на мгновение замер, потом осторожно положил руку на её спину, слегка прижав к себе.

— Тише, Маша, тише… — тихо произнёс он, глядя поверх её головы на бойцов.

Через несколько секунд она отстранилась, вытерла слёзы рукавом и, глядя в землю, прошептала:

— Он всё знал… Вчера вечером Иван сказал мне, что чувствует — это его последний бой. Сказал, что должен остановить их здесь. А письмо… — она всхлипнула, — он отдал вам, капитан. Я видела. За пару часов до того, как уйти на дорогу.

Маша подняла на Орлова заплаканные глаза:

— Он сам мне сказал: «Если не вернусь — пусть капитан прочтёт. Чтобы все знали».

Её голос дрогнул, но она продолжила, уже твёрже:

— Я не успела сказать ему… не хотела верить…

Капитан кивнул, понимая, что слова сейчас излишни. Он снова оглядел бойцов — в их взглядах читалась не только скорбь, но и решимость.

— Товарищи! — громко и чётко произнёс Орлов, выпрямляясь. — Иван Трофимович знал, на что идёт. И он сделал это не напрасно. Его письмо — не прощание. Это приказ. Приказ держаться. Приказ не отступать.

Он сделал паузу, обвёл взглядом каждого:

— Мы не можем подвести его. Не можем предать его жертву. Он подарил нам три‑четыре часа. За это время мы должны сделать всё, чтобы его жертва не была напрасной. Закрепляемся, проверяем оружие, готовимся к бою. Никто не пройдёт через эту высоту!

Бойцы молча кивнули. Кто‑то перекрестился, кто‑то сжал в руках винтовку, кто‑то тихо прошептал имя близкого человека. Маша, вытерев последние слёзы, выпрямилась и шагнула к своему месту — там, где лежали перевязочные материалы и фляги с водой. Её глаза были сухими, а лицо — твёрдым.

Через полчаса на горизонте показались два грузовика Opel Blitz 3,6‑36S. Они двигались медленно, осторожно, явно ожидая новой засады. В кузовах сидели лишь несколько солдат — основная часть отряда шла пешком, рассредоточившись по флангам.

Капитан Орлов, наблюдавший за продвижением противника с командного пункта на высоте, коротко бросил:

— Хитрый гад. Решил нас атаковать с трёх сторон. Артиллеристам — занять позиции. Стрелкам — рассредоточиться. Ждём.

Орлов заранее предусмотрел возможность флангового обхода. На левом фланге, в зарослях молодого ельника, замаскировались расчёты двух 45‑мм противотанковых орудий. На правом — ещё два орудия укрыли среди валунов. Пулемётные точки разместили на склонах, обеспечив перекрёстный обстрел подступов. Стрелки заняли позиции в окопах и за естественными укрытиями, тщательно проверив сектора обстрела.

Грузовики приблизились на дистанцию выстрела. Орлов дождался, когда они окажутся в зоне поражения, и резко опустил руку:

— Огонь!

С обоих флангов грянули выстрелы «сорокапяток». Снаряды с пронзительным визгом прочертили воздух и врезались в машины. Первый грузовик, поражённый сразу двумя снарядами, вздыбился на передних колёсах, затем рухнул на бок — из пробитого бензобака хлынуло пламя, мгновенно охватившее кузов. Второй попытался развернуться, но третий снаряд пробил двигатель; машина замерла, окутавшись густым дымом, из‑под капота повалили клубы пара.

— Отлично, Боги Войны! — крикнул Орлов. — Продолжать огонь по пехоте! Снаряды — осколочно‑фугасные!

Из грузовиков выскочили лишь несколько солдат — остальные уже занимали позиции для атаки. Впереди, размахивая пистолетом, бежал лейтенант Макс Штольберг — видимо, командир отряда. Он выкрикивал приказы, указывая направление удара:

часть пехоты бросилась влево, пытаясь обойти высоту через редкий перелесок;

другая группа устремилась вправо, к оврагу, рассчитывая выйти в тыл красноармейцам;

третья, самая крупная, двинулась прямо — через открытое поле, прямо на позиции Орлова.

Но едва лейтенант сделал десяток шагов, снайперская пуля ударила его в лоб. Это был выстрел медсестры Маши — никто не догадывался, что она не только умела лечить раненых, но и владела снайперским искусством в совершенстве. Лейтенант рухнул, не успев даже вскрикнуть. Оставшись без командира, немцы замешкались.

Пехота, пытавшаяся прорваться через перелесок, попала под шквальный огонь. Пулемётчики, укрывшиеся за валунами, открыли перекрёстный огонь — пули секли ветви, выбивали комья земли, заставляли противника падать. Один из немцев, пытаясь бросить гранату, был сражён метким выстрелом — взрыв прогремел в нескольких шагах от него, накрыв осколками двоих товарищей.

Остальные, лишившись поддержки, начали отступать, но пути назад уже не было: позади пылали грузовики, а с флангов били «сорокапятки», не давая поднять головы. Артиллеристы методично накрывали скопления пехоты, заставляя немцев прижиматься к земле.

На правом фланге ситуация оказалась сложнее: группа немцев успела спуститься в овраг и теперь поднималась по склону, стремясь выйти к позициям красноармейцев. Но тут в дело вступили снайперы. Два точных выстрела — и два немецких фельдфебеля (сержанты), пытавшиеся организовать сопротивление, упали замертво.

Оставшиеся без командиров солдаты замешкались, и этого мгновения хватило, чтобы пулемётчики Петрова открыли шквальный огонь. Пули секли воздух, выбивали камни из склона, заставляли немцев падать. Те, кто пытался подняться, получали новые порции свинца. Несколько солдат, решив броситься в атаку, были скошены очередями — их тела остались лежать на склоне, мешая остальным продвигаться вперёд.

Увидев, что противник деморализован, Орлов принял решение перейти в контратаку.

— Сержант Петров! Возьми пятерых бойцов — обходим слева! Стрелять только по видимым целям. Остальным — держать оборону!

Группа Петрова, прижимаясь к кустарнику, выдвинулась вперёд. Немцы, уже начавшие отступать, вдруг оказались под огнём с неожиданного направления. Паника охватила остатки отряда: кто‑то бросал оружие, кто‑то пытался спрятаться за трупами товарищей, другие просто бежали, не разбирая дороги.

Красноармейцы, воодушевлённые первым успехом, усилили натиск. Сержант Петров, укрывшийся за большим валуном, методично выбивал немцев, пытавшихся организовать оборону. Его пулемёт стрекотал, посылая очередь за очередью.

— Не дать им уйти! — скомандовал Орлов.

Последние немцы, понимая, что сопротивление бессмысленно, начали бросать оружие. Те, кто пытался бежать, падали под меткими выстрелами.

Через пятнадцать минут всё было кончено. На дороге остались лишь дымящиеся остовы грузовиков и тела врагов. Несколько немецких солдат, подняв руки, медленно вышли из‑за укрытия — их взяли в плен. Это были шутце (стрелок), обершутце (старший стрелок), ефрейтор (ефрейтор) — обычные рядовые.

Капитан Орлов окинул взглядом поле боя, затем повернулся к бойцам:

— Молодцы, ребята! Так держать. Теперь закрепляемся. Немцы не простят нам этого. Будем готовы к новой атаке.

Бойцы молча кивнули. Они знали: впереди ещё много испытаний. Но сейчас они победили. И эта победа — в память об Иване Трофимовиче Луговом.

На обочине дороги, среди берёз и елей, осталась скромная могила с деревянной доской и надписью:

Hier ruht ein russischer Soldat.

Tapfer und treu seinem Befehl.

Ehre seinem Andenken.

А на высоте, где красноармейцы держали оборону, ветер шелестел в листве, словно пересказывая историю одного солдата, который не отступил. Его имя стало легендой — негромкой, но прочной, как камень, как земля, которую он защищал...