Криминалист 6

Профессор немедленно приступил к работе.

Стэнфорд надел латексные перчатки, открыл вытяжной шкаф и расставил на рабочей поверхности инструменты штатив с чистыми пробирками, набор пипеток «Эппендорф» разного объема, стеклянную воронку с фильтровальной бумагой, три мерных цилиндра, бутыль с надписью «Метанол, ч.д.а.» и вторую бутыль, «Хлороформ-метанол, 2:1». Рядом поставил маленький настольный гомогенизатор «Поттер-Элвехьем», стеклянный стакан с притертым пестиком, приводимым в движение электромотором, устройство для превращения твердых тканей в однородную кашицу.

— Начнем с экстракции, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь, тем профессорским тоном, каким читают лекции даже в пустой аудитории. — Дигитоксин жирорастворимое вещество. Чтобы извлечь его из ткани, нужно разрушить клеточные мембраны и перевести содержимое в раствор.

Он извлек пробирку с образцом печени из контейнера, открыл пробку, пинцетом достал фрагмент ткани, бледно-коричневый, размером с фалангу мизинца, мягкий, пропитанный формалином. Положил на весы, аналитические, «Меттлер», с точностью до десятой доли миллиграмма. Стрелка качнулась и замерла.

— Два целых четыре десятых грамма, — прочитал Сойер, заглядывая через плечо.

— Достаточно. Для радиоиммуноанализа хватит и полграмма, но чем больше исходного материала, тем надежнее результат.

Стэнфорд перенес ткань в стеклянный стакан гомогенизатора, добавил пипеткой пять миллилитров хлороформ-метаноловой смеси, прозрачная жидкость с резким сладковатым запахом, вытяжка справлялась, но все равно ощутимо, и включил мотор. Пестик закрутился, ткань начала разрушаться, превращаясь в мутную розовато-коричневую суспензию. Стэнфорд держал стакан обеими руками, контролируя равномерность перемешивания, — тридцать секунд, сорок, минута. Выключил.

— Экстракт, — сказал он, переливая суспензию через воронку с фильтровальной бумагой в чистую пробирку. Жидкость просачивалась медленно, капля за каплей, оставляя на бумаге кашицу из разрушенных клеток. Фильтрат прозрачный, слегка желтоватый, собирался на дне пробирки. — Здесь все жирорастворимые вещества, содержавшиеся в печени. Стероиды, липиды, жирные кислоты. И если Уэстон получил дигитоксин, то и он тоже.

Пока фильтрат капал, Стэнфорд подготовил следующий этап. Из холодильника, стоявшего в углу лаборатории, обычного бытового «Дженерал Электрик», но с наклейкой «ОСТОРОЖНО, РАДИОАКТИВНЫЕ МАТЕРИАЛЫ» на дверце и замком, он достал два флакона. Первый, маленький, стеклянный, с резиновой мембраной для забора шприцем: этикетка «Анти-дигитоксин, кроличья сыворотка, лот 72-114».

Антитела белки, полученные из крови кроликов, иммунизированных дигитоксином. Каждая молекула антитела распознает и захватывает только молекулу дигитоксина, как ключ подходит только к одному замку. Второй флакон, еще меньше, с желтой наклейкой радиационной опасности: «³Н-дигитоксин, 50 мкКи/мл». Дигитоксин, помеченный тритием, слабым радиоизотопом водорода, встроенным в молекулу. Радиоактивная метка, невидимый маячок, позволяющий отследить судьбу каждой молекулы в растворе.

— Принцип конкуренции, — объяснял Стэнфорд, набирая шприцем микродозу из первого флакона. — Представьте комнату с десятью стульями и двадцатью гостями. Десять стульев это антитела. Десять гостей это меченый дигитоксин, радиоактивный, нам известный. Еще десять гостей - дигитоксин из образца, если он там есть, немеченый, неизвестный. Если в образце нет яда, все десять стульев достанутся меченым молекулам. Радиоактивность связанной фракции максимальная. Но если в образце есть дигитоксин, он займет часть стульев вместо меченого. Радиоактивность связанной фракции упадет. Чем больше яда в образце, тем сильнее падение. Измеряем падение и вычисляем концентрацию.

Сойер писал в блокноте, не отрывая глаз от рук Стэнфорда. Я стоял у стены, смотрел и слушал.

Стэнфорд разлил фильтрат печеночного экстракта по четырем пробиркам, три рабочих и одна контрольная, чистая, без образца. В каждую добавил пипеткой точно отмеренное количество антител, пятьдесят микролитров, крошечная капля, почти невидимая.

Потом столько же меченого дигитоксина из радиоактивного флакона, работая за свинцовым экраном, тонким, фунтов пять весом, стоявшим между ним и штативом с пробирками. Тритий слабый излучатель, бета-частицы не проникают даже через кожу, но лабораторный протокол есть протокол.

— Теперь инкубация, — сказал Стэнфорд, закрывая пробирки пробками и помещая штатив в термостат, металлический шкаф с точным контролем температуры, тридцать семь градусов Цельсия, температура человеческого тела. — Четыре часа. Антитела и дигитоксин должны найти друг друга в растворе, связаться, достичь равновесия. Торопить химию нельзя, если сократить время, результат будет ненадежным.

Он закрыл дверцу термостата. Щелкнул замок. Внутри тихо загудел нагреватель, поддерживая температуру с точностью до десятой градуса.

Четыре часа.

Стэнфорд снял перчатки, вымыл руки, налил себе кофе из термоса на подоконнике. Предложил нам, я согласился, Сойер тоже. Кофе оказался отличный, не из банки, а из зерен, смолотых, видимо, здесь же, в лаборатории, на полке стояла ручная кофемолка «Засенхаус», немецкая, медная, с деревянной рукояткой.

— Четыре часа долгий срок для сидения в лаборатории, — сказал Стэнфорд. — Если у вас дела в городе, агент Митчелл, можете вернуться к семи. Я никуда не уйду.

— Мне нужно поговорить с двумя людьми по делу. Но я хотел бы вернуться до того, как вы начнете измерение.

— К шести тридцати идеально. Инкубация закончится, я разделю фракции, и начнем считать.

Я уехал. Оставил Сойера в лаборатории, молодой патологоанатом пристроился в углу со стулом и блокнотом, готовый ждать четыре часа, как караульный на посту.

Два визита. Первый это Артур Клементс, бывший юрист Уэстона, офис на Коннектикут-авеню. Второй - Роберт Пулман, страховой агент «Провидент Лайф», контора в Джорджтауне.

Сначала к юристу. Артур Клементс, «Клементс, Вудхаус энд Прайс», Коннектикут-авеню, 1620.

Юридическая контора в старом кирпичном доме, третий этаж, приемная с дубовыми панелями, портретами партнеров на стенах и секретаршей в жемчужном ожерелье, печатающей на «Ай-Би-Эм Селектрик» со скоростью пулемета. Клементс принял без записи, я позвонил из автомата на углу, сказал, что я из ФБР, и время нашлось мгновенно.

Кабинет обширный, обставленный тяжелой мебелью из темного ореха. На стенах дипломы Йельской юридической школы и Коллегии адвокатов округа Колумбия в позолоченных рамках.

За столом сидел мужчина лет шестидесяти пяти, худощавый, в костюме-тройке, серебряные волосы зачесаны назад, лицо вытянутое, породистое, с тонким носом и тонкими губами. Руки длинные, ухоженные, с золотыми запонками и кольцом выпускника Йеля на мизинце. Юрист старой вашингтонской школы, из тех, у кого сенаторы обедают по пятницам и чьи телефонные номера записаны в блокнотах помощников Белого дома.

— Чарльз Уэстон, — сказал Клементс, сложив руки домиком перед подбородком. — Двадцать лет мой клиент. Порядочный человек. Упрямый, но порядочный.

— Вы готовили изменение завещания.

— Да. Чарльз позвонил мне четвертого августа. Попросил о встрече, срочно. Пришел на следующий день, сел в это самое кресло, — Клементс кивнул на кресло, в котором я сидел, и сказал: «Артур, я хочу вывести Маргарет из завещания. Полностью. Дом, счета, активы, все переписать на благотворительный фонд Джорджтаунского университета. Маргарет получит минимум, положенный по закону штата, и ни цента сверху.»

— Он назвал причину?

Клементс помолчал. Адвокатская тайна территория деликатная, но человек мертв, а ФБР интересуется не просто так.

— Назвал. Обнаружил, что Маргарет ведет роман с семейным врачом, доктором Алланом Фрейзером. Чарльз нашел письма, настоящие бумажные письма, не телефонные записки, а письма, спрятанные в шкатулке для украшений на туалетном столике Маргарет. Три или четыре штуки, написанные от руки, почерком, который Чарльз не узнал, но содержание не оставляло сомнений. Подписаны инициалами «А.Ф.». Чарльз сопоставил с визитами Фрейзера в дом, тот приходил раз в две недели, якобы на осмотры, и все стало на места.

— Уэстон хотел развод?

— Хотел. Но сначала защитить активы. Развод в округе Колумбия предполагает раздел имущества, а имущество Чарльза, дом в Кливленд-Парке, стоимостью около четырехсот тысяч, инвестиционный портфель на шестьсот тысяч, банковские счета, плюс доля в лоббистской фирме «Уэстон, Грир энд Ассошиэйтс». Если Маргарет получит адвоката посерьезнее, а она получит, суд может присудить ей до половины. Чарльз хотел перевести основные активы в фонд до подачи на развод, чтобы делить стало нечего.

— Вы начали готовить документы?

— Начал. Но медленно, — Клементс развел руками, — признаю. Такие вещи требуют аккуратности, оценка активов, согласование с банком, регистрация фонда, налоговые последствия. Чарльз хотел все за неделю, я объяснил, что нужен месяц минимум. Он разозлился. Сказал, что я тяну время. Позвонил и сообщил, что переходит к другому юристу, Филипу Бреннану из «Бреннан энд Лоу» на Кей-стрит. Я не стал удерживать. Передал документы Бреннану. — Клементс посмотрел на свои руки. — А через три недели Чарльз умер.

— Бреннан успел подготовить новое завещание?

— Насколько мне известно, нет. Бреннан работает быстрее меня, но не быстрее смерти.

Завещание не изменено. Маргарет Уэстон осталась единственной наследницей.

— Мистер Клементс, Чарльз рассказал жене о том, что знает про роман?

— Не знаю. Он не упоминал. Но Чарльз человек прямой. Если знал, мог и сказать. А мог и промолчать, чтобы не спугнуть, пока документы не готовы. — Клементс помолчал. — Агент Митчелл, вы спрашиваете вещи, которые обычно задают не по делу о страховом мошенничестве.

— Дело может оказаться шире, чем мошенничество.

Клементс посмотрел на меня долгим, юридически выверенным взглядом.

— Если вам нужны мои показания в суде, я готов. Адвокатская тайна прекращается со смертью клиента, если речь идет об уголовном расследовании.

— Возможно, понадобятся. Благодарю, мистер Клементс.

Вышел на Коннектикут-авеню. Полуденная толпа, чиновники из близлежащих министерств, идущие на обед, секретарши с бумажными пакетами из деликатесов, курьеры на велосипедах. Газетный киоск на углу, заголовок «Пост»: что-то об Уотергейте, как всегда. Я купил хот-дог у уличного продавца за тридцать пять центов, сосиска в мягкой булке, горчица, релиш, и ел на ходу, торопясь ко второму визиту.

Роберт Пулман, страховой агент «Провидент Лайф», принимал в конторе на Тридцать первой улице в Джорджтауне, первый этаж двухэтажного дома, витрина с золотыми буквами «Провидент Лайф Иншуранс Ко.» и зеленым логотипом, щит с дубовым листом. Внутри два стола, четыре стула для клиентов, шкаф с папками, календарь с видом Аппалачских гор и кофеварка «Мистер Коффи» на подоконнике, в углу подставка с рекламными буклетами и пепельница на хромированной ножке.

Пулман, мужчина лет сорока пяти, среднего роста, плотный, в коричневом костюме, галстук горчичного цвета, на лацкане значок «Провидент Лайф», золотой, с цифрой «10», десять лет в компании. Лицо круглое, мясистое, дружелюбное, из тех лиц, что продают страховки и подержанные машины, открытое, располагающее, внушающее доверие ровно настолько, чтобы клиент подписал полис. Руки мягкие, рукопожатие влажное.

— Конечно, помню полис Уэстона, — сказал Пулман, раскрыв картотечный ящик и вынув папку, толстую, с желтыми закладками по краям. — Клиент с шестьдесят пятого года. Первоначальный полис на шестьсот тысяч долларов страхового покрытия на случай смерти. В шестьдесят девятом увеличил до миллиона двухсот. Стандартная индексация, ничего необычного.

— А августовское увеличение?

Пулман пролистал папку, нашел нужный лист.

— Третьего августа. Заявление на увеличение покрытия с миллиона двухсот до двух миллионов. — Он протянул мне копию заявления, стандартный бланк «Провидент Лайф», голубой, с напечатанными полями и рукописным заполнением. — Вот, пожалуйста.

Я взял бланк. Поля заполнены, фамилия страхователя, номер полиса, прежняя и новая суммы покрытия, причина увеличения: «Возросшие обязательства по содержанию имущества.» Внизу подпись. «Чарльз Э. Уэстон», округлым, уверенным почерком.

— Кто подал заявление?

— Миссис Уэстон. Маргарет. Позвонила второго августа, спросила про процедуру увеличения. Я объяснил, что нужно заявление с подписью страхователя, медицинская справка при увеличении свыше пятидесяти процентов от текущего покрытия и оплата увеличенной премии. Она приехала на следующий день, привезла заявление, уже подписанное мужем.

— Вы видели, как мистер Уэстон подписывал его?

— Нет. Заявление привезла миссис Уэстон. Она сказала, что Чарльз подписал утром, перед уходом на работу, не мог приехать лично. Это обычная практика, супруги часто привозят документы друг за друга.

— Медицинская справка?

Пулман снова полистал папку.

— Вот. Справка от доктора Аллана Фрейзера, семейного врача Уэстонов. Датирована третьим августа, тем же днем. «Чарльз Э. Уэстон, 61 год, состояние здоровья удовлетворительное, противопоказаний к увеличению страхового покрытия не выявлено.» Подпись и печать доктора Фрейзера.

Фрейзер. Семейный врач, любовник жены, подписавший справку о здоровье мужа за семь недель до его смерти. Справку, которая позволила увеличить полис с миллиона двухсот до двух миллионов. Восемьсот тысяч долларов разницы, и подпись Фрейзера под словами «противопоказаний не выявлено».

— Мистер Пулман, мне нужно заявление с подписью Уэстона и медицинская справки Фрейзера. Официальное изъятие, под протокол.

Пулман слегка побледнел.

— Это… Мне нужно согласовать с руководством…

— Руководство вашей компании обратилось в ФБР через частного детектива Пирса. Они хотят знать, платить два миллиона или нет. Я помогаю им получить ответ. Копии, пожалуйста.

Пулман посмотрел на удостоверение, потом на меня, потом на папку. Вздохнул, и отдал документы. Я забрал их, подписал квитанцию изъятия, поблагодарил Пулмана и вышел.

Затем остановился у таксофона на углу М-стрит и Тридцать первой, бросил десять центов, позвонил в балтиморское отделение ФБР и попросил дежурного агента, того же рыжего парня с веснушками, поднять справку по доктору Аллану Фрейзеру. Все данные по нему, какое у него образование, где взял лицензию, специализация, место практики, адрес, семейное положение, есть ли судимости. Рыжий попросил подождать минут пять, но вернулся даже раньше этого срока и сообщил данные.

— Вот данные по Фрейзеру, сэр. — я услышал шорох бумаги. — Аллан Джеймс Фрейзер, сорок четыре года. Родился в Филадельфии. Медицинский факультет Пенсильванского университета, выпуск пятьдесят четвертого. Интернатура в госпитале Джонса Хопкинса, Балтимор. Специализация кардиология. Частная практика в Джорджтауне с шестьдесят второго года, адрес Висконсин-авеню, 3340, кабинет двести шесть. Женат, двое детей. Судимостей нет, штрафов нет, жалоб в медицинскую коллегию нет. Чистый послужной список.

Ага вот оно что. Я ощутил азарт охотника, напавшего на след жертвы.

Кардиолог. Специализация сердечная недостаточность и аритмии. Человек, выписывающий дигитоксин пациентам по рецепту, хранящий его в сейфе кабинета, знающий дозировку, механизм действия, скорость всасывания и метаболизм в печени. Человек, умеющий сделать инъекцию так, чтобы след иглы не нашел патологоанатом.

К шести двадцати пяти я вернулся в лабораторию.

От автора

Попаданец-бизнесмен в древнем Вавилоне. Без денег, без связей. Только торговля, психология и наглость. Путь от нищего до вершины империи: https://author.today/work/547790