Крик

5.35 утра.

Конев, ровно вытянувшись, лежал в своей кровати. Глаза прикрыты. На прикроватной тумбочке – включенный айпод. От него тянулись провода наушников.

Наверное, если бы кто-нибудь сейчас наблюдал за Юрой, стоя на пороге спальни, он бы подумал, что человек, слушая музыку, уснул. Уснул, не помня, как. Забыв выключить музыку, и вытащить наушники. Но, если бы этот самый наблюдатель подошел ближе, то того минимального света, который сейчас давал экран айпода вполне хватило бы, чтобы распознать в Коневе совсем не спокойно спящего человека. А, если бы этот наблюдатель знал Конева, то и вовсе поразился бы и мертвенному цвету его лица, и часто подрагивающим векам, и судорожным глубоким вздохам после небольших пауз.

Потом наблюдатель, наверное, перекинул бы взгляд на экран айпода. В этом случае он бы обнаружил, что Конев слушает не музыку, а программу для погружения в глубокий и спокойный сон. Шум дождя. Программа длится ровно час. И в этот самый момент зеленая линия, отмечавшая временной отрезок программы как раз достигла крайнего правого положения.

Шум дождя прекратился. Конев открыл глаза. Вздохнул. За сегодняшнюю ночь эту программу он прослушал уже во второй раз. От начала и до конца. А до этого также два раза слушал другую программу из этой же серии – шум океана. Между программами, так и не сумев заснуть, выходил на кухню. Курил, медленно меряя небольшое пространство кухни мелкими шажками. Вот и сейчас: снял наушники, пошел на кухню. Закурил.

Бессонница! Догадался бы внимательный наблюдатель. Более внимательный наблюдатель, заглянув в безразличные и застывшие глаза Конева, заметив непроизвольные судороги, которые иногда волнами вдруг пробивали все его тело, согласился бы с предыдущим диагнозом. Но добавил бы, что бессонница, скорее всего, следствие глубокой депрессии, охватившей Юру.

И только тройка самых близких к Коневу людей – его родители и ближайший друг Кузя – точно знали, и бессонница, и депрессия – следствие его расставания с женщиной. Расставания и ожидаемого, и все равно – неожиданного.

Ожидаемого, потому что уже за месяц до финального разговора, Юра понимал, что что-то сломалось в его отношениях с любимой. Понимал и боялся этого самого разговора. Потому что, пока не сказаны самые последние слова, всегда остается надежда. Какая бы призрачная она ни была. Как бы ты не понимал всю её призрачность и пустоту, ты все равно держишься, не желая поставить точку. Вот такой надеждой Юра и жил весь этот месяц, с каждым днем все больше и больше втягиваясь в болото ненавистной депрессии. И уже началась бессонница. В общем, уже точно осознавал, что все закончилось, что нужно поговорить. И все равно…

«А, вдруг!» – вот и все, что держало его этот месяц.

Вдруг все ему кажется? Вдруг она озабочена не расставанием, а какими-то проблемами? Вдруг, вдруг, вдруг…

И какое же такое может быть «вдруг», если женщина, с которой до этого ты общался каждый день, вдруг не звонит тебе неделями, не появляется?! А, если и скинет смс-ку, то настолько выдержанную, нейтральную и холодную, что…

Нужно было говорить. Но и тут Юра дал себе последний шанс, не желая принимать очевидного. Получив последнюю подобную смс-ку, подумал, что больше не будет беспокоить. Будет ждать.

Наверное, он сходил с ума в эти дни. Иначе как объяснить, что, приняв такое решение, он приколол на стенке над кухонным столом библиотечную карточку, и каждый день после полуночи ставил на ней черточку. Словно заключенный в одиночке, или брошенный на необитаемый остров человек, который так отмечает очередной день своей постылой жизни. Черточки ставил классическим образом: четыре вертикальные, одна горизонтальная, перечеркивавшая эти четыре. Такая вот пятидневка.

На тринадцатый день этого безумия, всплыло очередное и спасительное «вдруг»! Вдруг сказал себе:

— Это твоя обязанность – поговорить! Не её! Твоя!

Поговорил. И получил тот ответ, который уже, что скрывать, был ему известен. Отношения закончились.

После разговора Юра снял со стенки библиотечную карточку, разорвал, выбросил.

…Ему было совсем не интересно разбираться в том, как это произошло. Его совсем не успокаивали её слова о том, что «его вины в случившемся нет». Потому что он знал, что в случившемся только его вина и есть. Ему ничего не было нужно, кроме того, чтобы эта женщина была с ним.

Он много раз проходил через это. И он бросал, и его бросали. И депрессии были. И внешне, даже похуже нынешней. И он многих друзей вытаскивал из такого состояния, подставляя плечо и жилетку. Он всегда трубил и говорил всем, что можно сомневаться в чем угодно, но правило «время – все лечит» – незыблемо! Он все знал. Но сейчас ему было наплевать на все эти знания. Он и не сомневался, что вырулит. Не это его сводило с ума.

Он вспомнил своих однокурсников: Васима и Таню Баранову. Вася, иорданец, влюбившийся в Таню навылет, не имевший, как все считали, никаких шансов. Но не отступавший. Удивлял всех своим упрямством. А Конев его понимал тогда. Вася встретил ту женщину, которой не было равных. Вася знал точно: такой женщины в его жизни уже не будет. Да, он выживет! Да, встретит кого-нибудь! Да, будет счастлив! Но все это – ничто в сравнении с твоим точным знанием, что ты упустил лучшую женщину твоей жизни. И Конев тогда даже завидовал Васе, который хоть и хлебнул, но своего добился. И Таня счастлива…

И Конев всегда мечтал, что, может и ему так повезет, и он встретит такую женщину. И ему повезло. Встретил. И… не удержал.

Вот что его сводило с ума! Вот что не давало ему сна и покоя! Вот что перекрыло ему глотку, пропуская через неё только с десяток кружек кофе и дым минимум двух пачек сигарет в день!

И Конев совсем не страдал, как это было всегда в предыдущие разы! Не жаловался! Не рыдал! Не жалел себя!

Он был зол на себя! Крыл себя последними словами! Он не хотел ни есть, ни спать! Не хотел видеть кого-либо! Хотя всегда в такой ситуации в прошлой жизни наоборот, всегда искал встреч с друзьями, чтобы можно было бы с ними поговорить о своем горестном состоянии. Чтобы друзья посочувствовали, поддержали. Сейчас ему было на все это наплевать!

…Конев затушил очередную сигарету. Повертел пустую пачку в руках. Выбросил её. Тут же потянулся за другой. Распечатал. Достал очередную сигарету. Жадно затянулся.

Он знал, что после этой сигареты, пойдет, ляжет и, скорее, потеряет сознание, чем заснет. Продлится недолго. От силы – час. В половине восьмого очнется. И, хотя Юра жил в таком режиме уже почти два месяца, он не валился с ног, не засыпал на ходу. Злость на себя, кипевшая внутри, казалось, была вечным двигателем, все время державшим его на ногах, не дающим ни расслабиться, ни подумать о чем-то другом…

…Окружающие Юру люди, в основном, только на работе, хотя и не знали о расставании, но все равно по состоянию Конева догадывались, что случилось что-то крайне неприятное.

Юра старался держать лицо, старался вести себя, как обычно. Но, если весь день ты думаешь только об одном и том же, то, как бы ты ни старался, а не заметить изменения в человеке практически невозможно. Тем более, если речь шла о Коневе, который всегда отличался особой жизнерадостностью и редким чувством юмора.

Его любили на работе. Он уж не был совсем тем душкой, от которого всем подчиненным не жизнь, а сплошная халва. Мог и приструнить, мог устроить и выволочку за откровенную халтуру. Но всегда – по делу, и никогда только потому, что он – начальник. Иначе в работе хорошего креативного директора – никак. И ответственность большая, и деньги, вертевшиеся в бизнесе не самые маленькие. Начнешь халтурить, клиент терпеть не будет. За его деньгами ведется настоящая охота. Найдется другое агентство, которое тут же уложит красную ковровую дорожку, расстелет скатерть, и сделает книксен при встрече, только чтобы заполучить всю эту сладостную цепочку: большой клиент – большие проекты – большие деньги.

И Юру любили и ценили за то, что он никогда за все время работы не сдал ни одного из своих подчиненных перед клиентом. Хотя была масса случаев, когда как раз-таки его подчиненные были и виноваты в том, что или что-то не сделали, или сделали плохо. Юра все равно отстаивал их перед клиентом, придумывая часто на ходу и оправдания, и возможные решения. И только после этого, наедине с провинившимся, устраивал ему форменную головомойку, не выбирая выражений. Обычно заканчивал предупреждением, что «еще раз и…» Но наступал еще раз, и Юра опять вступался. Впрочем, подчиненные, арт-директоры и копирайтеры, на шею садиться и не думали. Часто они, действительно, были не при чем. Тут уж свое веское слово говорило самодурство клиента и некоторых из его представителей. Из-за этого Юра часто ловил себя на мысли, что в названии его должности определяющее слово «креативный» иногда казалось абсолютной фикцией, поскольку приходилось заниматься чем угодно, только не творчеством.

То, что Юра не в порядке, было замечено не только по его внешнему виду. Неделю назад на встрече с самым значимым клиентом агентства, когда куча всяких менеджеров этого самого клиента давали наставления Юре, его команде, и его начальнику по поводу нового продукта, Юра вдруг не выдержал. В первый раз за всю свою рекламную жизнь он не стал терпеть откровенной глупости, сказанной одним из бренд-менеджеров, молодой девушкой, недавно принятой на работу, и всячески старавшейся произвести впечатление на свою начальницу. Юра даже не дал ей договорить. Попросту заткнул её. «Заткнул» – определение, конечно, грубое, но в данном случае – самое точное. Все были поражены. Девушка тем, что её так приструнили. Остальные представители клиента, начальник Юры, два его арт-директора и копирайтер тем, что Юра, действительно, впервые позволил себе такое. Раньше, слушая откровенный бред клиента, Юра всегда просто разряжал ситуацию и невыносимую белиберду легкой и непринужденной шуткой. И за это, кстати, клиент также всегда ценил Конева. А тут! От неожиданности произошедшего на минуту в переговорной установилась гробовая тишина. Первым вышел из оцепенения начальник Юры, попытавшийся все перевести в шутку. Юра же и не думал сгладить свой демарш. Дышал тяжело. Ходили желваки. Было видно, что, наоборот, он еле сдерживается, чтобы не сказать еще что-нибудь такое же грубое и нелицеприятное. И только после того, как старший из клиентов, находившийся в переговорной, участливо спросил, все ли у Юры в порядке, Конев, наконец, пришел в себя. Ответил, что все в порядке. Нашел силы извиниться за резкость. И попросил небольшого перерыва, чтобы перекурить.

Начальник, вышедший с ним во двор, был уже готов броситься на Юру с обычным для такого случая вопросом: «ты что, сбрендил?» Но, увидев, как Юра быстро достал сигарету, как жадно затянулся, понял, что Коневу сейчас совсем не до этого. Мыслями он был где-то совсем далеко. И мысли эти совсем Конева не радовали, а только все сильнее и сильнее загоняли в нервную дрожь, которую Юра этими самыми жадными и частыми затяжками пытался хоть как-то унять.

— Может, тебе в отпуск? Хотя бы на недельку? – спросил начальник, справедливо полагая, что сейчас это лучшее предложение.

Юра задумался. Уйти в отпуск означало бы – целыми днями оставаться одному. А в таком состоянии, Юра понимал, то, что он хотя бы восемь-десять часов проводит на работе, как-то заставляет себя отвлечься, все-таки позволяет ему держаться.

— Нет. Не надо. Все в порядке. Нашло что-то. Ты не волнуйся. Я уже в порядке. Клиент будет жить! – Юра попытался улыбнуться.

…Из близких, как уже было сказано, о настоящей причине его состояния знали только родители и Кузя. И всем троим с самого начала было понятно, что, сообщив эту новость, Юра совсем не ждет от них участия и сочувствия. Как если бы это было раньше, во время предыдущих расставаний. Все трое знали, как Юра относился к этой женщине, не скрывая того, что считает её лучшей, и что после неё вообще не смотрит на других. Поэтому и понимали, что Юре сочувствие совсем не нужно.

Правда мама Юры пыталась надавить на отца, чтобы он поговорил, пожалел. Отец сразу отмел все попытки.

— Тут другое! – только и ответил.

Мама не удержалась, позвонила Кузе. Кузя, конечно же, всячески её успокаивал во время разговора, но в конце беседы заявил буквально то же, что и отец. И что обычные рецепты здесь не помогут.

— А что поможет?! – вскричала мама

— Честно? Не знаю. – признался Кузя. Потом чуть смягчил признание. – Пока не знаю.

Юна, ставшая для Конева ближайшей подругой после родосских приключений, только догадывалась о том, что Юра совсем не тот. Но вот уж перед ней Конев собирался со всеми силами, демонстрируя свою обычную шутливую манеру поведения. Просто Юна была в этот момент на седьмом месяце беременности. Конев поэтому не мог позволить себе чем-то нарушить это священное состояние у женщин. Резко ограничил количество встреч, ссылаясь на дикую занятость по работе. Да и по телефону старался быстро свернуть беседу, чтобы чего не выдать подчас не слушавшимся его голосом. И это было, конечно, правильное решение. Юна была абсолютно счастлива, и, как и предрекал Юра, теперь жила в сплошном медовом месяце, который устроил ей Сережа. Разговаривая с ней, Конев всегда усмехался про себя, думая о том, что на Родосе он смог вытащить Юнну из такого же примерно состояния, в котором сейчас находился сам. Её смог вытащить, а себя не может! Воистину: сапожник без сапог!

И так получалось, что, хотя внешне Юра вроде и жил прежней жизнью, но все равно – всегда был наедине с собой и своей злостью. Нет, безусловно, в какие-то моменты получалось не думать о ней, когда отвлекался то ли по работе, то ли читая книгу, то ли щелкая пультом телевизора. Сам даже потом удивлялся, что такое возможно, оказывается. Пусть несколько минут и длилось всего, но – все-таки. Хоть что-то. Но возможность такого состояния не определяется же какой-либо формулой, которую можно было бы всегда использовать, чтобы не думать и отвлечься? Все происходило неожиданно. И так же неожиданно и заканчивалось, возвращая его в привычный водоворот, который уже не отпускал.

Ничего на Конева не действовало. Кузя, казалось, заходил со всех сторон, пытаясь хоть как-то встряхнуть друга. И сочувствовал, и жалел. Не то. Поменял тактику. Стал призывать быть мужчиной, взять себя в руки.

— Ну, бросила! Ну, уже произошло! Плюнуть, растереть, забыть!

Конев резко взглянул на друга.

— Хорошо! – Кузя тут же отступил. – Не плевать, не растирать, помнить! Но все равно: возьми себя в руки, соберись. Посмотри, во что ты превращаешься? На тебя же смотреть страшно и больно!

Конев не реагировал.

— Хотя, в чем-то и на пользу! Вон, как похудел! Мне бы так! – пошутил Кузя напоследок, понимая, что все бесполезно.