Крикуны

ИВАН ТЮХТЕТСКИЙ

Тюхтетская ТОПЬ, книга 1 «КРИКУНЫ»

Пролог

Тридцать лет назад

Лесник Игнат проснулся от того, что крикуны замолчали.

Весь вечер они голосили в чаще – протяжно, жалобно, будто дети плакали. А тут разом стихли. Тишина навалилась такая плотная, что заложило уши, и в этой тишине каждый звук – собственное дыхание, стук сердца – казался оглушительным.

Игнат сел на лавке, прислушался. В избе было темно, только в углу теплилась лампадка перед иконой. Дочь, шестилетняя Анюта, спала на своей кроватке у печки. Он нащупал ногами валенки, поднялся, подошёл к окну.

За стеклом – ни огонька. Луна ещё не взошла, и тьма стояла такая густая, что, казалось, до неё можно дотронуться рукой. Игнат провёл ладонью по запотевшему стеклу, вглядываясь в черноту. Лес за околицей молчал. Даже ветки не шевелились, даже листья не шуршали – лес замер в ожидании.

Что-то было не так. Что-то давило на грудь, мешало дышать.

Игнат вернулся к кроватке и похолодел: Анютина постель была пуста. Одеяло сбито, подушка валялась на полу. Он протянул руку – простыня ещё хранила тепло детского тела, но самой девочки не было.

– Анюта! – крикнул он, но голос сорвался, утонул в тишине.

Выбежал в сени, рванул дверь – она была распахнута настежь. На снегу – мелкие следы босых ног, уходящие прямо в лес. Они были такими чёткими, будто их только что оставили, и вели в самую чащу, туда, где даже днём было сумрачно.

Игнат кинулся в избу, натянул тулуп, сунул ноги в сапоги, схватил фонарь. Тепло дома осталось за спиной, и холод сразу же пробрался под одежду, сковал грудь ледяными пальцами. Он бежал по следам, проваливаясь в сугробы, кричал до хрипоты:

– Анюта! Доченька! Ау!

Лес молчал. Даже ветер стих, даже ветви не скрипели. Только снег поскрипывал под сапогами да собственное дыхание вырывалось белым паром. И ещё – сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

Следы привели его к Чёрному Логу. Игнат остановился на краю оврага, осветил фонарём дно. Там, внизу, среди голых коряг, стояла его избушка – та самая, в которой он жил до того, как построил дом в селе. Заброшенная, почерневшая, с заколоченными окнами. Сейчас в одном из них горел свет – тусклый, желтоватый, как от свечи.

Игнат смотрел на этот свет и чувствовал, как холод ползёт по спине, забирается под одежду, сжимает сердце ледяными пальцами. Он знал, что не должен туда идти. Но следы вели прямо к избе.

«Господи, – подумал он, – только не это. Только не она».

В голове пронеслось: десять лет он кормил Бабая своим страхом, десять лет держал его на расстоянии ценой собственных кошмаров. А теперь страх пришёл за самым дорогим. Игнат вдруг понял: он боится не за дочь. Он боится за себя. Боится остаться без неё. И этот страх – самый сильный, самый липкий – сейчас, кажется, притягивает тьму быстрее, чем любой крик.

Он рванул вниз, цепляясь за кусты, скользя по замёрзшей земле. Ветки хлестали по лицу, но он не чувствовал боли. Подбежал к избе, дёрнул дверь – заперто. Замка не было, но дверь не поддавалась, будто изнутри кто-то держал.

Игнат заглянул в щель между ставнями.

Внутри, в круге света, стояла девочка. Спиной к нему, в длинной белой рубашонке, босая на холодном полу. Она покачивалась из стороны в сторону, будто убаюкивала кого-то. И напевала – тоненько, жалобно, ту самую песенку, которую Игнат пел ей на ночь.

– Анюта! – выдохнул он.

Девочка медленно повернулась.

Это была она. Его дочь. Но глаза... глаза были чёрными, без белков, без зрачков – две бездонные ямы, в которых, казалось, тонул сам свет. Она улыбнулась чужой, недетской улыбкой и поманила пальцем.

Игнат рванул дверь с такой силой, что доски треснули. Ворвался внутрь, протянул руки... и провалился в пустоту.

Он очнулся на пороге своей избы. Рассвет только-только занимался, небо на востоке наливалось розовым. Игнат лежал ничком на крыльце, закоченевший, в мокрой от инея одежде. С трудом поднялся, вошёл в дом.

В руке был зажат Анютин платок – тот самый, в горошек, который она любила повязывать на голову кукле. Игнат сжимал его так сильно, что побелели костяшки, и не мог вспомнить, как он здесь оказался. Только лица дочери – с чёрными глазами – и ту пустоту, в которую он шагнул.

Тепло дома уже не грело. Он сидел на лавке, смотрел на пустую кроватку и чувствовал, как внутри него тоже поселяется пустота. Такая же чёрная, как те глаза.

Анюта так и не нашлась. Через неделю Игната нашли мёртвым – сидящим на той же лавке, с открытыми глазами, устремлёнными в угол, где стояла пустая детская кроватка. Лицо его было спокойным, почти умиротворённым, и только губы застыли в странной полуулыбке – точь-в-точь как у той девочки в избе.

С тех пор избу на краю Чёрного Лога забросили. Местные обходили её стороной. Говорили, что по ночам в ней загорается свет и слышен детский плач. А над трубой вьётся не дым, а чёрный пар, стелется по земле, не поднимаясь в небо.

И крикуны... они всё ещё кричат. Каждую ночь. Предупреждают тех, кто готов слушать.

Но в селе Тюхтетская топь уже мало кто помнит, о чём они кричат. Забыли.

А зря.

Глава 1. Пашка пропал

Коля проснулся от тишины.

Обычно по утрам в доме стоял гул, как в растревоженном улье: мать гремела заслонкой в печи, Пашка носился по комнатам, что-то ронял, а потом громко ревел, потому что боялся, что мать наругает. Но сегодня не было ничего. Ни стука, ни топота, ни Пашкиного голоса. Только за окном, где-то далеко, перекликались петухи, да по стеклу скребла ветка старой яблони.

Коля полежал ещё минуту, прислушиваясь к этой неестественной тишине, а потом сел на кровати. За окном уже светало – серый утренний свет сочился сквозь занавеску, ложился пятнами на пол. В комнате было холодно – за ночь печь прогорела, и воздух успел выстыть.

– Пашка! – крикнул Коля для порядка. – Вставай, лежебока!

Ответа не было. Коля натянул штаны, сунул ноги в растоптанные тапки и вышел в коридор. В горнице мать хлопотала у стола, резала хлеб. Увидев Колю, она замерла с ножом в руке. Взгляд у неё был такой, будто она уже знала ответ, но боялась спросить.

– А где Пашка? – спросила она тихо, почти шёпотом.

– Не знаю. Я думал, он у тебя.

Они переглянулись – и в ту же секунду оба рванули в другую комнату, где спал Пашка. Кровать была пуста. Одеяло скомкано и сброшено на пол, подушка валялась в изголовье, но самого Пашки не было. Простыня ещё хранила тепло, будто он встал только что, но исчез, как сквозь землю провалился.

Мать осела на край кровати, схватилась за сердце. Коля заметался по дому: заглянул в каждый угол, под кровать, в чулан, даже в подпол – пусто. В сенях дверь была приоткрыта. Щеколда, которую на ночь всегда задвигали, висела на одном гвозде, будто её кто-то выдернул снаружи. Коля представил, как тонкие детские пальцы нащупывают засов, и внутри всё похолодело.

Он вернулся в комнату и сел рядом с матерью. Она не плакала – просто сидела, глядя перед собой невидящими глазами, и Коля понял: сейчас ей нужна его твёрдость.

– Он вчера вечером... – начал Коля и осекся.

Вчера вечером Пашка боялся идти в туалет. Там, за домом, было темно, хоть глаз выколи. Луна ещё не взошла, и тьма стояла такая плотная, что, казалось, до неё можно дотронуться рукой. Пашка долго крутился у порога, ныл, просил проводить. А Коля, уставший после долгого дня, рассердился и рявкнул:

– Не пойдёшь – Бабай придёт!

Пашка тогда всхлипнул, но всё-таки выскочил за дверь. Вернулся быстро, белый как мел, юркнул в кровать и укрылся с головой. Коля ещё посмеялся про себя: «Эх ты, трусишка». А теперь Пашки нет.

В горле застрял горький ком. Коля сглотнул, прогоняя его, и сказал как можно спокойнее:

– Я пойду искать.

– Сиди дома! – вдруг резко выкрикнула мать, вцепившись в его руку. – Вдруг он вернётся, а ты неизвестно где!

Она сама не верила в то, что говорила, но Коля послушался. Остался. Вышел на крыльцо, сел на ступеньку и стал ждать. Солнце поднималось медленно, будто тоже не хотело начинать этот день. Где-то за огородами лаяли собаки, перекликались соседи, но Коля не слышал их. Он смотрел на тропинку, уходящую в лес, и ждал, что вот-вот из-за поворота покажется Пашка – чумазый, виноватый, с букетом полевых цветов, как будто всё это было дурацкой шуткой.

Но Пашка не появлялся.

К обеду приехали из райцентра. Двое полицейских, молодые, городские, ходили по двору, задавали вопросы, записывали что-то в блокноты. Коля отвечал односложно, глотая злость. Они спрашивали про ссоры, про то, не убегал ли Пашка раньше, про отношения в семье. Словно Пашка был трудным подростком, а не семилетним пацаном, который боялся темноты.

– Такое бывает, – сказал один из них матери, заглядывая в блокнот. – Дети теряются в лесу. Но вы не волнуйтесь, прочешем всё, найдём.

Мать кивнула, но Коля видел: она не верит. И сам он не верил. Потому что мужики уже прочесали ближний лес – каждый куст, каждую яму – и ничего не нашли. А если Пашка ушёл дальше, к болотам, то шансов почти нет.

К вечеру поиски свернули. Мужики расходились по домам, хмурые, вымотанные. Кто-то хлопнул Колю по плечу, кто-то просто прошёл мимо, опустив глаза. Коля ненавидел их в эту минуту – за то, что они сдались, за то, что уходят, за то, что Пашка не нашёлся.

Он остался один на крыльце. Солнце уже коснулось верхушек деревьев, тени удлинились, поползли к дому. Из леса донеслись первые крики птиц – странные, протяжные, почти человеческие. Коля поёжился: никогда раньше не слышал, чтобы птицы кричали так жалобно.

– Сидишь?

Коля поднял голову. Перед ним стоял Стёпа – долговязый, сутулый, с вечно нахмуренным лицом. В руках он держал папиросу, хотя Коля никогда не видел, чтобы он курил.

– Ага, – буркнул Коля.

Стёпа сел рядом на нижнюю ступеньку, прикурил, пустил дым в вечернее небо. Несколько минут молчали. Коля смотрел, как сизый дым тает в воздухе, и думал о том, что Стёпа – единственный, кто не задаёт дурацких вопросов.

– Мой брат тоже пропал, – вдруг сказал Стёпа. – Год назад. Тоже в лес пошёл и не вернулся.

Коля повернул голову. Стёпа смотрел прямо перед собой, лицо его было спокойным, почти каменным. Только желваки ходили под скулами.

– Нашли? – спросил Коля, хотя уже знал ответ.

– Нет. Ищут до сих пор. Но я знаю, что не найдут.

– Почему?

Стёпа помолчал, затянулся, бросил окурок в траву. Тот погас, не долетев.

– Потому что не в лесу он. Там есть место, куда лучше не ходить. Местные старики про него знают, но молчат. Боятся.

Коля вспомнил вчерашний вечер, свои слова про Бабая. Ерунда, конечно, сказки для маленьких. Но сердце вдруг забилось быстрее.

– Какое место?

– За болотами. Чёрный Лог называется. Там изба старая стоит, лесникова. Говорят, там... ну, ты не поверишь.

– Бабай, что ли? – усмехнулся Коля, но усмешка вышла кривой, больше похожей на гримасу.

Стёпа посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В глазах у него было что-то такое, от чего Коле стало не по себе.

– А ты не смейся. Может, это и не Бабай, но... кое-что там есть. То, что приходит, когда боишься. Мой брат боялся. Он всего боялся: темноты, грозы, собак. И вот однажды вечером... – Стёпа запнулся, сглотнул. – Не важно. Просто знай: если Пашка сильно испугался, его могло забрать то, что живёт в Логу.

Коля хотел возразить, сказать, что это глупости, сказки для маленьких. Но в горле застрял ком. Он вспомнил, как вчера рявкнул на Пашку: «Не пойдёшь – Бабай придёт!» Вспомнил, какими глазами брат смотрел на него перед тем, как выскочить за дверь. Вспомнил, что утром дверь в сенях была приоткрыта, будто кто-то выдернул щеколду снаружи.

– Откуда ты знаешь? – прошептал Коля.

Стёпа встал, отряхнул штаны.

– Знаю. И если хочешь найти брата – придётся туда идти. Но не один. Здесь в одиночку не выжить.

Он развернулся и ушёл в темноту, растворился в ней, как будто его и не было. Коля остался сидеть на крыльце, глядя на тёмный лес за околицей. Из чащи снова донеслись крики птиц – протяжные, жалобные, почти человеческие.

Крикуны.

Коля обхватил плечи руками. Ему вдруг стало очень холодно, хотя вечер был тёплый. Он понял, что сегодня точно не уснёт. И что завтра придётся делать выбор: верить во взрослые сказки или навсегда потерять Пашку.

Где-то в глубине леса зажёгся огонёк. Тусклый, желтоватый. Померцал и погас.

Коля зажмурился, а когда открыл глаза – огонька уже не было. Только тьма и крики птиц, от которых стыла кровь.

Он поднялся, вошёл в дом и плотно закрыл за собой дверь. В сенях постоял минуту, прислушиваясь. Тишина. Мать, наверное, уже спала. Коля прошёл в свою комнату, лёг на кровать, но сон не шёл. Перед глазами стоял Пашка – как он смотрел на него вчера, полными ужаса глазами, и шептал: «А если правда придёт?»

И Коля знал, что завтра он пойдёт в лес. Один или с кем-то – не важно. Потому что ждать больше нельзя.

Глава 2. Поиски

Утро растянулось в бесконечность.

Коля сидел на крыльце, обхватив колени руками, и смотрел, как солнце медленно ползёт по небу. Казалось, время застыло, как смола, и каждое мгновение длится целую вечность. Он не спал всю ночь – просто сидел, прислушиваясь к каждому шороху, вздрагивая от каждого скрипа половиц. Пару раз ему казалось, что за дверью кто-то стоит, он вскакивал, распахивал – никого. Только ветер шуршал сухой травой да где-то далеко лаяли собаки.

Из леса то и дело возвращались мужики – усталые, злые, молчаливые. Они пили воду из бадей, перебрасывались парой фраз и снова уходили в чащу. Коля вслушивался в обрывки разговоров, ловил каждое слово.

– В Кривом овраге смотрели? – Смотрели. Пусто. – А на вырубке? – Там грибники вчера были, если б малой туда забрёл, заметили бы. – Значит, дальше пошёл. К болотам.

Колю передёрнуло. Болота начинались сразу за Чёрным Логом – гиблое место, куда даже взрослые старались не соваться. Там земля ходуном ходит под ногами, трясина засасывает за минуту. Если Пашка туда забрёл…

Он зажмурился, отгоняя страшную картинку. Не мог Пашка туда пойти. Он же темноты боялся, даже во двор вечером выходить боялся. А тут – болота, лес, ночь…

Коля сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль помогла отогнать наваждение.

– Тьфу ты, – выдохнул он. – Ну почему я его не проводил?!

Рядом зашуршало – по забору пробежала соседская кошка, та самая рыжая, что вчера сидела на подоконнике. Она остановилась, посмотрела на Колю жёлтыми глазами, будто спрашивала: «Ну что, не нашли?» – и, не дождавшись ответа, прыгнула вниз и скрылась в крапиве.

Коля проводил её взглядом и снова уставился на тропинку.

Мать уже не плакала. Она сидела на кухне, подперев щеку рукой, и смотрела в одну точку. Соседки крутились вокруг, предлагали то чай, то валерьянку, но мать их не слышала. Коле было страшно на неё смотреть – она будто превратилась в каменную бабу, неживую. Он заходил в дом три раза – налить воды, взять хлеба – и каждый раз мать не замечала его.

К обеду приехали из райцентра. Двое полицейских, молодые, в новенькой форме, ходили по двору, оглядывались, задавали вопросы. Один всё время крутил головой, разглядывая лес, другой записывал что-то в блокнот. Коля отвечал односложно, глотая злость. Они спрашивали про ссоры, про то, не убегал ли Пашка раньше, про отношения в семье. Словно Пашка был трудным подростком, а не семилетним пацаном, который боялся темноты.

– Такое бывает, – сказал один из них матери, заглядывая в блокнот. – Дети теряются в лесу. Но вы не волнуйтесь, прочешем всё, найдём.

Мать кивнула, но Коля видел: она не верит. И сам он не верил. Потому что мужики уже прочесали весь ближний лес – каждый куст, каждый овраг – и ничего не нашли. А если Пашка ушёл дальше, к болотам, то шансов почти нет.

Полицейские уехали, пообещав прислать ещё людей завтра. Мужики расходились по домам – хмурые, вымотанные, с опущенными глазами. Кто-то хлопнул Колю по плечу, кто-то просто прошёл мимо, не поднимая взгляда. Коля ненавидел их в эту минуту – за то, что они сдались, за то, что уходят, за то, что Пашка не нашёлся.

Мать ушла к соседке – не могла оставаться в пустом доме. Коля остался один на крыльце. Солнце уже коснулось верхушек деревьев, тени удлинились, поползли к дому. Из леса донеслись первые крики птиц – те самые, что вчера вечером. Крикуны.

Коля поёжился. Ему показалось, что в их крике сегодня слышится что-то новое – не просто плач, а предупреждение.

– Сидишь?

Коля поднял голову. Перед ним стоял Стёпа – долговязый, сутулый, с вечно нахмуренным лицом. В руках он держал папиросу, хотя Коля никогда не видел, чтобы он курил.

– Ага, – буркнул Коля.

Стёпа сел рядом на нижнюю ступеньку, прикурил, пустил дым в вечернее небо. Несколько минут молчали. Коля смотрел, как сизый дым тает в воздухе, и думал о том, что Стёпа – единственный, кто не задаёт дурацких вопросов.

– Мой брат тоже пропал, – вдруг сказал Стёпа. – Год назад. Тоже в лес пошёл и не вернулся.

Коля повернул голову. Стёпа смотрел прямо перед собой, лицо его было спокойным, почти каменным. Только желваки ходили под скулами.

– Нашли? – спросил Коля, хотя уже знал ответ.

– Нет. Ищут до сих пор. Но я знаю, что не найдут.

– Почему?

Стёпа помолчал, затянулся, бросил окурок в траву. Тот погас, не долетев.

– Потому что не в лесу он. Там есть место, куда лучше не ходить. Местные старики про него знают, но молчат. Боятся.

Коля вспомнил вчерашний вечер, свои слова про Бабая. Ерунда, конечно, сказки для маленьких. Но сердце вдруг забилось быстрее.

– Какое место?

– За болотами. Чёрный Лог называется. Там изба старая стоит, лесникова. Говорят, там… ну, ты не поверишь.

– Бабай, что ли? – усмехнулся Коля, но усмешка вышла кривой, больше похожей на гримасу.

Стёпа посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В глазах у него было что-то такое, от чего Коле стало не по себе.

– А ты не смейся. Может, это и не Бабай, но… кое-что там есть. То, что приходит, когда боишься. Мой брат боялся. Он всего боялся: темноты, грозы, собак. И вот однажды вечером… – Стёпа запнулся, сглотнул. – Не важно. Просто знай: если Пашка сильно испугался, его могло забрать то, что живёт в Логу.

Коля хотел возразить, сказать, что это глупости, сказки для маленьких. Но в горле застрял ком. Он вспомнил, как вчера рявкнул на Пашку: «Не пойдёшь – Бабай придёт!» Вспомнил, какими глазами брат смотрел на него перед тем, как выскочить за дверь. Вспомнил, что утром дверь в сенях была приоткрыта, будто кто-то выдернул щеколду снаружи.

– Откуда ты знаешь? – прошептал Коля.

Стёпа встал, отряхнул штаны.

– Знаю. И если хочешь найти брата – придётся туда идти. Но не один. Здесь в одиночку не выжить.

Он развернулся и ушёл в темноту, растворился в ней, как будто его и не было. Коля остался сидеть на крыльце, глядя на тёмный лес за околицей. Из чащи снова донеслись крики птиц – протяжные, жалобные, почти человеческие.

Крикуны.

Коля обхватил плечи руками. Ему вдруг стало очень холодно, хотя вечер был тёплый. Он понял, что сегодня точно не уснёт. И что завтра придётся делать выбор: верить во взрослые сказки или навсегда потерять Пашку.

Где-то в глубине леса зажёгся огонёк. Тусклый, желтоватый. Померцал и погас.

Коля зажмурился, а когда открыл глаза – огонька уже не было. Только тьма и крики птиц, от которых стыла кровь. Со стороны фермы донеслось беспокойное ржание лошадей – они били копытами, рвались с привязи, будто чуяли что-то страшное. Собаки заливались лаем, не замолкая ни на минуту.

Коля поднялся, вошёл в дом и плотно закрыл за собой дверь. В сенях постоял минуту, прислушиваясь. Лай постепенно стихал, лошади успокоились. Только крикуны всё кричали – далеко, в лесу.

Он прошёл в свою комнату, лёг на кровать, но сон не шёл. Перед глазами стоял Пашка – как он смотрел на него вчера, полными ужаса глазами, и шептал: «А если правда придёт?»

И Коля знал, что завтра он пойдёт в лес. Один или с кем-то – не важно. Потому что ждать больше нельзя.

Глава 3. Тени на фотографиях

Утро после бессонной ночи выдалось серым и тягучим, как болотная жижа. Коля сидел за столом, ковырял ложкой остывшую кашу и смотрел в одну точку. Мать ушла к соседке – она теперь всё время уходила к соседке, потому что дома сидеть не могла. А он не мог уйти. Ждал.

За окном забрехали собаки – сначала одна, потом вторая, а через минуту уже вся свора заливалась на разные голоса. Коля выглянул: по улице, шатаясь, брёл местный пьяница дядя Гриша. Он размахивал руками и что-то кричал. Коля не вслушивался – мало ли что мелет пьяный человек. Но дядя Гриша вдруг остановился прямо напротив их дома, уставился на окна и заорал:

– Видел я вашего Пашку! Видел! С мужиком каким-то в лес пошёл! Не слушайте никого, я сам видел!

Коля вылетел на крыльцо.

– Где? Когда?!

– А вчера, под вечер! – дядя Гриша икнул, покачнулся. – Идут себе, разговаривают. Пашка, Пашка, ау!

Коля рванул к нему, схватил за грудки.

– Куда пошли? Говори!

– Дык... туда, – Гриша махнул рукой в сторону леса, но направление указал совершенно другое – туда, где поля, а не лес. – Во-он туда, к ферме...

Коля отпустил его и выругался. Дядя Гриша уже ничего не соображал. Соседка тётя Зоя выскочила из дома, подхватила пьяницу под руку и потащила прочь, на ходу извиняясь. Коля смотрел им вслед и чувствовал, как злость сменяется глухой тоской. Ещё один ложный след. Ещё одна надежда, которая лопнула, как мыльный пузырь.

Он вернулся на крыльцо и сел на ступеньку. Голова гудела от недосыпа, от постоянного напряжения. Ему казалось, что прошла уже неделя, а на самом деле – всего второй день.

За калиткой послышались шаги. Коля поднял голову – к нему шла Лера. В руках она держала потрёпанный альбом и старый фотоаппарат на ремне.

– Можно? – спросила тихо.

Коля молча кивнул и отступил в сторону, пропуская её в дом.

Лера вошла, огляделась. В горнице было неубрано, пахло холодной золой и ещё чем-то горьким – наверное, так пахнет беда. Она села на лавку, положила альбом на колени.

– Я вчера с Ниной Петровной разговаривала, – начала она. – Учительницей. Она мне старые фотографии дала. Школьные, с праздников, с походов. Ну, я их пересматривала, и... вот.

Она открыла альбом. Коля подошёл ближе, глянул через плечо. На первой странице – группа детей, человек двадцать, на фоне старого клуба. Снимок чёрно-белый, пожелтевший по краям.

– Смотри, – Лера ткнула пальцем в угол.

Там, за спинами ребят, у стены клуба, виднелось размытое пятно. Оно напоминало человеческую фигуру, но словно смазанную, будда кто-то прошёл мимо во время съёмки.

– Плёнка старая, – сказал Коля. – Брак.

– Это не брак, – Лера перевернула страницу. – Смотри дальше.

На следующем снимке была осенняя линейка. Дети с букетами, учителя с серьёзными лицами. И снова в углу, за спинами, то же самое пятно – только теперь оно было ближе, отчётливее.

Коля вгляделся. У пятна угадывались очертания: голова, плечи, длинные тонкие руки.

– Это на всех, – Лера быстро перелистала несколько страниц. – Где снимали у леса или на окраине – везде эта тень. А в школе, в спортзале – нет.

Коля почувствовал, как по спине пробежал холодок. Волосы на затылке зашевелились, будто кто-то дотронулся.

– Таня это видела? – спросил он.

– Я ей показала. Она сказала, что у неё на свежих снимках тоже есть такое. Вчера, когда мы... когда ты говорил, что видел в лесу глаза, она успела щёлкнуть. Давай сходим к ней, посмотрим?

Таня жила на другом конце села, в старом доме с резными наличниками. Дверь открыла невысокая спортивная девчонка с короткой стрижкой и неизменным фотоаппаратом на шее.

– Заходите, – кивнула она. – Я вас ждала.

В её комнате было тесно от аппаратуры: на столе стоял увеличитель, в углу висели плёнки, на стенах – чёрно-белые снимки. Таня подошла к столу, взяла распечатку.

– Вот. Вчера ночью проявила.

На фотографии была тьма – густая, непроглядная. И в центре, чуть смещённое вправо, светилось два пятна. Не глаза, нет – просто два светящихся блика. Но Коля сразу узнал их. Те самые, что смотрели на него из леса.

– Я увеличила, – Таня протянула ещё один снимок.

Здесь уже можно было разглядеть силуэт. Высокий, неестественно вытянутый, с длинными руками, почти до земли. Лица не было – только те два светящихся пятна в верхней части.

– Бабай, – выдохнул Коля.

Таня вздрогнула, и фотоаппарат на её шее качнулся. Она вдруг побледнела и схватилась за край стола.

– Ты чего? – Лера подскочила к ней.

– Ничего... просто... – Таня прикрыла глаза. – Я ночью не спала. Всё время казалось, что в темноте кто-то стоит. Я включала свет, но стоило лечь – опять чувство, что на меня смотрят. И ещё... – она замялась. – Мне приснилось, что я смотрю в видоискатель, а там только чернота. Совсем ничего. Ни людей, ни домов, ни света. Пустота.

Лера обняла её за плечи.

– Это просто сон. От нервов.

– А если нет? – Таня открыла глаза. – Если он теперь и ко мне придёт?

Коля сжал в кармане мешочек с пеплом. Тот, казалось, чуть потеплел.

– Не придёт, – сказал он твёрдо. – Мы не дадим.

– Надо показать Агафье, – напомнила Лера.

Агафья сидела на крыльце, грелась на скупом осеннем солнышке. Увидев ребят, она не удивилась – будто ждала. Рядом с ней, на перилах, сидел рыжий кот – тот самый, что вчера смотрел на них с подоконника. Он проводил ребят немигающим взглядом, зевнул и спрыгнул в траву.

– Проходите, – кивнула старуха. – Чай пить будете?

– Баб Агафья, – Коля протянул фотографию, – поглядите.

Старуха долго рассматривала снимок, щуря подслеповатые глаза. Пальцы её дрожали, но взгляд оставался твёрдым. Она провела ладонью по изображению, будто могла нащупать что-то, невидимое глазу.

– Пришёл, – сказала она тихо. – Значит, проснулся.

– Кто? – выдохнул Коля, хотя уже знал ответ.

– Бабай. Тот, кого мы зовём. Тот, кто приходит, когда боятся.

Она замолчала, глядя куда-то в сторону леса. Кот вернулся, потёрся о её ноги и снова исчез в траве. Агафья вздохнула и начала рассказывать.

Она сидела неподвижно, глядя на икону в углу. Перед глазами стояло лицо Игната – таким, каким она видела его в последний раз: мёртвым, с открытыми глазами и странной полуулыбкой. «Господи, сколько лет прошло, а я всё помню, – прошептали её губы. – Как он прибежал тогда, как кричал, что дочку забрали. Как мы искали её всем селом, а нашли только платок на краю Лога. А потом Игнат… сидел на пороге своей избы, мёртвый, а глаза открытые – и в них тот самый ужас, который он видел перед смертью. Я тогда поняла: Бабай не просто забирает. Он оставляет метку. Навсегда».

– Бабай не просто дух, – сказала Агафья вслух. – Он древний. Старше нашего села, старше всех, кто здесь жил. Говорят, он родился из страха первого ребёнка, что заблудился в этих лесах тысячу лет назад. И с тех пор он здесь. Живёт в Чёрном Логу, в избе лесника. И приходит, когда чует страх.

– Как его остановить? – спросила Таня, сжимая фотоаппарат.

– Остановить нельзя. Можно только договориться. Раньше был Хранитель – лесник Игнат. Он кормил Бабая своим страхом, чтобы тот детей не трогал. А когда дочь его пропала… не выдержал. Пошёл в Лог и не вернулся.

Агафья замолчала, глядя куда-то в сторону леса. Ветер донёс далёкий крик птицы – крикун подал голос, будто подтверждая её слова.

– А вы, – она обвела ребят взглядом, – вы зачем туда собрались? Друга искать?

– Брата, – ответил Коля. – Пашка пропал.

– Значит, пойдёте, – кивнула старуха. – Не отговорю. Только запомните: Бабай не трогает тех, кто не боится. Вернее, тех, чей страх за других сильнее, чем за себя. Может, это и есть ваш ключ.

Она полезла в карман и достала старую лампадку – медную, потемневшую от времени, со стеклом, в котором отражался свет.

– Возьмите. Это моя, бабушкина. Ей сто лет, ни разу не гасла. Пока горит – Бабай в дом не войдёт. В лесу, правда, свет может и не помочь, но хоть что-то.

Лера взяла лампадку, прижала к груди. Металл был холодным, но через мгновение будто нагрелся от её тепла.

– Спасибо, баб Агафья.

– Спасибо после скажете. Если вернётесь.

Ребята вышли, а старуха долго смотрела им вслед. Кот снова появился из травы, прыгнул на крыльцо и улёгся у её ног. Агафья погладила его и прошептала:

– Игнат, милый… прости меня, что не уберегла твою дочку. Может, теперь эти справятся. Может, хоть их ты защитишь там, откуда не вернулся.

Ветер качнул ветви старой яблони, и Агафье показалось, что в шорохе листьев прозвучал ответ. Или просто почудилось.

Они шли по селу молча. Таня то и дело оглядывалась на лес, Лера прижимала лампаду к груди, будто боялась уронить. Коля сжимал в кармане мешочек с пеплом и думал о том, что завтра, возможно, увидит то, что видел лесник Игнат перед смертью.

У дома Леры они остановились. Девочка вдруг посмотрела на лампаду – огонёк внутри горел ровно, но ей показалось, что он стал чуть тусклее.

– Я пойду, – сказала она. – Бабушка, наверное, волнуется.

– Завтра встретимся, – кивнул Стёпа. – У старого моста. На рассвете.

Лера кивнула и скрылась за калиткой.

Дома она сразу прошла в свою комнату, поставила лампаду на стол и села напротив, глядя на огонёк. Он мерцал, отражаясь в стекле, и Лере вдруг показалось, что в этом отражении она видит лицо бабушки – усталое, доброе, с лёгкой улыбкой.

– Бабушка, – прошептала Лера. – Ты не умрёшь, правда? Я не могу без тебя.

Огонёк мигнул, будто ответил. Лера протянула руку, коснулась пальцами тёплого стекла и почувствовала, как страх немного отпускает.

– Я справлюсь, – сказала она уже твёрже. – Мы справимся.

Лампада вспыхнула ярче, осветив всю комнату. И Лера вдруг поняла: свет теперь не просто в лампе. Он внутри неё самой.

Глава 4. Рассказ Агафьи

Дом Агафьи стоял на отшибе, у самого леса – старый, почерневший от времени, с резными наличниками, которые когда-то были белыми, а теперь облупились и посерели. Калитка скрипнула жалобно, будто живая. Ребята переглянулись и вошли во двор.

Старуха сидела на крыльце и, казалось, ждала их. Она смотрела куда-то в сторону леса, не мигая, и губы её беззвучно шевелились. Рядом, на перилах, сидел тот самый рыжий кот – он проводил ребят внимательным взглядом, зевнул и спрыгнул в траву, растворившись в ней, как тень.

Увидев детей, Агафья медленно повернула голову.

– Заходите, – сказала просто, будто они договаривались заранее.

Внутри пахло сушёными травами, старой древесиной и ещё чем-то горьковатым, неуловимым. В углу перед иконой теплилась лампадка – точно такая же, как та, что Лера сейчас держала в руках. Агафья указала им на лавку, сама села напротив.

– Показывайте, – велела она.

Лера протянула фотографии. Агафья долго рассматривала каждую, щурясь подслеповатыми глазами, водила пальцем по размытым силуэтам. Потом взяла снимок Тани, тот самый, с двумя светящимися пятнами.

– Пришёл, – сказала она тихо. – Значит, проснулся.

– Кто? – выдохнул Коля, хотя уже знал ответ.

Агафья подняла на него глаза – светлые, выцветшие до белизны, но смотревшие прямо в душу.

– Бабай. Тот, кого мы зовём. Тот, кто приходит, когда боятся.

Она замолчала, глядя на огонёк лампадки. В избе стало так тихо, что слышно было, как потрескивает фитиль. Где-то за окном прокричала птица – коротко, тревожно, и стихла.

– Давным-давно, – начала Агафья, – когда ещё и села этого не было, а в лесах жили только звери да беглые, случилась одна история.

И она рассказала им всё.

О племени, которое кочевало в этих краях. Об обычае оставлять семилетних детей в лесу на ночь – чтобы страх победили, чтобы сильными стали. О тех, кто не выдерживал, кто кричал от ужаса, звал маму – и их забирал Он. Тот, кого лес родил из тёмной тоски по погибшим детям.

– Он не убивал, – говорила Агафья, перебирая сухими пальцами край платка. – Он забирал в свой мир, в своё царство, где вечно царит тот самый миг ужаса, который ребёнок испытал в последнюю минуту. И дети там оставались навсегда – не мёртвые, не живые, а так, тени.

Племя ушло, а Он остался. Привязался к этому месту, к Чёрному Логу, где и сейчас стоит его обитель.

– Люди его по-разному звали, – продолжала старуха. – Кто Шишком, кто Ночником. А наши, здешние, – Бабаем. Он не злой, нет. Он просто… есть. Как лес есть, как болото есть. Он делает то, для чего родился – забирает тех, кто слишком сильно боится.

– Но это же несправедливо! – вырвалось у Тани. – Дети не виноваты, что они боятся!

Агафья усмехнулась горько.

– А ты спроси у леса, справедливо ли, что медведь задирает лося? Лось тоже не виноват, что родился лосем. Так и тут. Бабай не выбирает, не судит. Он просто чует страх, как мы чуем запах дыма. И идёт на него.

– Как его остановить? – спросил Стёпа жёстко. В его голосе звучала та самая сталь, которая появляется у людей, потерявших что-то важное.

Агафья посмотрела на него долгим взглядом.

– Остановить нельзя. Можно только договориться.

– Договориться? – Коля подался вперёд. – С этим… чудовищем?

– Не чудовищем, – покачала головой старуха. – С духом. С тем, кто старше любого из нас. Раньше были люди, которые умели с ним говорить. Хранители. Последний из них – лесник Игнат – жил здесь тридцать лет назад. Он знал, как задобрить Бабая, как кормить его, чтобы тот не трогал детей.

– Кормить? – переспросила Лера, и лампада в её руках чуть заметно мигнула.

– Страхом, – кивнула Агафья. – Своим собственным. Игнат каждую ночь уходил в избу на краю Лога и позволял Бабаю питаться своим страхом. За это Бабай не трогал детей в селе. Так и жили – пока не случилась беда.

– Что случилось? – спросила Таня шёпотом.

Агафья замолчала надолго. Молчали и ребята, боясь нарушить тишину. Только лампадка тихо потрескивала в углу, да где-то за стеной скреблась мышь.

– Дочь у него была, – наконец сказала Агафья. – Анюта. Шести лет. Ласковая такая, светленькая. Игнат души в ней не чаял. А она… она тоже боялась. Всего боялась – темноты, грозы, даже мышей. Игнат прятал её, оберегал, но от себя не спрячешь. Однажды вечером девочка очень сильно испугалась – не помню уже чего, гроза ли была, собака ли залаяла – и Бабай пришёл. Забрал её прямо из дома, из кроватки.

Коля вздрогнул. Ему показалось, что в углах комнаты сгустилась тьма.

– Игнат кинулся в Лог, пытался её отбить. Не смог. А через неделю его нашли мёртвым на пороге собственной избы. Сидел и смотрел в пустоту. Глаза открытые, а внутри – пусто. Бабай забрал его страх, а вместе с ним и душу.

В комнате стало очень тихо. Даже лампадка перестала потрескивать.

– И с тех пор? – спросил Стёпа.

– С тех пор договора нет. Бабай спит, когда сыт. А просыпается, когда чует, что страх в селе нарастает. И начинает охоту.

Все посмотрели на Колю. Он побледнел, но выдержал взгляды.

– Это я виноват, – глухо сказал он. – Я напугал Пашку. Я сказал про Бабая.

– Не казнись раньше времени, – оборвала его Агафья. – Бабай всё равно бы проснулся. В последнее время в селе страха много – вон, Григорий падчерицу каждую ночь пугает, люди работу теряют, пьют, ссорятся. Бабай это чует. Проснулся бы в любом случае. Просто твой брат оказался самым слабым звеном.

– И что нам теперь делать? – Лера сжала лампаду так, что побелели костяшки.

Агафья долго молчала, глядя куда-то мимо них, в тёмный угол. Потом встала, прошаркала к старому сундуку, долго копалась в нём. Достала что-то, завёрнутое в тряпицу.

– Это вещи Игната. Остались после него. Я хранила, думала, пригодятся когда-нибудь.

Она развернула тряпицу. Там лежал старый, пожелтевший дневник в кожаном переплёте, ржавый ключ и маленький холщовый мешочек.

– Дневник Игната, – Агафья протянула его Максиму. – Ты у нас грамотный, читать любишь. Может, разберёшь его каракули. Там записано, как он с Бабаем общался.

Максим взял дневник дрожащими руками, провёл ладонью по обложке. Ему показалось, что страницы чуть тёплые – или это просто от волнения?

– А это? – спросил он, взяв ключ.

– Ключ от избы в Чёрном Логу. Игнат всегда носил его с собой. Говорят, он не простой – открывает не двери, а память. Если приложить к замку, можно увидеть то, что было.

– А мешочек? – спросила Таня.

Агафья развязала мешочек, высыпала на ладонь немного серого пепла.

– Пепел из печи той избы. После смерти Игната избу пытались сжечь, да не догорела она. А этот пепел остался – говорят, он Бабая жжёт, если бросить. Только самому потом кошмары сниться будут.

Она протянула мешочек Коле.

– Держи. Ты первый с ним встретился, тебе и носить.

Коля взял мешочек – и ему показалось, что пепел в нём чуть тёплый, будто хранит жар того давнего пожара.

– И последнее, – Агафья повернулась к Лере. – Лампадка, что я тебе дала, не простая. Это моя, бабушкина. Ей сто лет, ни разу не гасла. Пока она горит – Бабай в дом не войдёт. Но в Логу, в его владениях, свет может не помочь. Там он хозяин.

Лера кивнула, сжав лампадку крепче. Та будто отозвалась – огонёк внутри стал чуть ярче.

Агафья обвела их взглядом – каждого по очереди.

– Завтра на рассвете вы пойдёте в Лог. Игнатова изба – вход в его мир. Там, в подполе, держит Бабай тех, кого забрал. Если успеете, если хватит сил и смелости – может, вытащите своего Пашку.

– А если не успеем? – спросил Стёпа.

Агафья не ответила. Только перевела взгляд на икону в углу и перекрестилась.

Они вышли от Агафьи уже в сумерках. Небо затянуло тучами, из леса тянуло сыростью и холодом. Крикуны молчали – и это молчание было страшнее любых криков.

– Завтра на рассвете, – сказал Стёпа. – Встречаемся у старого моста.

– У меня есть фотоаппарат, – Таня погладила ремень. – Вдруг получится снять то, что поможет.

– А у меня дневник, – Максим прижал книгу к груди. – Я всю ночь буду читать.

– Лампада, – Лера подняла её повыше. – И… просто буду рядом.

Все посмотрели на Колю. Он сжал в кармане мешочек с пеплом.

– Я пойду. Что бы там ни было. Пашка ждёт.

Они разошлись. Коля шёл домой и думал о том, что завтра, возможно, увидит то, что видел лесник Игнат перед смертью. И о том, что обратной дороги уже не будет.

Из леса донёсся крик. Крикун. Один, короткий, будто предупредительный.

Коля ускорил шаг.

Сзади, на крыльце Агафьиного дома, старуха смотрела им вслед. Кот вынырнул из темноты, прыгнул на перила и замер, провожая удаляющиеся фигурки немигающим взглядом.

Агафья перекрестилась и прошептала:

– Господи, сохрани детей. Игнат, милый, если ты там, присмотри за ними. Они идут.

Ветер качнул ветви старой яблони, и в шорохе листьев ей почудился ответ. А может, просто показалось.

Глава 5. Ночная вылазка

Перед тем как выйти из дома, Коля задержался в дверях спальни.

Мать спала – впервые за трое суток. Она лежала на кровати, не раздеваясь, уткнувшись лицом в подушку, и даже во сне её плечи вздрагивали. Коля постоял, глядя на неё, и вдруг заметил, как много седых волос появилось у висков. Раньше не было. Или он просто не замечал?

Он подошёл, осторожно накрыл её пледом, который валялся на стуле. Мать вздохнула во сне, что-то пробормотала. Коля замер, но она не проснулась.

– Я вернусь, – шепнул он одними губами. – Обязательно вернусь. И Пашку приведу.

Вышел на крыльцо, притворил дверь бесшумно. Ночь была тёплая, звёздная, но от леса тянуло холодом – будто там уже осень, хотя на селе ещё стояло бабье лето.

Они встретились у старого моста. Стёпа сидел на перилах, курил, пуская дым в темнеющее небо. Таня перебирала объективы, то и дело поглядывая на фотоаппарат. Лера прижимала к груди лампаду – огонёк горел ровно, не мигая, хотя ветер усиливался. Максим пришёл последним, с дневником под мышкой и красными от бессонницы глазами.

– Нашёл что-то? – спросил Стёпа.

– Много, – Максим зевнул. – Потом расскажу. Если вернёмся.

– Не каркай, – буркнул Коля. – Пошли.

Они двинулись к лесу. У крайнего дома, где держала коз тётя Нюра, горел свет, пахло парным молоком и свежим хлебом. Коля сглотнул слюну – с утра маковой росинки во рту не было. Но останавливаться нельзя.

На подоконнике сидел рыжий кот. Тот самый, что провожал их взглядом у Агафьи. Он посмотрел на ребят, спрыгнул и побежал впереди, словно показывая дорогу.

– Смотрите, – шепнула Таня. – Кот.

– Он с нами? – удивился Максим.

– Или за нами, – ответил Стёпа.

Кот добежал до опушки, сел на пень и замер, глядя на них. А когда они подошли ближе, вдруг исчез – будто его и не было.

– Что за… – начал Стёпа, но Коля перебил:

– Не важно. Мы здесь не за котами.

Они шагнули в лес.

Сразу за опушкой свет изменился. Звёзды ещё пробивались сквозь кроны, но их свет казался каким-то мёртвым, холодным. Трава под ногами хрустела, будто замёрзшая, хотя ночь была тёплая.

Стёпа достал компас. Стрелка дрожала и показывала не на север – куда-то влево, в самую чащу.

– Туда, – кивнул он.

Коля шёл первым, сжимая в кармане мешочек с пеплом. Ему всё время казалось, что за спиной кто-то дышит. Он оглядывался – никого. Но стоило отвернуться – дыхание возвращалось.

«Это просто страх, – думал он. – Страх за Пашку. Он не должен меня парализовать. Агафья сказала: страх за других сильнее».

Лера заметила, что огонёк в лампаде начал мерцать. Она прижала её крепче и зашептала:

– Бабушка, помоги. Не дай погаснуть.

Огонёк выровнялся, стал даже ярче.

Таня шла, вглядываясь в темноту. Каждый шорох заставлял её вздрагивать, но она заставляла себя не закрывать глаза. «Я должна видеть, – твердила она про себя. – Если я не увижу, кто же снимет правду?»

Максим то и дело касался рукой дневника, спрятанного за пазухой. Ему казалось, что страницы пульсируют, будто живые. «Там написано, что Бабая можно обмануть, – вспоминал он. – Но как?»

– Стёпа, – позвал Коля. – Далеко ещё?

Стёпа посмотрел на компас – стрелка замерла, указывая прямо вперёд.

– Близко. Очень близко.

В этот момент Таня вскрикнула.

Она смотрела вверх. На толстом суку, метрах в пяти над землёй, сидела девочка в белом платье. Светлые волосы свисали вниз, босые ноги покачивались в воздухе.

– Анюта, – выдохнула Лера.

Девочка медленно повернула голову. Там, где должны были быть глаза, зияли две чёрные пустоты. Она улыбнулась – рот открылся слишком широко, неестественно – и спрыгнула вниз.

Таня вскинула фотоаппарат, вспышка полоснула по лесу белым. На миг стало видно всё: деревья, тропу, и фигуру в белом, уже стоящую на земле. А потом свет погас, и девочка исчезла.

– Бежим! – крикнул Стёпа.

Они рванули назад, но тропа исчезла. Вокруг были только деревья, одинаковые, бесконечные, и тишина, звенящая в ушах.

– Компас! – закричала Лера.

Стёпа выхватил компас – стрелка бешено вращалась, не в силах остановиться.

– Он сломался!

– Нет, – Коля вдруг остановился. – Это не компас сломался. Это он рядом.

Тьма между деревьями зашевелилась. Из неё начали выступать фигуры – нечёткие, расплывчатые, но их становилось всё больше. Они окружали ребят, тянули руки, шептали что-то неразборчивое.

– Не смотрите на них! – крикнула Лера и подняла лампаду над головой.

Свет рванулся вверх, разгоняя тьму. Фигуры отпрянули, зашипели, как мокрые дрова в костре, и растаяли. Но в той стороне, куда они все отступали, остался один силуэт. Высокий, тонкий, с длинными руками, почти до земли.

И глаза. Два светящихся пятна.

Коля узнал их сразу. Те самые, что смотрели на него из леса. Те самые, что пришли за Пашкой.

Бабай смотрел на них. Не двигался, не приближался – просто смотрел. И в этом взгляде было что-то древнее, холодное, голодное.

Коля почувствовал, как его страх сжимает горло. Он вспомнил Пашку, его испуганные глаза, и подумал: «Если я сейчас испугаюсь – он там останется навсегда». Он заставил себя дышать ровно, смотреть в глаза чудовищу.

Лера сжимала лампаду. Огонёк дрожал, но не гас. Она думала о бабушке, о её добрых руках, о тёплом доме. «Я не дам тебе погаснуть, – шептала она. – Ты – это я. Я – это свет».

Таня, дрожа, навела объектив на Бабая. Палец замер на кнопке. «Если я сейчас сниму – я поймаю его. Я докажу, что он есть». Она нажала.

Вспышка ослепила всех. Бабай отшатнулся, зашипел и начал таять, растворяться в темноте. Последним исчезли его глаза – два холодных пятна, которые ещё долго будут сниться Тане.

Лес ожил. Зашумели деревья, закричали птицы, где-то далеко залаяла собака. Тьма перестала быть плотной, стала обычной ночной тьмой.

Они выбрались из леса только через час. Брели наугад, пока не вышли на знакомую тропу. На опушке, на том самом пне, снова сидел рыжий кот. Он посмотрел на них, зевнул и не спеша потрусил в сторону села – будто провожал.

На мосту остановились. Все тяжело дышали, Лера всё ещё сжимала лампаду, Стёпа прятал компас.

– Это был он, – сказал Коля. – Бабай.

– А девочка? – спросила Таня. – Та, в белом…

– Анюта, – ответила Лера. – Дочь лесника. Он её забрал, а она теперь… с ним.

– Она предупреждала нас, – тихо сказал Максим. – В дневнике Игнат писал: «Она иногда приходит к тем, кто идёт в Лог. Она хочет, чтобы их спасли. Она не злая».

Коля посмотрел на лес. Там, в глубине, снова зажёгся огонёк – тусклый, желтоватый. Померцал и погас.

– Завтра, – сказал он. – Завтра мы пойдём снова. И вытащим всех.

– Мы пойдём, – поправил Стёпа. – Вместе.

Они разошлись по домам. Коля зашёл в спальню – мать спала тем же тревожным сном, сжимая подушку. Он поправил сползший плед и вышел на крыльцо.

Где-то в лесу крикнул крикун. Один раз, коротко, будто проверил: все ли на месте? И затих.

Коля смотрел на звёзды и думал о Пашке. О том, что завтра он, может быть, увидит его. И о том, что страх – это не стыдно. Стыдно – не идти.

Из темноты вынырнул рыжий кот, прыгнул на перила и сел рядом, глядя на лес немигающими глазами.

– Ты тоже ждёшь? – спросил Коля.

Кот моргнул.

– Жди. Завтра всё закончится.

Кот спрыгнул и исчез в траве. А Коля ещё долго стоял на крыльце, вдыхая ночной воздух и слушая тишину. В этой тишине больше не было страха. Была только решимость.

Глава 6. Снимок

Утро выдалось серым и промозглым. Небо затянуло низкими тучами, моросил мелкий дождь — тот самый, который в деревне называют «ситничком», потому что он сеется, как сквозь сито. Коля сидел на крыльце, натянув капюшон на голову, и смотрел, как капли падают в лужу, расходясь кругами. Он не спал почти всю ночь — после той встречи в лесу сон бежал от него. Каждый раз, когда закрывал глаза, перед ними вставала девочка в белом и два холодных огонька в темноте.

За калиткой послышались шаги. Стёпа влетел во двор, запыхавшийся, с каплями дождя на лице.

— Там Таня звонила, — выпалил он. — Говорит, снимок проявила. Надо всем собраться.

Коля встал, и они быстро зашагали через село. По пути зашли за Лерой и Максимом. Лера вышла с лампадой — огонёк горел ровно, спокойно, будто тоже ждал новостей. Максим прижимал к груди дневник, и вид у него был такой, будто он не спал ещё дольше, чем Коля.

В доме Тани было тесно от аппаратуры и полумрака. Шторы задёрнуты, только красный свет увеличительной лампы горел над столом. Сама Таня сидела в углу, обхватив колени руками, и смотрела на разложенные снимки так, будто боялась к ним прикоснуться.

— Ну? — Стёпа подошёл к столу. — Показывай.

Таня медленно, словно нехотя, протянула верхний снимок.

— Вот.

Коля взял фотографию дрожащими пальцами. На ней был лес, размытый вспышкой, корявые стволы, переплетённые ветви. И в центре — ОН.

Бабай не прятался, не растворялся в тенях. Он стоял чётко, будто позировал. Высокий, неестественно вытянутый, с длинными руками, почти касающимися земли. Лица не было — только два светящихся пятна там, где должны быть глаза. Но самое страшное было в другом. Вокруг него, чуть позади, угадывались другие фигуры — размытые, полупрозрачные, детские. Они тянули к нему руки, но не касались, застыв в воздухе, как марионетки на невидимых нитях.

Коля почувствовал, как холодеет внутри.

— Это те, кого он забрал, — прошептал он. — Они там. Все.

Лера подошла ближе, заглянула через плечо. Её лицо стало ещё белее, чем у Тани. Лампада в её руках мигнула, но удержала свет.

— Я ночью увеличила, — голос Тани дрожал, но в нём чувствовалась странная гордость — будто она сделала что-то очень важное, несмотря на страх. — Посмотрите вот это.

Она протянула ещё один снимок — крупный план, вырезанный из первого. На нём была видна одна из детских фигур. Маленькая девочка в длинной рубашонке, босая, с распущенными светлыми волосами. Лица не разобрать — оно было смазано, словно она двигалась в момент съёмки. Но платье… Коля узнал это платье. В горошек.

— Анюта, — выдохнул Максим. — Дочь лесника. Я её на старой фотографии в дневнике видел. Такое же платье.

В комнате повисла тишина, только дождь барабанил по стеклу.

— Значит, это правда, — сказал Стёпа глухо. — Он существует. И он забирает детей.

— И не отпускает, — добавила Лера.

Коля смотрел на снимок, и в голове билась одна мысль: Пашка там. Сейчас. Среди этих полупрозрачных фигур, в этом страшном месте, где всегда темно и всегда страшно.

— Таня, — вдруг сказал он, — ты как?

Таня подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но взгляд был твёрдым.

— Я боялась, — сказала она просто. — Очень. Всю ночь, пока проявляла, мне казалось, что из темноты кто-то смотрит. Я включала свет, выключала, снова включала. А потом… потом я посмотрела на этот снимок и поняла: если я сейчас испугаюсь и сломаюсь, то кто же его увидит? Кто поверит? И я доделала.

Лера подошла к ней и обняла.

— Ты молодец, — шепнула она. — Настоящая.

Таня уткнулась лицом ей в плечо и беззвучно заплакала — видимо, отпустило напряжение, копившееся всю ночь.

Максим тем временем рассматривал снимок через лупу. Вдруг он замер.

— Смотрите, — сказал он тихо. — На заднем плане.

Он ткнул пальцем в угол фотографии. Там, едва различимая, стояла ещё одна фигура. Взрослая. Сгорбленная, с опущенными плечами, в старой телогрейке и сапогах.

— Лесник Игнат, — выдохнул Максим. — Он тоже там.

— Значит, он не умер? — спросила Таня, вытирая слёзы.

— Умер, — ответил Максим тихо. — Но душа его осталась. Или… не душа. Что-то другое. В дневнике есть запись: «Я останусь с ними. Я буду ждать тех, кто придёт».

Коля смотрел на фигуру лесника и чувствовал, как внутри поднимается странное чувство — не страх, не отчаяние, а что-то новое. Решимость.

— Мы вернём их, — сказал он твёрдо. — Всех. И Пашку, и тех детей, и даже Игната, если получится. Хватит, что Бабай забирает наших. Пора забирать своё.

— Надо идти к Агафье, — сказала Лера. — Показать ей. Она должна знать.

Агафья сидела на крыльце, укутанная в шаль, и смотрела на дождь. Рядом с ней, на перилах, сидел рыжий кот — он проводил ребят внимательным взглядом и снова уставился в лес.

Старуха долго рассматривала снимки, щуря подслеповатые глаза. Пальцы её дрожали, но взгляд оставался твёрдым.

— Да, — сказала она наконец. — Это он. Бабай. И дети… те, кого он забрал. И Игнат. Значит, он всё-таки остался там.

— Что нам делать? — спросил Стёпа.

Агафья помолчала, потом подняла глаза.

— Идти. Снова идти в Лог. Но теперь вы знаете, что там. И знаете, что он вас ждёт.

— А если мы не справимся? — спросила Таня шёпотом.

— Справитесь, — твёрдо сказала Агафья. — Вы уже сделали первый шаг. Вы посмотрели ему в глаза и не сломались. А знаете, что говорят старики?

— Что? — спросил Коля.

— Бабая нельзя убить, — старуха перевела взгляд на лес, туда, где за пеленой дождя темнел Чёрный Лог. — Его нельзя убить, потому что страх всегда будет в людях. Всегда найдётся ребёнок, который боится темноты. Всегда найдётся взрослый, который боится потерять близких. Но его можно… приручить. Запереть. Заставить ждать так долго, что он забудет дорогу к людям.

— Как? — спросил Максим, прижимая дневник.

— Игнат знал. Он почти сделал это. Но не успел. Или не смог. Может, у вас получится.

Она протянула руку и погладила кота. Тот замурлыкал.

— Идите, — сказала Агафья. — И помните: вы теперь не просто дети, которые ищут брата. Вы — Хранители. Каждый из вас. Потому что вы видели тьму и не отвернулись.

Они вышли под дождь, и Коля вдруг остановился.

— Агафья, — спросил он, обернувшись. — А вы… вы не боитесь?

Старуха усмехнулась.

— Боюсь, милый. Каждый день боюсь. Но страх — это не стыдно. Стыдно, когда из-за страха ты перестаёшь делать то, что должен.

Коля кивнул и пошёл дальше. Дождь усиливался, но он не замечал холода. В кармане лежал мешочек с пеплом, и он казался тёплым, почти горячим.

На краю села, у моста, они остановились.

— Завтра на рассвете, — сказал Стёпа. — Встречаемся здесь. Идём все.

— Все, — эхом отозвались остальные.

Они разошлись по домам. А когда скрылись в серой пелене дождя, на перилах моста появился рыжий кот. Он проводил взглядом каждого, зевнул и неторопливо потрусил в сторону леса.

Туда, где ждал Чёрный Лог.

Туда, где горел свет в избе лесника.

Туда, где они должны были вернуться.

Глава 7. Тишина перед шагом

Прошло три дня с тех пор, как они видели Бабая в лесу.

Дождь лил не переставая. Серое небо опустилось на Тюхтетскую топь так низко, что казалось — протяни руку и достанешь до туч. Коля сидел на крыльце, слушал, как вода барабанит по старому шиферу, и смотрел на лужу, в которой пузырились и лопались дождевые пузырьки. Мать ушла в сельсовет — там сегодня собирали сход по поводу пропавших детей. Коля не пошёл. Знал, что ничего путного не услышит.

Он не спал уже третьи сутки. Вернее, спал, но сны были хуже бессонницы. Каждую ночь одно и то же: Пашка стоит у окна, стучит по стеклу и зовёт его. Коля просыпался, подбегал к окну — никого. Только мокрая трава и тени, дрожащие в свете уличного фонаря. На подушке снова была земля. И запах — сырой, болотный, тот самый, от которого сводило скулы.

С крыльца было видно, как за огородами темнеет лес. Мокрый, чёрный, равнодушный. Коля смотрел на него и думал о Пашке. Где он сейчас? Сидит в темноте? Боится? Ждёт?

Рядом зашуршало. Из-под крыльца вылез рыжий кот — тот самый, что провожал их в лес. Он отряхнулся, подняв тучу брызг, и прыгнул на перила. Сел, глядя на Колю немигающими жёлтыми глазами.

— Ты опять здесь, — сказал Коля. — Сторожишь?

Кот моргнул.

— Сторожи. Сегодня идём.

Кот спрыгнул и исчез в траве, растворился в серой пелене дождя.

В доме Тани было тесно, но тепло. Лампы горели ярко, разгоняя сумрак, и это помогало не думать о том, что за окнами уже опускается вечер. Лера сидела на полу, обхватив колени руками, рядом с ней тихо потрескивала лампада. Максим разложил на столе дневник Игната и делал пометки в общей тетради. Таня перебирала фотографии, сортируя их по стопкам.

— Ты это видел? — спросила она вдруг, протягивая Стёпе снимок.

На фотографии была та самая ночная вылазка. Бабай стоял в центре, размытый, но узнаваемый. А вокруг него, ближе к краям, проявились новые детали — какие-то светящиеся нити, тянущиеся от детских фигур к его рукам.

— Что это? — Стёпа всмотрелся.

— Я не знаю, — Таня покачала головой. — При проявке такого не было. Это появилось само, когда я снимок на свет посмотрела.

— Может, проявитель старый? — предположил Максим, не отрываясь от дневника.

— Может, — Таня убрала фотографию в отдельную стопку. — Но я такие нити на других снимках тоже видела. Там, где тени детей.

— Связи, — вдруг сказала Лера тихо. — Он их держит. Как марионеток. Страх — это нити.

Все посмотрели на неё, но она лишь пожала плечами:

— Агафья говорила: он забирает не тела, а души. Они остаются с ним, привязанные страхом.

Коля слушал и чувствовал, как внутри закипает злость. Не на Бабая даже — на себя. На то, что сидит здесь, в тепле, пока Пашка там, в холоде и темноте, привязанный этими нитями.

В дверь постучали.

На пороге стояла Карина. В руках она держала зонт, с которого стекала вода, а за её спиной, в мокром плаще, прижималась маленькая фигурка.

— Простите, что без спросу, — Карина говорила быстро, сбивчиво. — Но мне посоветовали прийти к вам. Сказали, вы знаете про... про это.

— Кто посоветовал? — спросил Стёпа.

— Агафья.

Карина шагнула в дом, и все увидели, кто был с ней. Ульяна. Маленькая, лет семи, с огромными глазами, в которых отражался свет ламп. Она сжимала в руках старого плюшевого зайца и смотрела на ребят без страха, но с каким-то странным, изучающим интересом.

— Она нарисовала, — Карина протянула сложенный вчетверо лист. — Сегодня утром. Я сначала не поняла, а потом... потом увидела.

Таня развернула рисунок. На нём была избушка лесника — узнаваемая, с покосившимся крыльцом и заколоченными окнами. Вокруг — деревья, чёрные, корявые. А из окна избы выглядывала девочка. Маленькая, светловолосая, в платье в горошек.

— Анюта, — выдохнул Максим.

— А это? — Лера ткнула пальцем в нижний угол.

Там, у самого края, была нарисована ещё одна фигура. Мальчик. Он стоял на коленях, протягивая руки к избе, и вокруг его головы светился жёлтый круг — будто ореол, будто свет.

— Это Пашка, — прошептал Коля.

Ульяна молчала. Она вообще не произносила ни звука, только смотрела на них своими огромными глазами. Потом подошла к столу, где лежали фотографии, и ткнула пальцем в одну из них — ту самую, где были видны нити.

— Она говорит, что видела это, — перевела Карина. — Во сне. И наяву тоже. Она видит то, чего не видят другие.

— Как? — спросила Таня.

Ульяна посмотрела на неё, потом подняла руку и покачала головой, прикрывая уши.

— Она не слышит, — Карина говорила тихо, будто боялась нарушить тишину. — Совсем. С рождения. Но говорит, что видит лучше всех. Особенно в темноте.

Коля подошёл к девочке, присел на корточки, заглянул в глаза. Ульяна не отводила взгляда. В них не было страха — только спокойная, почти взрослая уверенность.

— Ты знаешь, где Пашка? — спросил он.

Ульяна кивнула. Потом взяла его руку и положила себе на плечо, а другой рукой показала в сторону окна — туда, где за пеленой дождя темнел лес.

— Она проведёт, — сказала Карина. — Если вы пойдёте, она пойдёт с вами. Она не боится.

— А ты? — спросил Стёпа.

Карина помолчала, потом тряхнула головой:

— А я останусь с младшими. Кто-то должен их защитить, если... если вы не вернётесь.

Вечер они провели вместе. Странное, почти мирное время. Лера разогрела на плите чай, Таня достала печенье, Максим читал вслух отрывки из дневника — те, где Игнат описывал, как впервые встретил Бабая и не сошёл с ума. Коля сидел рядом с Ульяной, и девочка рисовала на полях газеты новые картинки: тропинки, деревья, избушку.

В какой-то момент Лера поймала себя на мысли, что они впервые за все эти дни просто сидят и молчат. Не обсуждают план, не спорят, не боятся. Просто существуют вместе. И от этого тепла, разлитого в комнате, становилось чуточку легче.

Коля посмотрел на неё, и она улыбнулась ему впервые за долгое время — робко, но искренне.

— Знаешь, чего я боюсь больше всего? — спросил он тихо.

— Чего?

— Не того, что умру. А того, что не успею. Что Пашка там, один, и думает, что я его бросил.

Лера положила руку ему на плечо:

— Он знает, что ты идёшь. Дети всегда знают.

За окном стемнело. Дождь стих, и в наступившей тишине стало слышно, как где-то далеко, у леса, закричали крикуны. Коротко, тревожно, и вдруг оборвались.

Все замерли.

— Они замолчали, — прошептала Таня.

— Это плохо? — спросил Максим.

— Не знаю, — Лера прижала лампаду к груди. — Но Агафья говорила: когда крикуны молчат — он рядом.

Ульяна вдруг встала, подошла к окну и прижалась лбом к стеклу. Несколько секунд стояла неподвижно, потом повернулась и показала руками: там кто-то есть. У забора.

Стёпа рванул к окну, отдёрнул занавеску. В тусклом свете уличного фонаря никого не было. Только мокрая трава и тень от старого тополя, качающаяся на ветру.

— Никого, — выдохнул он.

Но Коля видел. На стекле, с внешней стороны, остался отпечаток детской ладони. Такой же, как тогда, после первого сна.

Он не стал ничего говорить. Только сжал в кармане мешочек с пеплом и посмотрел на Ульяну. Девочка кивнула — будто прочитала его мысли.

Ночью Коле снова приснился сон. Но на этот раз Пашка не звал его. Он просто стоял у окна избушки и смотрел. А рядом с ним стояла девочка в платье в горошек. Анюта. Она улыбалась — не страшно, а почти ласково.

— Не бойся, — сказала она голосом, похожим на шелест листвы. — Мы здесь не страдаем. Мы просто ждём.

— Чего ждёте?

— Когда нас отпустят. Или когда за нами придут.

Коля проснулся рывком. В комнате было темно, но лампада горела ровно, разгоняя тьму по углам. На подушке снова была земля. И маленький камешек — гладкий, речной, какой часто носят в карманах дети, играя у воды.

Пашин камешек. Коля узнал его сразу.

Он сжал его в кулаке и заплакал впервые за всё это время. Плакал беззвучно, чтобы никто не слышал, уткнувшись лицом в подушку. А когда слёзы кончились, встал, умылся ледяной водой и посмотрел в окно.

На востоке занимался рассвет.

Они встретились у старого моста, когда солнце только показалось из-за горизонта. Стёпа сидел на перилах и смотрел на лес. Лера держала лампаду — огонёк горел ровно, спокойно, будто знал, что сегодня всё решится. Таня перебирала плёнки, Максим листал дневник. Рядом с ними, на перилах, сидел рыжий кот.

Ульяна пришла последней. Карина вела её за руку, и когда они подошли к мосту, остановилась.

— Дальше я не пойду, — сказала она. — Ульяна сама.

Ульяна отпустила её руку и шагнула к ребятам. В руках она сжимала своего зайца.

Карина посмотрела на них долгим взглядом.

— Возвращайтесь, — сказала она тихо. — Все.

И ушла, не оглядываясь.

— Пошли, — сказал Коля.

Кот спрыгнул с перил и побежал вперёд, к лесу. На опушке он остановился, обернулся, посмотрел на них — и исчез в высокой траве.

— Он не пойдёт с нами? — спросила Таня.

— Он сделал своё дело, — ответил Максим. — Дальше мы сами.

Они шагнули в лес.

И сразу за опушкой свет погас.

Глава 8. Последние наставления

Утро встало над Тюхтетской топью тихое и прозрачное. Дождь кончился, тучи разошлись, и солнце — впервые за много дней — заливало село золотистым светом. Но радости от этого никто не чувствовал. Слишком много тени легло на эти дни.

Коля вышел из дома затемно. Мать ещё спала. Оставлять записку не стал: всё равно не поверит, что он вернётся. А он должен был вернуться. Он постоял минуту над её кроватью, вслушиваясь в дыхание. Ровное, спокойное — впервые за эти дни. Пусть спит. Пусть не знает, куда он ушёл.

На крыльце его уже ждали. Стёпа сидел на перилах, покусывая травинку. Таня перебирала объективы, то и дело поглядывая на лес. Лера прижимала к груди лампаду — огонёк горел ровно, не мигая, будто тоже знал, что сегодня особенный день. Максим листал дневник, бормоча что-то под нос. Рядом с ними, на нижней ступеньке, сидела Ульяна. Она держала зайца и смотрела на Колю так, будто уже знала всё, что случится дальше.

Карина стояла чуть поодаль, сжимая руки.

— Я не пойду с вами, — сказала она тихо. — Саша совсем расклеился, Дашу не с кем оставить, а Ульяна… — она посмотрела на сестру. — Ульяна сказала, что ей надо идти. Что она видит дорогу.

Коля присел перед девочкой на корточки.

— Там будет страшно. Очень страшно. Ты не боишься?

Ульяна покачала головой. Потом взяла его руку и положила себе на сердце — оно билось ровно, спокойно. Потом приложила его ладонь к своим ушам — и развела руками: пусто, тишина.

— Она говорит, что бояться нечему, — перевела Карина срывающимся голосом. — Потому что она не слышит того, чего надо бояться. Она только видит.

— Тогда пойдём, — Коля встал. — Но сначала — к Агафье. Надо спросить, как нам быть.

Они двинулись через село. Улицы были пусты — ранний час, да и люди будто чуяли неладное, прятались по домам. Только собаки проводили их настороженным лаем, да на одном из заборов сидел рыжий кот — проводил взглядом и исчез.

Агафья ждала их на крыльце, закутанная в чёрный платок, несмотря на тепло. Глаза её были прикрыты, но когда ребята подошли, она открыла их и посмотрела на каждого долгим, изучающим взглядом.

— Заходите, — сказала она просто. — Чай пить будем. В последний раз перед дорогой.

В избе пахло травами и хлебом. На столе уже дымились кружки, лежала краюха свежего хлеба, стояло блюдце с мёдом. Агафья указала на лавки:

— Садитесь. Ешьте. В Логу еды не будет.

Они ели молча. Даже Ульяна, отложив зайца, взяла кусочек хлеба и обмакнула в мёд. Агафья смотрела на неё особенно пристально.

— Ты, девочка, — сказала она вдруг. — Ты не такая, как все. Ты видишь по-другому. Это дар и проклятие сразу. Там, в Логу, ты будешь нужна им. Помни: не слушай, смотри. Только смотри. Что увидишь — то правда. А что услышишь — может быть обманом.

Ульяна кивнула, не поднимая глаз.

— Теперь вы, — Агафья обвела взглядом остальных. — Я скажу вам то, чего нет в дневнике Игната. То, что он понял перед самой смертью. И что убило его.

Все замерли.

— Бабай не просто пьёт страх. Он хранит тех, кого забрал. Не как мучитель, нет. Как… как садовник хранит засохшие цветы. Они ему нужны. Они — его память. Он забыл, кем был когда-то, и теперь помнит только через них. Поэтому он не отпускает их. Поэтому они не могут уйти сами.

— Но Игнат пытался? — спросил Стёпа.

— Игнат хотел вернуть дочь. Он думал, что сможет её вытащить. И почти смог. Она уже взяла его за руку, уже шагнула к выходу… но в последний момент оглянулась. И увидела тех, кого он забирал годами. Всех детей. И пожалела их. Осталась с ними.

— А Игнат?

— А Игнат не смог уйти без неё. Остался там же. Теперь они вместе — он, Анюта и все, кого Бабай привязал к себе. Но Игнат не стал тенью. Он стал… сторожем. Он охраняет их от самого Бабая. Поэтому тот не может войти в избу, где они сидят. Поэтому изба стоит, и в ней горит свет.

Коля слушал и не верил. Выходит, Пашка не в лапах чудовища? Он просто сидит в избе, вместе с другими детьми, и Игнат их сторожит?

— Тогда почему он не вернётся сам? — вырвалось у него.

— Потому что не помнит дороги, — вздохнула Агафья. — И потому что боится. Бабай не трогает их, но держит страхом. Каждый из них боится выйти за порог. Боится, что там, снаружи, ещё страшнее. И только тот, кто придёт за ними, кто не побоится их страха, сможет вывести.

Она повернулась к Коле:

— Ты боишься, мальчик?

— Боюсь, — ответил Коля честно.

— А за брата боишься?

— Больше, чем себя.

— Тогда ты сможешь. Потому что твой страх за него сильнее, чем его страх за себя. Это и есть ключ.

Агафья полезла в карман и достала что-то маленькое, завёрнутое в холстину. Развернула — на свету блеснул старый серебряный крестик на кожаном шнурке.

— Это Игнатов. Носил, не снимая. Когда его нашли, креста на нём не было. Я потом в избе нашла, на полу. Думаю, он сам обронил, когда… когда понял, что не вернётся. Возьми. Может, пригодится.

Коля взял крестик, надел на шею. Металл был холодным, но через мгновение будто нагрелся от тела.

— И ещё, — Агафья понизила голос. — В Логу не смотрите на Бабая прямо. Никогда. Если встретите — смотрите в сторону, в землю, на своих. Потому что в его глазах — всё, что вы боялись когда-либо. И это может сломать.

— Мы поняли, — кивнул Стёпа.

— А теперь идите. Вам пора. Солнце поднимается — в полдень вы должны быть у избы. Только в полдень Бабай слабее всего. Не опоздайте.

Они встали, засобирались. Ульяна подошла к Агафье и вдруг обняла её — крепко, по-детски, но с какой-то взрослой нежностью. Старуха погладила её по голове, что-то прошептала.

— Что она сказала? — спросила Карина.

— Она сказала: «Ты вернёшься. Ты нужна своим», — ответила Ульяна одними губами, и Карина вдруг расплакалась.

Агафья проводила их до крыльца. На перилах сидел рыжий кот — он смотрел на ребят, и в его глазах было что-то такое, отчего Коле стало спокойнее.

— И ты с ними? — спросила Агафья кота.

Кот моргнул, спрыгнул и побежал впереди ребят, указывая дорогу.

— Храни вас Господь, — прошептала старуха. — И помните: вы теперь не просто дети, ищущие брата. Вы — Хранители. Каждый из вас. Потому что вы видели тьму и не отвернулись.

Она перекрестила их и скрылась в доме.

Они шли к лесу. Кот бежал впереди, то и дело оглядываясь — не отстали ли. На опушке он остановился, сел на тот самый пень, где сидел в прошлый раз, и посмотрел на них долгим взглядом.

— Дальше не пойдёшь? — спросила Таня.

Кот моргнул. И вдруг заговорил? Нет, конечно нет. Но Тане показалось, что она слышит: «Я сделал своё дело. Дальше вы сами».

Он спрыгнул с пня и исчез в высокой траве.

— Прощай, — шепнула Лера.

Они шагнули в лес.

Сразу за опушкой свет изменился. Солнце ещё пробивалось сквозь кроны, но ложилось на землю не золотом, а каким-то болезненно-жёлтым, мёртвым светом. Трава под ногами была сухой, ломкой, будто её пекли на огне.

Коля обернулся в последний раз. Села уже не было видно — только деревья, плотной стеной вставшие за спиной.

— Пошли, — сказал он.

И они пошли. Туда, где ждал Чёрный Лог. Туда, где в избе лесника горел свет. Туда, где Пашка ждал своего брата.

Глава 9. Вход в Чёрный Лог

Солнце поднялось высоко, когда они вышли к опушке. Коля посмотрел на небо — чистое, яркое, без единого облачка. Таким оно бывает только в середине сентября, когда лето уже кончилось, а осень ещё не вступила в свои права в полную силу. Воздух прозрачный, звонкий, каждый звук слышен за версту. Но чем ближе они подходили к лесу, тем тяжелее становилось дышать.

— Агафья сказала, в полдень он слабее всего, — напомнил Стёпа. — Если успеем к этому времени…

— Успеем, — отрезал Коля и первым шагнул в лес.

Он остановился на самой границе, где трава поля встречалась с первой лесной тенью. Обернулся на своих. Лера с лампадой — огонёк горел ровно, спокойно. Таня с фотоаппаратом на шее — сжимала его так, будто это было оружие. Максим с дневником под мышкой — губы шевелились, повторяя какие-то записи. Стёпа с компасом — стрелка дрожала, но показывала прямо в лес. Ульяна стояла чуть поодаль, смотрела на деревья без страха, только зайца прижимала к груди чуть крепче обычного.

— Вы готовы? — спросил Коля.

— Мы с тобой, — ответил Стёпа.

— Тогда — я первый.

Он шагнул в тень.

Сразу за опушкой свет изменился. Солнце ещё пробивалось сквозь кроны, но ложилось на землю не золотом, а каким-то болезненно-жёлтым, мёртвым светом. Трава под ногами была сухой, ломкой, будто её пекли на огне. Коля вспомнил, как они бежали отсюда три дня назад, и внутри кольнуло.

— Тихо, — прошептала Лера.

Все замерли. Тишина стояла такая, что закладывало уши. Ни птиц, ни ветра, ни шелеста листьев. Только их собственное дыхание и стук сердец, который казался оглушительным.

Ульяна вдруг шагнула вперёд и уверенно свернула с тропы. Ребята переглянулись и двинулись за ней.

— Откуда она знает дорогу? — шепнула Таня.

— Видит, — ответила Лера. — Наверное, видит то, чего мы не видим.

Она вела их так, будто ходила здесь сотни раз. Ни разу не остановилась, не задумалась, только иногда замирала на мгновение, прикрывала глаза, а потом снова шла. Коля заметил, что её плюшевый заяц сжался в кулаке до белых костяшек, но сама девочка оставалась спокойной.

— Ульяна, — тихо позвал Коля. — Ты как?

Она обернулась, посмотрела на него своими огромными глазами и кивнула. И вдруг показала рукой: смотрите.

Они посмотрели туда, куда она указывала, и сначала ничего не увидели. А потом, присмотревшись, поняли: между деревьями, на склоне неглубокого оврага, замерли бесформенные силуэты. Они не двигались, не шевелились, просто стояли, будто в ожидании. Прозрачные, почти незаметные, они тянулись вдоль невидимой тропы, указывая дорогу.

— Это… проводники, — выдохнул Максим. — В дневнике Игнат писал: «Тени покажут путь, если не бояться». Они здесь.

— Это те, кого он забрал? — спросила Лера шёпотом.

— Нет, — Максим покачал головой. — Это те, кто не дал себя забрать. Их страх не стал пищей. Они застряли между мирами. И теперь помогают тем, кто идёт.

Ульяна шагнула на тропу. Тени дрогнули, расступились, пропуская её. Девочка обернулась и поманила остальных.

— Пошли, — Коля шагнул следом.

Спуск в овраг оказался не таким страшным, как казалось сверху. Ноги сами находили опору, ветки не царапали лицо, камни не выскальзывали из-под ног. Тени двигались вместе с ними — то справа, то слева, то вдруг впереди, указывая безопасный путь. Коля старался не смотреть на них прямо — только краем глаза, только чтобы не потерять из виду.

В какой-то момент Таня оглянулась назад и замерла.

— Смотрите, — прошептала она.

На краю оврага, на самой опушке, сидел рыжий кот. Он смотрел им вслед, не мигая, и в его глазах отражался солнечный свет.

— Он проводил нас, — сказала Лера.

Кот посидел ещё мгновение, потом встал, потянулся и исчез в высокой траве. Будто растворился.

— Дальше мы сами, — тихо сказал Максим.

Они пошли дальше.

В какой-то момент Коля почувствовал взгляд. Тот самый, что преследовал его все эти дни — липкий, тяжёлый, будто из глубины веков. Он резко обернулся, но за спиной были только деревья, ровные, спокойные, без единой тени.

— Он смотрит, — сказал Коля. — Я чувствую.

— Не оборачивайся, — прошептал Стёпа. — Агафья говорила: не смотри.

Коля заставил себя смотреть только вперёд, на Ульяну, на её светлую головку, мелькающую между стволов.

Чёрный Лог открылся перед ними внезапно. Только что был лес — и вдруг деревья расступились, и они оказались на краю глубокого оврага. Стены его уходили круто вниз, поросшие корявыми кустами, а на дне, метрах в ста от них, стояла изба.

Та самая. С почерневшими брёвнами, заколоченными окнами и покосившимся крыльцом. Но в одном окне горел свет. Тусклый, желтоватый, он пробивался сквозь щели в ставнях и падал на землю дрожащим пятном.

Коля смотрел на этот свет и чувствовал, как внутри всё сжимается. Где-то там, за этими стенами, сидит Пашка. Один. Испуганный. Ждёт.

— Спускаемся, — сказал он.

— Погоди, — Стёпа достал компас. Стрелка дрожала и показывала прямо на избу, но вращалась медленно, будто нехотя. — Он слабее. Точно слабее. Сейчас или никогда.

— Я пойду первая, — вдруг сказала Ульяна.

Все обернулись. Девочка смотрела на них спокойно, без страха. Она показала руками: я вижу тропу. Здесь есть тропа, которую вы не видите.

— То есть как — не видим? — не понял Стёпа.

Ульяна взяла его за руку и подвела к краю оврага. Там, где он видел только крутой склон и колючие кусты, она показала пальцем вниз. Коля присмотрелся — и вдруг заметил едва различимую тропинку, вьющуюся между камнями. Она словно проявлялась на глазах, будто до этого её скрывала какая-то пелена.

— Тени, — выдохнул Максим. — Они всё ещё здесь. Они показывают дорогу.

И действительно, на склоне, между кустами, замерли те же прозрачные силуэты. Они стояли вдоль тропы, указывая путь.

— Пошли, — Коля шагнул на тропу. — Вместе.

Спуск занял несколько минут, хотя казалось, что прошла вечность. Ноги скользили по влажной земле, руки хватались за корни, но тени не давали упасть — они возникали рядом в самый нужный момент, подставляли невидимые плечи.

И вот они стояли перед избой.

Вблизи она казалась ещё страшнее. Брёвна почернели от времени, кое-где покрылись мхом, крыльцо просело, ступени сгнили. Но свет в окне горел ровно, не мигая, и от него исходило странное тепло — не физическое, а какое-то другое, глубокое. Оно звало, манило, обещало покой.

— Не верь ему, — сказала Лера, сжимая лампаду. — Это он. Бабай. Он заманивает.

— Я знаю, — ответил Коля. — Но там Пашка.

Он подошёл к двери. Она была приоткрыта — ровно настолько, чтобы можно было протиснуться внутрь. Из щели тянуло холодом и тем самым болотным запахом, который преследовал его во снах.

— Здесь, — прошептал он.

— Подожди, — Стёпа достал компас. Стрелка замерла, указывая прямо на дверь, и больше не двигалась. — Он здесь. Внутри.

— Я знаю.

Коля взялся за ручку двери. Дерево было холодным, влажным, будто его только что вынули из воды. Он потянул — дверь подалась легко, без скрипа, словно её смазывали каждый день.

За дверью была темнота. Не та, к которой привыкаешь, а густая, плотная, живая. И только в глубине, далеко-далеко, горел тот самый свет — жёлтый, манящий, страшный.

Ульяна вдруг схватила Колю за руку и сжала. Он посмотрел на неё — девочка смотрела не в темноту, а куда-то в сторону, на стену. Он проследил за её взглядом и похолодел.

На стене, на старой фотографии в раме, лицо девочки в белом платье медленно поворачивалось к ним. Анюта.

Она улыбнулась.

И из темноты донеслось:

— Заходите. Мы вас ждали.

Голос был тихий, печальный, почти родной. И в нём не было угрозы — только усталость и надежда.

Коля шагнул через порог.

За его спиной тени-проводники замерли на краю тропы и начали таять, растворяться в воздухе. Их дело было сделано. Дальше они идти не могли.

А наверху, на краю оврага, снова появился рыжий кот. Он сел на тот самый пень, где сидел утром, и посмотрел вниз, на избу. Посидел, поморгал и исчез.

Теперь всё зависело только от них.

Глава 10. Изба лесника

Внутри было темно, но не так, как снаружи. Тьма здесь имела вес — она давила на плечи, на грудь, заставляла дышать чаще. Коля сделал шаг, второй, и вдруг понял, что не слышит шагов остальных. Обернулся — они были рядом, но словно в тумане, размытые, нечёткие. Только свет лампады в руках Леры горел ровно, не давая тьме сомкнуться совсем.

— Держитесь друг за друга, — прошептал Стёпа. — Не расходитесь.

Они двинулись вперёд, к желтоватому свету, который виднелся в глубине. По мере приближения становилось видно, что это свеча. Обычная, толстая, оплывшая, стоящая на столе посреди комнаты. А за столом, на лавке, сидел человек.

Он был стар — нет, не стар, просто измождённый. Одежда истлела, превратилась в лохмотья, но Коля узнал телогрейку и сапоги. Те самые, что на фотографии. Лесник Игнат.

— Здравствуйте, — сказал он тихо. Голос звучал как шорох сухих листьев. — Я вас ждал.

Лера ахнула и прижала лампаду к груди. Свет вспыхнул ярче, осветив лицо Игната. Оно было бледным, почти прозрачным, но глаза — живые, тёплые, совсем не страшные. В них была такая усталость, будто он нёс непомерный груз тысячу лет.

— Вы… вы настоящий? — спросил Максим, сжимая дневник.

— Настоящий, — Игнат горько усмехнулся. — Настолько, насколько можно быть настоящим здесь. Я не живой, но и не мёртвый. Просто… остался.

— А Анюта? — вырвалось у Коли.

Игнат посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул куда-то в угол. Там, на печке, сидела маленькая фигурка в белом платье. Анюта. Она смотрела на них, не мигая, и в глазах её не было той черноты, что они видели в лесу. Только печаль. Бесконечная, глубокая, как этот Лог.

Она спрыгнула с печки и подошла к ним. Остановилась напротив Ульяны. Две девочки смотрели друг на друга — одна живая, но немая, другая мёртвая, но говорящая. И в этом молчании было что-то такое, от чего у Коли защипало в глазах.

Анюта протянула руку и коснулась зайца Ульяны. Заяц дрогнул, будто живой, и прижался к девочке.

— Она не может уйти, — сказал Игнат. — Я не пускаю. Вернее… она сама не хочет. Боится.

— Чего боится? — спросила Таня.

— Того же, чего и все мы. Что там, снаружи, будет хуже. Что свет, который они помнят, погас. Что их страх останется с ними навсегда, даже если они выйдут.

Коля шагнул к печке, но остановился, почувствовав на себе взгляд Игната.

— Ты за братом пришёл, — сказал лесник. — Я знаю. Я чувствую. Он здесь. Внизу.

— В подполе?

— Да. Там они все. И он, и другие дети. Много детей. За многие годы.

Стёпа подошёл ближе:

— А вы? Вы почему не ушли?

Игнат помолчал, глядя на огонёк свечи. Пламя отражалось в его глазах, и казалось, что в них тоже горит свет.

— Я пытался, — сказал он наконец. — Когда Анюта пропала, я кинулся в Лог. Думал, что смогу её вернуть. И почти смог. Она уже взяла меня за руку, уже шагнула к двери… но оглянулась на других детей. На тех, кто был здесь годами, десятилетиями. И пожалела их. Осталась.

— А вы?

— А я остался с ней. Теперь я сторожу их от него. Не подпускаю к этому свету. Здесь, наверху, он не может их тронуть. А внизу… внизу он ждёт.

— Расскажите нам, — попросила Лера. — Расскажите, как вы здесь оказались. Всё.

Игнат кивнул и начал рассказывать. Говорил он долго, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду, расходясь кругами.

О том, как десять лет он был Хранителем. Как каждую ночь приходил в эту избу, садился на это место и позволял Бабаю кормиться своим страхом. Как боялся за дочь, за себя, за то, что не справится. Как Бабай ел и уходил сытый, а дети в селе спали спокойно.

О том, как Анюта заболела. Как он испугался так, как никогда в жизни. Не за неё — за себя. Боялся остаться без неё. И этот страх был другим. Не тем, которым он кормил Бабая раньше. Это был страх потери. Самый сильный, самый сладкий для него.

О том, как Бабай пришёл за ней. Не за ним, не за его страхом — за ней. Забрал прямо из дома, из кроватки. А он не смог её защитить. Потому что сам дал ему силу.

О том, как он пошёл в Лог. Как почти смог её вернуть. И как она осталась.

— Я не виню её, — сказал Игнат тихо. — Она добрая. Слишком добрая для этого места. Она пожалела их всех. И я… я тоже их пожалел. Поэтому остался.

Коля слушал и чувствовал, как внутри закипает злость. Не на Игната — на себя. На то, что сидит здесь, слушает, когда Пашка там, внизу.

— Я не могу ждать до полуночи, — сказал он, вставая.

— Коля, нет! — Лера схватила его за руку.

— Он прав, — вдруг сказала Ульяна.

Все замерли. Девочка заговорила — впервые за всё время в избе. Голос у неё был тихий, хриплый, будто она отвыкла им пользоваться, но слова звучали чётко.

— Он не может ждать. Потому что его страх сильнее разума. Если он не пойдёт сейчас, он сойдёт с ума.

Все смотрели на неё в изумлении.

— Ты… ты говоришь? — выдавил Стёпа.

— Когда надо — говорю, — Ульяна посмотрела на Колю. — Я пойду с тобой. Я вижу дорогу в темноте. Там, внизу, я вижу.

Игнат поднялся, подошёл к ним. Взял Колю за плечи, заглянул в глаза.

— Ты похож на меня, — сказал он тихо. — Такой же упрямый. Такой же любящий. Только у тебя есть то, чего не было у меня.

— Что?

— Друзья. Вы идёте вместе. А я был один. Это меня и сгубило.

Он повернулся к Анютке, кивнул. Девочка спрыгнула с лавки, подошла к люку в полу и откинула крышку. Оттуда пахнуло сыростью, холодом и тем самым болотным запахом.

— Я покажу дорогу, — сказала Анюта. — Только… не бросайте меня там. Ладно?

Коля присел перед ней на корточки:

— Не бросим. Обещаю.

Она улыбнулась — впервые за весь вечер — и первой шагнула в темноту.

— Подождите, — остановил их Игнат. — Возьмите это.

Он протянул им старый, проржавевший фонарь. Коля покрутил в руках — фонарь не работал.

— Он не работает, — сказал он.

— Работает, — ответил Игнат. — Здесь, в Логу, он работает. Это мой. Я с ним сюда пришёл. Он видел многое. Может, поможет вам.

Коля сунул фонарь за пояс. Бесполезная вещь, но отказываться не стал.

— И помните, — сказал Игнат на прощание. — Внизу он будет показывать вам ваши страхи. Не верьте им. Верьте друг другу. И не смотрите ему в глаза. Никогда.

Они спускались долго. Ступени уходили вниз, казалось, бесконечно. Стены были земляными, влажными, кое-где торчали корни. Лампада Леры освещала путь, но свет её здесь был тусклым, будто тоже боялся.

— Здесь он был, — прошептала Анюта. — Чувствуете? Он близко.

Коля чувствовал. Тот самый липкий взгляд, что преследовал его все эти дни, теперь стал почти осязаемым. Казалось, сама тьма дышит ему в затылок.

— Не оборачивайтесь, — напомнил Стёпа. — Только вперёд.

Впереди показался свет. Не жёлтый, как свеча, а голубоватый, холодный. Он лился откуда-то из-за поворота, и в этом свете двигались тени. Много теней. Детских.

— Пашка, — выдохнул Коля и рванул вперёд.

— Стой! — крикнула Лера. — Вместе!

Он остановился, перевёл дыхание. Кивнул.

— Вместе.

И они шагнули в голубоватый свет.

За их спинами люк с тихим стуком закрылся. Игнат сел на крышку, обхватил голову руками и замер. Свеча на столе догорала, оплывая последними каплями воска.

— Держитесь, ребята, — прошептал он. — Держитесь.

Глава 11. В подполе

Они спускались в темноту, и с каждым шагом воздух становился плотнее, тяжелее. Лампада Леры горела тускло, едва освещая шаг вперёд — свет здесь не хотел жить, задыхался, съёживался. Стёпа держал компас, но стрелка давно сошла с ума, металась из стороны в сторону, будто пыталась сбежать.

— Близко, — прошептала Анюта. — Он близко.

Коля чувствовал это кожей. Тот самый липкий взгляд теперь обволакивал со всех сторон, проникал под одежду, в дыхание, в мысли. Казалось, сама тьма дышит ему в затылок.

— Не оборачивайтесь, — напомнил Стёпа. — Только вперёд. Смотрите только вперёд.

Впереди показался свет. Голубоватый, холодный, он лился откуда-то из-за поворота, и в этом свете двигались тени. Много теней. Детских.

— Пашка! — вырвалось у Коли, и он рванул вперёд, но Лера успела схватить его за руку.

— Стой! Это ловушка!

— Нет, — тихо сказала Ульяна. — Это они. Настоящие. Я вижу.

Она говорила с трудом, но чётко, и голос её звучал странно — будто не детский, а древний, уставший.

— Ты как? — спросил Максим.

— Здесь легче говорить, — ответила Ульяна. — Там, наверху, слова застревали. А здесь — пустота. В пустоте легче.

Она шагнула вперёд и первой завернула за угол.

За поворотом открылся огромный подвал — естественный грот с земляными стенами и высоким сводом. В центре, на полу, сидели дети. Много детей — десятка два, от малышей до подростков. Они были неподвижны, с открытыми глазами, и в глазах этих плясали голубоватые тени.

А над ними, нависая, парил ОН.

Бабай не имел формы. Он был тьмой, сгустившейся в подобие человеческой фигуры, но контуры его постоянно менялись, текли, переливались. Руки — длинные, почти до пола, — заканчивались не пальцами, а клубящимся туманом. Лица не было, но там, где должны быть глаза, горели два белых пятна — холодные, немигающие.

И от этих глаз невозможно было оторваться.

— Не смотрите! — закричал Стёпа, но было поздно.

Таня замерла, уставившись на Бабая. Фотоаппарат выпал из её рук, покатился по земле. Она не замечала.

— Таня! — Лера дёрнула её за руку, но Таня не шевелилась. Глаза её расширились, зрачки исчезли, и она заговорила чужим, механическим голосом:

— Я не вижу… ничего не вижу… темнота… она съела весь свет…

— Она смотрит ему в глаза! — Максим подбежал, попытался заслонить Таню, но та оттолкнула его с нечеловеческой силой.

Бабай шевельнулся. Медленно, будто нехотя, он повернул свою бесформенную голову в их сторону. Холод пополз по полу, достигая ног, поднимаясь выше.

— Лампаду! — крикнул Стёпа.

Лера подняла лампаду над головой. Свет рванулся вверх, ударил в Бабая, и тот отшатнулся, зашипел — звук был похож на шипение мокрых дров в костре. Но Таня не отпускала. Она продолжала смотреть, и её глаза наполнялись тьмой.

— Надо вывести её! — Ульяна подбежала к Тане и изо всех сил ударила её по щеке.

Таня моргнула, вздрогнула, и вдруг закричала — громко, страшно, будто её резали. Тьма отступила от её глаз, но Таня упала на колени, закрывая лицо руками.

— Я видела… я видела… — рыдала она. — Там нет ничего… только пустота…

— Ты в порядке? — Лера присела рядом.

— Я не знаю… я не знаю…

Бабай тем временем оправился. Он двинулся к ним, растекаясь по стенам, полу, потолку. Свет лампады сжимался, таял, отступал.

— Он идёт! — закричал Максим.

— Назад! — Стёпа выхватил мешочек с пеплом, разорвал его и швырнул горсть в сторону Бабая.

Пепел вспыхнул — ярко, ослепительно, на мгновение осветив весь грот. Бабай зашипел, отпрянул, и на том месте, куда попал пепел, осталась дыра — чёрная, пульсирующая, но она быстро затягивалась.

— Это ненадолго, — сказал Стёпа. — Надо спешить.

Коля уже бежал к детям.

— Пашка! Пашка, ты здесь?!

Фигурки не двигались. Они сидели, уставившись в одну точку, и даже не моргали. Коля перебирал их, вглядываясь в лица, и вдруг замер.

В углу, прижавшись к стене, сидел Пашка. Живой. Он смотрел на брата, и в глазах его был страх — настоящий, животный, тот самый, что привёл его сюда.

— Пашка! — Коля подбежал, схватил брата за плечи. — Пошли! Я за тобой!

Но Пашка не двинулся. Он только сжался сильнее и замотал головой.

— Не могу, — прошептал он. — Он не пускает.

— Кто? Бабай? Да плевать я на него хотел! — Коля попытался поднять брата, но Пашка был словно приклеен к месту.

— Ты не понимаешь, — Пашка заплакал. — Если я встану, он проснётся по-настоящему. Сейчас он спит, а мы просто тени. А если я двинусь, он проснётся и съест всех.

— Не съест, — Коля сжал кулаки. — Мы пришли за тобой. Все пришли. И мы не уйдём без тебя.

Вдруг свет вокруг них померк. Коля оглянулся — Лера стояла на месте, но лампада в её руках мигала, будто вот-вот погаснет. Глаза её были закрыты, по щекам текли слёзы.

— Лера! — крикнул Стёпа.

Но она не слышала. Она была уже не здесь.

Лера

Она стояла в своей комнате. В доме Агафьи. В углу горела лампадка, но свет её был тусклым, умирающим. На кровати лежала бабушка. Она не двигалась, не дышала. Просто лежала с закрытыми глазами, и лицо её было спокойным, почти счастливым.

— Бабушка, — прошептала Лера. — Не уходи. Пожалуйста, не уходи.

Агафья открыла глаза и посмотрела на неё. Взгляд был тёплым, любящим, но таким далёким, будто из другого мира.

— Девочка моя, — сказала она тихо. — Я устала. Я так устала. Отпусти меня.

— Нет! — закричала Лера. — Я не могу без тебя! Ты — всё, что у меня есть!

Лампада мигнула в последний раз и погасла. Темнота сомкнулась вокруг.

И вдруг Лера услышала голос. Не бабушкин — другой. Далекий, но знакомый. Коля?

— Лера! Лера, держись!

Она вспомнила. Они в подполе. Бабай. Испытание.

— Свет не в лампаде, — прошептала она. — Свет во мне. Бабушка всегда говорила: «Ты мой свет».

Она закрыла глаза и представила бабушкино лицо. Её улыбку. Её руки. Тепло, которое она всегда дарила.

— Я люблю тебя, — сказала Лера. — Но я не могу остаться. Там меня ждут. Прости.

Она открыла глаза. Лампада в её руках вспыхнула снова — ярче, чем когда-либо. Комната исчезла. Она снова была в подполе. Рядом с ней были друзья.

— Ты вернулась! — крикнул Максим.

— Я вернулась, — улыбнулась Лера и подняла лампаду выше. Свет разогнал тьму вокруг них.

Таня

Тьма сомкнулась вокруг Тани. Она ничего не видела. Совсем. Ни света, ни теней, ни лиц. Только пустота. И голоса — шепчущие, злые, насмешливые.

— Ты никогда больше не увидишь света. — Твои снимки — пустота. — Ты слепая. Слепая. Слепая.

Таня закричала, заметалась, но вокруг была только тьма. Она споткнулась, упала, вскочила снова.

И вдруг вспомнила: фотоаппарат. Он был с ней. Всегда.

Она нащупала его на шее, подняла, навела туда, откуда, как ей казалось, шли голоса. И нажала на спуск.

Вспышка полыхнула ослепительным светом. На миг Таня увидела всё: друзей, Бабая, детей. А потом тьма отступила.

— Я вижу, — прошептала она. — Я вижу!

Она открыла глаза. Рядом стояла Лера и протягивала ей руку.

— Пошли, — сказала Лера. — Нас ждут.

Стёпа

Он стоял на лесной тропинке. Впереди, чуть поодаль, шёл его брат. Тот самый, что пропал год назад. Живой. Настоящий.

— Дима! — крикнул Стёпа. — Подожди!

Брат обернулся. Лицо его было бледным, глаза пустыми.

— Ты меня бросил, — сказал он. — Ты ушёл. А я остался один.

— Я не хотел! — закричал Стёпа. — Я думал, ты идёшь следом!

— Но я не пошёл. И ты не вернулся.

Стёпа рухнул на колени.

— Прости меня. Пожалуйста, прости.

— Поздно, — брат покачал головой. — Теперь я здесь. Навсегда.

— Нет, — Стёпа поднял голову. В глазах его стояли слёзы, но голос был твёрдым. — Я не оставлю тебя. Никогда больше.

Он встал и шагнул к брату. Протянул руку.

— Пойдём со мной. Я вытащу тебя.

Брат посмотрел на него долгим взглядом. И вдруг улыбнулся — по-настоящему, тепло, как раньше.

— Ты изменился, — сказал он. — Ты стал сильнее.

Он взял Стёпу за руку. И исчез.

А Стёпа открыл глаза. Рядом стояли друзья. Компас в его руке перестал дрожать и указывал прямо на детей.

— Я знаю, что делать, — сказал Стёпа.

Максим

Он стоял в библиотеке. Огромной, бесконечной. Стеллажи уходили ввысь, терялись в темноте. На столах горели свечи. И везде — книги. Тысячи, миллионы книг.

Максим подошёл к одному из столов. На нём лежала раскрытая книга. Он прочитал первую строчку и вдруг понял: это его жизнь. Вся. С самого детства. Каждая мысль, каждый страх, каждая радость.

— Умрёшь — и всё исчезнет, — раздался голос из темноты. — Никто не прочитает. Никто не вспомнит.

Максим обернулся. В кресле, в углу, сидела Агафья. Она смотрела на него грустно и ласково.

— Бабушка?

— Я устала, Максим, — сказала она. — Очень устала. Отпусти меня.

— Нет! — закричал Максим. — Ты не можешь уйти! Ты — всё, что у меня есть!

— У тебя есть они, — Агафья кивнула куда-то в сторону. — Твои друзья. Они — твоя семья.

Максим обернулся. Там, в темноте, он увидел размытые фигуры. Лера, Таня, Стёпа, Коля, Ульяна. Они звали его.

— Я не один, — прошептал Максим. — Я никогда не был один.

Он повернулся к бабушке, но кресло было пусто. Только лёгкий ветерок шевельнул страницы книги.

Максим открыл глаза. Рядом с ним стояла Лера и улыбалась.

— Ты вернулся, — сказала она.

— Я вернулся, — ответил Максим. — И я не один.

Ульяна

Она стояла в тишине. Абсолютной, полной, вечной. Ни звука. Ни шороха. Ни дыхания.

Это был её самый страшный страх. Тишина. Та, в которой она жила всегда, но которую так боялась. Потому что в тишине нет никого. Только ты и пустота.

Она хотела закричать, позвать на помощь, но голоса не было. Она разучилась говорить. Снова стала немой.

И вдруг она почувствовала тепло. Рядом с ней кто-то был.

Она обернулась. Рядом сидел заяц. Старый, выцветший, с одним ухом. Тот самый, что остался в Логу в прошлый раз.

— Я здесь, — сказал заяц голосом, похожим на шорох листвы. — Я всегда здесь. Я твой страх, но я и твоя защита.

— Я не могу говорить, — одними губами прошептала Ульяна.

— Ты можешь, — ответил заяц. — Ты всегда могла. Просто боялась. Но теперь не бойся. Я с тобой.

Ульяна посмотрела на свои руки. Они были пусты. Нового зайца не было. Только старый, тот, что пожертвовал собой.

— Спасибо, — прошептала она. Вслух. Громко. Чётко.

И тишина разбилась.

Она открыла глаза. В подполе было шумно. Кричали дети, плакали, звали. Но она слышала это. Слышала!

— Ульяна! — крикнула Лера. — Ты здесь!

— Я здесь, — ответила Ульяна. И улыбнулась.

Коля

Он стоял перед Пашкой. Брат смотрел на него с укором.

— Ты сказал, что Бабай придёт, — прошептал Пашка. — И он пришёл.

— Я не хотел, — Коля сжал кулаки. — Я просто пошутил.

— А я поверил.

Коля рухнул на колени.

— Прости меня. Пожалуйста, прости. Я всё исправлю. Я вытащу тебя.

— Не получится, — Пашка покачал головой. — Я слишком сильно испугался. Он теперь меня не отпустит.

— Отпустит, — Коля поднял голову. В глазах его горела решимость. — Потому что я не уйду без тебя. Никогда.

Он встал и протянул брату руку.

— Пошли домой.

Пашка смотрел на него долго-долго. А потом улыбнулся — той самой улыбкой, которой улыбался, когда они вместе играли, когда Коля катал его на санках, когда было хорошо.

— Пошли, — сказал Пашка и взял брата за руку.

Они возвращались по одному. Лера со светом, Таня с фотоаппаратом, Стёпа с компасом, Максим с дневником, Ульяна с улыбкой, Коля с Пашкой на руках.

Бабай метался в центре грота, сжимался, рос, снова сжимался. Он был ослаблен, но не побеждён.

— Надо запечатать его! — крикнул Стёпа.

— Как? — спросил Максим.

— Крестик! — вспомнила Лера. — Крестик Игната!

Коля снял с шеи крестик и протянул его Ульяне.

— Ты должна. Ты видишь.

Ульяна взяла крестик. Подошла к бьющейся тьме. Бабай зашипел, отпрянул, но она не боялась.

— Я вижу тебя, — сказала она. — Ты не злой. Ты просто голодный. Но чужим страхом сыт не будешь.

Она подняла крестик над головой. Свет ударил в него, отразился, усилился.

И в этот момент из темноты выступила Анюта. Она подошла к Ульяне и положила руку ей на плечо.

— Вместе, — сказала она.

Две девочки — одна живая, другая нет — подняли крестик. Свет стал нестерпимо ярким.

Бабай закричал — страшно, отчаянно, жалобно. Тьма втянулась в крестик, сжалась до размеров горошины и исчезла.

Крестик упал на пол и раскололся.

— Всё? — прошептала Таня.

— Нет, — раздался голос. — Не всё.

Из тени вышел Игнат. Он был прозрачным, почти невидимым.

— Я должен остаться, — сказал он. — Кто-то должен сторожить этот вход. Бабай не убит, он просто заперт. На время.

— Но как же вы? — спросил Коля.

— А я уже привык, — улыбнулся Игнат. — И Анюта… Анюта должна идти с вами.

Он подошёл к дочери, обнял её.

— Ты свободна, девочка моя. Иди.

— Папа… — Анюта заплакала.

— Иди. Я буду здесь. Всегда.

Она кивнула и шагнула к ребятам.

Игнат подошёл к люку, закрыл его и сел сверху.

— Идите, — сказал он. — И не оборачивайтесь.

Они поднимались по лестнице. Долго, очень долго. Анюта шла впереди, Ульяна держала её за руку.

Когда они выбрались в избу, наверху уже светало. Солнце пробивалось сквозь щели в стенах, золотило пыль в воздухе.

— Смотрите, — сказала Таня.

На столе стояла свеча. Та самая, что горела всё это время. Она догорала, оплывая последними каплями воска. И в её свете Коля увидел на стене фотографию. На ней были Игнат и Анюта — живые, счастливые, обнявшиеся. Игнат улыбался.

— Прощайте, — прошептал Коля.

Они вышли из избы. Солнце ослепило их, заставило зажмуриться. А когда открыли глаза, избы уже не было. Только ровное место, поросшее мхом, и одинокий цветок, пробившийся сквозь землю.

— Пойдёмте, — сказал Стёпа. — Нас ждут.

Они поднялись на край оврага. Там, на опушке, сидел рыжий кот. Он посмотрел на них, зевнул и неторопливо потрусил в сторону села — будто докладывал, что всё в порядке.

Коля обернулся в последний раз. Лог был пуст и спокоен. И только лёгкий ветерок шевелил траву на том месте, где стояла изба.

— Пошли, Пашка, — сказал он брату. — Домой.

И они пошли. Все вместе.

Глава 12. Свет

Они вышли из леса, когда солнце уже коснулось горизонта. Золотистый свет заливал Тюхтетскую топь, делая её почти сказочной — чистой, тёплой, родной. Коля нёс Пашку на руках, и брат, обхватив его за шею, тихо посапывал — уснул от усталости, от страха, от всего сразу. Или просто оттого, что наконец-то чувствовал себя в безопасности.

За ними, держась за руки, шли спасённые дети. Кто-то плакал, кто-то молчал, глядя перед собой пустыми глазами, но все они шли. Сами. Живые. Таня, бледная, но уже пришедшая в себя, вела за руку маленькую девочку лет пяти, которая то и дело оглядывалась на лес. Стёпа нёс на плече мальчишку лет восьми — тот так и не проснулся за всю дорогу, но дышал ровно, и это было главное. Лера светила лампадой — огонёк в ней горел ровно, уверенно, будто знал, что самое страшное позади. Максим тащил за руку близнецов Вадика и Виталика, которые, кажется, только сейчас начинали понимать, что они больше не в Логу. Ульяна шла рядом с Анютой — две девочки, одна живая, другая нет, но обе улыбались. Зайца на плече у Ульяны не было, но она то и дело касалась рукой того места, где он всегда сидел, и на лице её появлялось странное выражение — будто она чувствовала что-то, чего не видели другие.

Анюта ступала босиком по траве, и следы её не оставались на земле. Она оглядывалась на лес, но без страха — скорее с грустью.

— Смотрите, — сказала вдруг Лера.

На опушке их ждали.

Карина стояла впереди всех, прижимая к себе Дашу и Сашу. Рядом с ней — мать Коли, бледная, с красными от слёз глазами, вцепившаяся в перила крыльца так, будто боялась упасть. Чуть поодаль — Фёдор Ильич, Нина Петровна, и ещё несколько взрослых, которые не побоялись прийти. И конечно, рыжий кот — он сидел на заборе, как на посту, и смотрел на них немигающим взглядом.

Карина рванула первой.

— Ульяна! Ульяночка!

Она подхватила сестру на руки, закружила, целуя её в щёки, в лоб, в глаза. Ульяна смеялась — первый раз за всё время — и гладила сестру по голове.

— Тише, тише, я здесь, я вернулась.

— Ты говоришь! — Карина отстранилась, глядя на неё с изумлением. — Ты говоришь!

— Когда надо — говорю, — улыбнулась Ульяна. — А когда не надо — молчу. Теперь я сама выбираю.

Карина расплакалась и прижала сестру к себе так крепко, будто боялась, что та снова исчезнет.

Мать Коли подбежала к нему, упала на колени прямо в траву, обняла обоих — Колю и Пашку вместе.

— Сыночки… сыночки мои… живы… живы…

Коля чувствовал, как её слёзы текут по его лицу, смешиваясь с его собственными. Пашка проснулся, заморгал, увидел мать и вдруг заревел в голос — громко, отчаянно, по-детски, выплёскивая весь страх, что копился в нём эти дни.

— Мама! Мамочка! Я там был, там темно, я боялся, а Коля пришёл, Коля меня забрал!

— Пришёл, пришёл, — шептала мать, качая их обоих. — Мой хороший, мой родной…

Стёпа стоял чуть в стороне, глядя на эту картину. К нему подошёл Фёдор Ильич, положил руку на плечо.

— Молодец, парень. Настоящий мужик.

Стёпа хотел что-то ответить, но вдруг почувствовал, что не может. Горло перехватило. Он только кивнул и отвернулся, чтобы никто не видел его глаз.

— Я не один, — сказал он тихо, сам себе. — Теперь я не один.

Таню обступили женщины из села, укутывали её в платок, поили чаем из термоса, гладили по голове. Она сидела, как кукла, и позволяла себя гладить, но в глазах её уже не было того страха. Только усталость и тихая радость.

— Я видела, — шептала она. — Я видела его глаза. Но я сняла его. Я справилась.

— Справилась, справилась, — успокаивала её Нина Петровна. — Ты молодец, девочка. Настоящий фотограф.

Максим стоял в стороне, обнимая дневник Игната. К нему подошла Лера, молча встала рядом.

— Ты как? — спросила она.

— Не знаю, — ответил Максим честно. — Я думал, что знаю всё. А теперь… теперь я понимаю, что знаю только одно.

— Что?

— Что мы — вместе. И это главное.

Лера улыбнулась. Подняла лампаду — огонёк в ней вдруг вспыхнул ярче, осветив её лицо.

— Смотри, — сказала она. — Ещё живёт.

— Как и мы, — улыбнулся Максим.

Анюта стояла чуть поодаль, никого не обнимая, ни к кому не подходя. Она смотрела на село, на дома, на людей — и в глазах её была такая тоска, что у Леры защемило сердце.

— Анюта, — позвала она тихо.

Девочка обернулась.

— Ты как? Ты теперь… ты с нами?

Анюта покачала головой.

— Я не могу остаться, — сказала она печально. — Я не живая. Я просто… память. Но я рада, что вы спасли детей. И что папа… папа теперь свободен.

— Он не свободен, — возразил Коля, подходя. — Он остался там.

— Он остался по своей воле, — ответила Анюта. — Это не плен. Это выбор. Он выбрал быть стражем. Теперь он не один. С ним другие тени, другие дети. Они все вместе. Им не страшно.

Она подошла к Ульяне, взяла её за руку.

— Ты особенная, — сказала она. — Ты видишь то, чего не видят другие. Не теряй этот дар.

Ульяна кивнула. Хотела что-то сказать, но Анюта вдруг начала таять, становиться прозрачной.

— Мне пора, — прошептала она. — Спасибо вам. За всё.

— Прощай, — сказал Коля.

— Мы ещё встретимся, — улыбнулась Анюта. — Когда-нибудь. Там, где нет страха.

И исчезла. Только лёгкий ветерок всколыхнул траву на том месте, где она стояла.

Вечером в доме Агафьи собрались все. Спасённых детей разобрали по домам, развели по семьям, но те, кто ходил в Лог, пришли к старухе. Сидели на лавках, пили чай с мёдом и молчали. Говорить не хотелось — всё уже было сказано там, в темноте, когда они держались друг за друга и не давали тьме сомкнуться.

Агафья смотрела на них долгим, внимательным взглядом.

— Вы другие, — сказала она наконец. — Я вижу. Тот, кто смотрел в глаза Бабаю и вернулся, уже никогда не станет прежним.

— Мы знаем, — ответил Коля. — Но мы живы. И Пашка жив. И другие дети. Это главное.

— Главное, — согласилась Агафья. — Но помните: он не исчез. Он просто затаился. Заперт, но не уничтожен. Теперь, когда вы нарушили его покой и забрали детей, он будет ждать. Страх неистребим. Пока есть дети, которые боятся темноты, Бабай будет ждать своего часа.

— Мы будем ждать, — сказал Стёпа. — И когда он вернётся, мы снова пойдём. Вместе.

— Вместе, — эхом отозвались остальные.

Агафья улыбнулась — впервые за долгие годы.

— Хорошие вы дети. Настоящие. С такими и древнему духу не страшно.

Она поднялась, подошла к Лере и положила руку ей на голову.

— Ты теперь хранительница света, девочка. Не дай ему погаснуть.

Лера кивнула, прижимая лампаду к груди. Огонёк в ней горел ровно, спокойно.

Агафья обвела взглядом каждого:

— Ты, Таня, теперь хранительница правды. Твои снимки будут говорить то, что нельзя сказать словами. — Ты, Стёпа, хранитель пути. Твой компас всегда выведет, даже в самой кромешной тьме. — Ты, Максим, хранитель знаний. Помни: книги без дела мертвы. — Ты, Ульяна, хранительница тишины. Твой голос — самый сильный, потому что рождается из безмолвия. — А ты, Коля… ты просто оставайся собой. Ты уже всё понял.

— А вы? — спросил Коля. — Вы останетесь с нами?

— Я останусь, — кивнула Агафья. — Пока могу. А потом… потом вы справитесь сами.

Коля вышел на крыльцо. Ночь была тёплая, звёздная, без единого облачка. Где-то вдалеке закричал крикун — один раз, коротко, будто проверяя, слышит ли кто. И затих.

Из дома выбежал Пашка, повис у него на руке.

— Коля, а Коля, пойдём спать? Я боюсь один.

— Не бойся, — Коля подхватил брата на руки. — Я с тобой. Теперь всегда вместе будем спать. Если захочешь.

— Всегда?

— Всегда.

Они вошли в дом. Коля уложил Пашку, поправил одеяло и задержался у окна. Вдалеке, на краю леса, мелькнул огонёк — тусклый, жёлтый. Померцал и погас.

— Я знаю, что ты там, — прошептал Коля. — Но теперь мы знаем, как с тобой справляться. Приходи, если посмеешь.

Огонёк не ответил. Только лес вздохнул и замер в ожидании.

Коля лёг рядом с братом, закрыл глаза и впервые за много дней уснул спокойно. Без снов. Без страха.

А на краю села, на перилах моста, сидел рыжий кот. Он смотрел на лес, на звёзды, на тёмные силуэты домов. И в его глазах отражался свет. Тот самый, что они принесли из Лога. Тот, что теперь горел в каждом из них.

Эпилог

Три месяца спустя

Снег укрыл Тюхтетскую топь пушистым белым одеялом. Село спало под ним, как под тёплой шубой, только кое-где курились дымки из труб да редкие прохожие оставляли цепочки следов на свежем насте.

Таня сидела на крыльце своего дома, закутанная в пуховый платок, и смотрела на заснеженный сад. Фотоаппарат висел на шее, как всегда — теперь уже не как оружие против тьмы, а просто как часть её самой. Она подняла его, поймала в видоискатель ветку старой яблони, на которой сидел снегирь — красногрудый, важный, совсем не боящийся холода. Щёлк.

Она долго смотрела на дисплей. Снегирь, ветка, снег. Никаких теней, никаких размытых силуэтов. Только зима. Только свет.

— Хорошо, — прошептала Таня. — Хорошо.

Она убрала фотоаппарат и улыбнулась. Впервые за долгое время — спокойно, по-настоящему.

В доме Карины было шумно. Даша носилась по комнате с новой куклой, Саша топал за ней, пытаясь догнать, и оба визжали от восторга. Ульяна сидела у окна и смотрела на улицу. Новый заяц, подаренный Кариной на Новый год, лежал у неё на коленях — мягкий, ушастый, с чёрными глазами-бусинками. Почти такой же, как старый.

— Ульяна, чай пить! — позвала Карина из кухни.

— Иду.

Она взяла зайца, прижала к груди и вышла из комнаты. На мгновение задержалась у двери, глянула в окно. Там, далеко-далеко, за огородами, темнел лес. Чёрный Лог.

— Я знаю, что ты там, — шепнула она одними губами. — Ты всегда там. Но теперь я не одна.

Заяц молчал. Но ей показалось, что он чуть заметно кивнул.

В подполе Чёрного Лога было темно и тихо. Игнат сидел на лавке, глядя на давно погасшую свечу. Рядом с ним, на полу, лежал плюшевый заяц — старый, выцветший, с одним ухом. Тот самый, что остался здесь три месяца назад.

— Хорошие они, — сказал Игнат тихо. — Справились.

Заяц не ответил. Но Игнату показалось, что по его выцветшей шёрстке пробежала дрожь.

— Ты тоже молодец, — добавил лесник. — Сберёг девочку.

Где-то в глубине избы, из подпола, донёсся лёгкий шорох. Игнат не обернулся. Он знал, кто там. Тьма, запертая в крестике, зарытом глубоко в земле. Она не исчезла, она просто ждала.

— Жди, — сказал Игнат в пустоту. — Жди сколько хочешь. Теперь они знают, как с тобой справляться. И они не одни.

Тьма в подполе качнулась, но ничего не ответила.

Игнат улыбнулся и погладил зайца по голове.

— Посидим ещё, дружище? Вдвоём веселее.

Заяц молчал. Но в этом молчании было что-то тёплое, почти живое.

А где-то там, на границе леса, на самой опушке, стояла девочка в белом платье. Анюта смотрела на село, на огоньки в окнах, на дым из труб. Снег падал на её плечи, но не таял, оставаясь лёгким белым покрывалом.

— Прощайте, — шепнула она. — Спасибо.

И растаяла в воздухе, как утренний туман. Только снежинки кружились на том месте, где она стояла, и лёгкий ветерок нёс их дальше, к лесу.

Коля и Пашка вернулись домой, когда уже стемнело. Мать накрывала на стол, пахло пирогами. Пашка сразу же полез за стол, схватил пирожок и был таков — убежал в комнату, включил телевизор.

Коля задержался в дверях кухни.

— Мам, — сказал он вдруг. — Я люблю тебя.

Мать замерла с половником в руке, обернулась. Глаза её блеснули.

— И я тебя, сынок. Очень.

— Я знаю.

Он подошёл, обнял её — просто так, без повода. Мать прижала его к себе, погладила по голове, как в детстве.

— Всё хорошо, — шепнула она. — Теперь всё хорошо.

— Да, — ответил Коля. — Теперь всё хорошо.

На краю села, у старого моста, на перилах сидел рыжий кот. Он смотрел на лес, на звёзды, на тёмные силуэты домов. В его глазах отражался свет — тот самый, что они принесли из Лога. Тот, что теперь горел в каждом из них.

Где-то вдалеке крикнул крикун. Коротко, спокойно, будто проверил: все ли на месте? И затих.

Кот зевнул, спрыгнул с перил и неторопливо потрусил к дому Коли. Залез на крыльцо, свернулся клубочком и закрыл глаза.

Снег падал на замёрзшую речку, на крыши домов, на тропинку, ведущую к лесу. И лес молчал. Ждал.

Но в этот раз — не дождался.

А где-то там, в глубине, на месте старой избушки, из-под снега пробивался тонкий росток. Он тянулся к свету, к теплу, к жизни. К весне.

Конец первой книги

Село Тюхтетская топь, зима 2026 года