Криминалист 7

Сорок одно полотно, проданное под именем Виктора Рейна за три года. Не тридцать - тридцать пять, как говорил Шоу. Сорок одно.

Общая выручка триста сорок восемь тысяч долларов. Цены от семи тысяч за небольшие работы до одиннадцати за крупные.

Семнадцать покупателей в шести штатах: Массачусетс, Коннектикут, Нью-Йорк, Пенсильвания, Мэриленд, Виргиния. И трое в Западной Германии, Франкфурт и Мюнхен, через посреднический договор с галереей «Кунстхалле Вебер» на Кайзерштрассе.

Семнадцать покупателей, заплативших от семи до одиннадцати тысяч за полотно, подписанное «В. Рейн». Полотно, написанное не Рейном.

Написанное кем-то, кто использовал фабричные холсты, титановые белила и краски «Грамбахер» вместо «Вильямсберг». Кем-то, кто держал кисть под углом сорок пять градусов вместо тридцати.

Дэйв закончил с квитанциями и подошел ко мне. Посмотрел на расписки, разложенные в ряд на дальнем конце стола.

Тридцать семь штук, не по числу полотен, потому что за некоторые Рейн получал оплату частями, двумя или тремя платежами.

— Тридцать семь расписок, — сказал Дэйв. — Сколько подлинных подписей Рейна у нас есть для сравнения?

— Подписи на холстах из студии, шесть штук, разных годов. Плюс подпись на договоре аренды студии, копию нью-йоркское отделение получило от хозяина здания. Итого семь образцов.

Дэйв наклонился к распискам. Посмотрел на первую, потом на вторую, потом прошелся взглядом по ряду, справа налево, как читают текст задом наперед, когда ищут не смысл, а форму.

— Итан, ты видел?

— Да, видел.

Подписи. Тридцать семь расписок за три года, с осени шестьдесят девятого по лето семьдесят второго.

Разные даты, суммы и полотна. Но подписи одинаковые. Не «похожие», как бывают похожи подписи одного человека на разных документах, с неизбежными вариациями нажима, наклона, размаха, потому что живая рука не воспроизводит себя идентично дважды.

Нет. Почти одинаковые. Тот же наклон. Тот же размах. Та же длина хвоста у «Р». Тот же завиток на конце «н». Та же точка начала росчерка, верхний левый угол первой буквы, на одном и том же расстоянии от края строки.

Одна и та же подпись. Как штамп. Как будто сделано на пантографе, только вручную, тщательно и терпеливо.

Живой человек так не расписывается. Живой человек в понедельник утром расписывается иначе, чем в пятницу вечером. После кофе иначе, чем после виски.

В хорошем настроении подпись шире, в плохом мельче. Двадцать лет криминалистических исследований почерка, от Альбера Осборна до компьютерных методов будущего, построены на одном факте. Подпись как голос, она узнаваема, но никогда не идентична.

Эти же почти идентичны. Все тридцать семь.

— Шоу подписывал за Рейна, — сказал я. — Он скопировал подпись один раз, запомнил или оставил себе образец, и воспроизводил на каждой расписке. Аккуратно, медленно, под контролем. Это как рисование по памяти.

Дэйв выпрямился и потер подбородок.

— Если Шоу подписывал расписки, значит Рейн, возможно, не получал денег. Или получал меньше. Или вообще не знал, за сколько продаются работы.

— Или знал, но не имел доступа к финансовой стороне. Шоу контролировал и продажу, и оплату, и документы. Рейн рисовал, или подписывал чистые холсты, и получал наличные, сколько дадут. Без квитанций, без расписок, без бумаг. Наличные из рук в руки. А расписки Шоу оформлял сам, для бухгалтерии и налоговой, для видимости.

Я аккуратно собрал расписки, в хронологическом порядке, разделил прокладками из чистой бумаги, чтобы чернила не размазались, и убрал в папку. На папке написал маркером: «Для Чена. Сравнительный анализ подписей. Тридцать семь расписок «В. Рейн» и семь контрольных образцов.»

Анализ в лаборатории сдвинет дело с мошенничества на следующую ступень, потому что если Шоу подписывал расписки за Рейна, значит Рейн не контролировал денежный поток. А человек, не контролирующий деньги, не полноценный соучастник. Скорее, жертва, использованная и выброшенная, когда перестала приносить пользу.

Использованная и, возможно, убитая.

На следующее утро в лаборатории я разложил перед Ченом тридцать семь расписок в ряд на рабочем столе, каждую в прозрачном пакете для документов. Рядом, отдельно, семь контрольных образцов, шесть подписей Рейна с подлинных холстов из студии, сфотографированных крупным планом «Полароидом» при косом свете, и копия подписи с договора аренды на Гранд-стрит.

— Задача, — сказал я. — Тридцать семь расписок, подписанных якобы Рейном, за получение оплаты от галереи «Шоу Контемпорари». Семь контрольных это подлинные подписи Рейна. Вопрос, один ли человек ставил подписи на расписках и на холстах.

Чен посмотрел на ряд пакетов, на контрольные фотографии, потом на меня. Кивнул.

Снял очки, сдвинул на лоб, сел за сравнительный микроскоп «Лейтц», тяжелый, черный, с раздвоенным окуляром, позволяющим видеть два образца рядом, в разделенном поле зрения. Левый окуляр направлен на один документ, правый на другой. Наложение, сравнение, поиск различий.

Эмили подошла ближе. Достала из пакета первую расписку, положила на левый предметный столик микроскопа. На правый фотографию контрольной подписи с холста «V. Rein 72», увеличенную и четкую. Закрепила обе зажимами. Отошла.

Чен склонился к окулярам. Настала тишина, слышалось только гудение ламп и тиканье настенных часов в коридоре за дверью.

Первая расписка. Прошла минута. Потом две.

Чен двигал предметный столик миллиметровыми подвижками, вправо, влево, совмещая участки подписей. Потом менял увеличение, с шести на двенадцать крат, с двенадцати на двадцать. Сделал пометку карандашом в лабораторном журнале, не отрываясь от окуляров.

Эмили сменила расписку на вторую. Чен просмотрел ее. Затем третью. Четвертую.

К восьмой процесс ускорился, он уже видел закономерность, оставалось только подтвердить ее. К пятнадцатой расписке Чен перестал менять увеличение, работал на двенадцати, быстро, прицельно, проверяя одну и ту же зону каждой подписи.

Прошло двадцать минут. Тридцать семь расписок, семь контрольных, сто сорок четыре сравнения, Чен не смотрел теперь каждую расписку, а брал выборочно, по системе, известной только ему одному.

Наконец он выпрямился. Снял очки со лба, надел на нос. Посмотрел на меня.

— Тут две разные руки.

Я сидел на табурете и ждал продолжения.

— Подписи на холстах сделаны подлинным автором, — сказал Чен, открывая журнал и показывая пометки. — Нажим варьируется от расписки к расписке, точка начала росчерка смещается на один-два миллиметра, микротремор присутствует, амплитуда нерегулярная, характерная для естественного письма. Шесть подписей на холстах и подпись на договоре аренды сделаны одной рукой, одним человеком, с разным контекстом, на холсте человек расписывается стоя, кистью, на договоре сидя, ручкой. Поэтому масштаб и наклон отличаются, но ключевые элементы стабильны. Привычная траектория буквы «Р», длина хвоста, угол перехода к «е», форма завитка на конце «н». Это Рейн.

Наступила пауза. Затем Чен перевернул страницу журнала.

— Подписи на расписках сделаны другим человеком. Тридцать семь штук, тоже одной рукой. Не только не Рейна. Нажим ровный, слишком ровный для естественного письма, что характерно для медленной, контролируемой прорисовки, когда человек копирует чужую подпись по образцу. Точки начала росчерка совпадают с высокой точностью, этот человек старался каждый раз начинать с одного и того же места, как начинают при копировании, приставил перо, сверился с образцом и начал писать. Микротремор присутствует, но другой, частота выше, амплитуда меньше, чем у Рейна. Другая рука, мышцы, даже возраст. — Чен постучал карандашом по странице. — И главное, траектория буквы «Р» не совпадает с контрольными. У Рейна верхняя петля «Р» замкнутая, круглая, это почерк человека, привыкшего к размашистому движению, не экономящего пространство. На расписках петля сужена, вытянута вертикально, привычка человека, пишущего мелко и компактно. Копиист воспроизвел общую форму, но не мышечную память.

— И какой официальный вывод?

— Все тридцать семь расписок подписаны одним человеком, но не Рейном. Предположительно человеком, имевшим доступ к образцу подписи Рейна и копирующим ее намеренно, неоднократно, на протяжении длительного периода. По вариации нажима и чернил между группами расписок видно, что работа велась не единовременно, а сериями, по восемь-десять штук за один сеанс, с перерывами в несколько месяцев.

— Сколько сеансов?

— Два, максимум три. Это видно по степени высыхания чернил и по микроскопическим различиям в нажиме между группами. Первая группа, расписки с первой по двенадцатую, вероятно шестьдесят девятый год и начало семидесятого. Вторая, с тринадцатой по двадцать шестую, середина семидесятого до семьдесят первого. Третья, с двадцать седьмой по тридцать седьмую, сделаны в период с семьдесят первого по семьдесят второй.

— То есть Шоу садился два-три раза за три года и подписывал расписки пачками. Не по одной после каждой продажи, а заранее.

— Именно.

Я посмотрел на ряд расписок на столе. За каждой чеки на тысячи долларов, якобы полученных Рейном. А он, возможно, и не получал ничего. Или получал намного меньше наличными, без расписок, а Шоу оформлял бумаги сам, с поддельной подписью, для бухгалтерии и налоговой, для создания видимости нормального делового оборота.

— Спасибо, — сказал я. — Заключение в письменном виде, для прокуратуры. С фотографиями сравнительных участков.

Чен кивнул. Эмили уже убирала расписки обратно в пакеты, раскладывая аккуратно, по номерам.

Итак, я разобрался с расписками. Но оставался главный вопрос.

Кто-то рисовал сорок одно полотно «под Рейна» на протяжении трех лет. Не мазня любителя, а профессиональная работа, способная обмануть семнадцать коллекционеров в шести штатах и трех в Западной Германии.

Человек, знающий технику абстрактной живописи изнутри, владеющий кистью, понимающий палитру, способный воспроизвести стиль другого художника настолько близко, что разницу увидели только Финч с лупой и Чен со спектрофотометром.

Не любитель. Профессионал. Вероятно, образованный, из школы живописи или академии, с серьезной технической подготовкой. И при этом неизвестный, нереализованный, потому что если бы он продавал работы под собственным именем, рисовать за другого ему не пришлось бы.

Талантливый и бедный. Классическое сочетание для нью-йоркской арт-среды семьдесят второго года, где на каждого Рейна с работами в музеях приходится десяток художников, рисующих не хуже, но не имеющих ни галериста, ни покупателей, ни громкого имени.

Я позвонил в нью-йоркское отделение и попросил Макинтайра сделать два запроса. Первый в Школу визуальных искусств на Двадцать третьей улице, Манхэттен, чтобы дали список выпускников за последние десять лет, факультет живописи, специализация абстрактная или экспрессионистская.

Второй запрос в Художественную лигу Нью-Йорка на Пятьдесят седьмой улице, то же самое, студенты и выпускники с такой же специализацией.

Макинтайр вскоре перезвонил с двумя списками, дал шестьдесят четыре имени из Школы и сорок одно из Лиги. Всего сто пять человек, окончивших программы по живописи в Нью-Йорке за десять лет.

Это слишком много для ручной проверки. Нужен фильтр.

Я спустился к Дороти в компьютерный центр.

— Мне нужен перекрестный поиск, — сказал я, положив списки на стол рядом с перфоратором «Ай-Би-Эм 029». — Сто пять имен. Ищу тех, кто не всплывал как самостоятельный художник, без галерейных выставок, без публикаций в каталогах, без упоминаний в прессе. При этом имеет регулярный доход, небольшой, от нескольких сотен до тысячи в месяц, из неустановленного источника. Нужны люди, живущие в Нью-Йорке или пригородах, не работающие по специальности.

Дороти подняла очки на лоб и посмотрела на списки.

— У нас нет базы каталогов выставок. Придется искать вручную, через телефонные справочники, кредитные бюро и налоговые формы, если нью-йоркское отделение сможет их достать. На сто пять человек понадобится три-четыре дня минимум.

— Давай начнем с налоговых. Кто из ста пяти подавал декларации с доходом ниже пяти тысяч в год, при этом получая регулярные платежи от неустановленных физических лиц или наличными.

Дороти кивнула. Ушла к телефону, звонить в IRS через нью-йоркское отделение, отправить запрос на налоговые формы 1040 для ста пяти человек, за три года, запуская в ход бюрократическую машину, медленную, бумажную, скрипучую, но работающую.

Вскоре я получил результат. Из ста пяти лиц в списке шестьдесят два подавали декларации с доходом выше десяти тысяч, при этом работали в смежных областях, дизайн, реклама, преподавание, и были довольно известны на публике. Я отсеял их.

Двадцать три не подавали деклараций вообще, уехали из страны, сменили профессию, совсем потерялись. Тоже убираем.

У оставшиеся двадцати доход ниже пяти тысяч, живут в Нью-Йорке или пригородах, нигде не выставляются и не упоминаются.

Ага, вот оно. Из этих двадцати трое получали регулярные наличные платежи, отраженные в декларациях как «прочие доходы» без указания источника. Суммы от шестисот до тысячи долларов в квартал. Нерегулярно, но стабильно.

Три имени. Три адреса.

Марта Горовиц, тридцать четыре года, Нижний Ист-Сайд, Манхэттен. Выпускница Лиги, шестьдесят четвертый год. Указала как «прочие доходы» сумму в восемьсот долларов за семьдесят первый год. Проверка показала, что она живет с мужем, имеет двое детей, преподает рисование в общественном центре, получает доход от частных уроков. Не подходит, у нее семья, дети, есть публичная деятельность, это не профиль теневого копииста.

Энтони Лукас, тридцать один год, Вашингтон-Хайтс, Манхэттен. Выпускник Школы, шестьдесят седьмой. «Прочие доходы» это тысяча двести за семидесятый, девятьсот за семьдесят первый. Работает барменом в баре «Серкл» на Кристофер-стрит, живет один, рисует по вечерам. Возможно, наш объект, но бармен другой ритм жизни, ночные смены, трудно совместить с производством сорока одного полотна за три года. Под вопросом.

Карл Вессон, двадцать девять лет, Хобокен, Нью-Джерси. Выпускник Школы визуальных искусств, шестьдесят девятого года. «Прочие доходы» показали девятьсот долларов за семидесятый, тысяча за семьдесят первый, семьсот за полгода семьдесят второго. Нигде не выставлялся. Не упоминался ни в одном каталоге. Не преподавал. Не числился ни в одной галерее.

Живет в Хобокене, через реку от Манхэттена, двадцать минут на пароме до Кристофер-стрит, оттуда на метро до Мэдисон-авеню или Гранд-стрит. Удобная дистанция, достаточно далеко, чтобы не пересекаться с нью-йоркской арт-средой, достаточно близко, чтобы ездить к Шоу и забирать наличные.

Двадцать девять лет. Окончил Школу в шестьдесят девятом, ровно тогда, когда Шоу, по фабуле дела, начал свою схему продажи подделок. Технически одаренный, судя по специализации. Нигде не реализованный. Живет один, в Хобокене, за рекой.

Я обвел имя в блокноте и позвонил Дэйву.

— Нам нужен Хобокен. Навестим его завтра утром. Без предупреждения.

***

Хобокен, Нью-Джерси, маленький городок на западном берегу Гудзона, напротив Нижнего Манхэттена. Кирпичные таунхаусы, узкие улицы, итальянские рестораны, прачечные, бакалейные лавки.

Родина Фрэнка Синатры, о чем напоминает табличка на доме, где тот родился, рядом с докерскими кабаками и складами, из которых пахнет рыбой и дизельным выхлопом от паромов.

Вессон жил на Гарден-стрит, в трехэтажном кирпичном доме, на втором этаже. Вход с улицы, через общую дверь без замка, лестница с деревянными перилами, с первого этажа несло запахом готовки: жареный лук, чеснок, томатный соус, видимо, там жили итальянские соседи.

Дверь на втором этаже тонкая, фанерная, номер 2А написан от руки маркером на косяке. Я постучал. Дэйв стоял справа, плечом к стене.

Шаги за дверью. Легкие и быстрые. Щелчок замка. Дверь приоткрылась на ширину цепочки.

— Да?

Лицо в щели молодое, бледное, худое, с темными кругами под глазами. Трех-четырехдневная щетина, волосы русые, длинные, до плеч. Глаза серые, настороженные, как у человека, привыкшего к тому, что стук в дверь не приносит хороших новостей.

Я показал удостоверение. Дэйв тоже.

— Карл Вессон?

— Да.

— Специальныей агент Митчелл и Паркер, ФБР. Можно войти?

Вессон посмотрел на удостоверения. Потом на меня. Потом на Дэйва. Заметно побледнел.

Я ожидал, что он захлопнет дверь, но он снял цепочку. Отодвинулся, открывая проход.

Квартира на две комнаты. Жилая и мастерская, объединенные в одно помещение, кровать у стены, рядом мольберт, у окна рабочий стол, заваленный тюбиками с краской, кистями в банке, тряпками, бумажными стаканчиками из-под кофе.

Вдоль стен холсты, десятка полтора, прислоненные лицом к стене. Я сразу почувствовал запах льняного масла и скипидара, тот же самый, что в студии Рейна на Гранд-стрит. И сразу понял, что мы пришли по адресу.

Я сел на единственный стул, не дожидаясь приглашения. Дэйв остался стоять у двери, держа блокнот наготове.

Вессон стоял посреди комнаты, держа руки вдоль тела, пальцы чуть подрагивали, мелкий, нервный тремор, заметный только потому, что я смотрел именно туда.

— Карл, — сказал я. Спокойно, негромко, без нажима. Зачем давить, сейчас это не нужно. На человека, побледневшего при виде удостоверения, давить не надо, достаточно подождать. — Мы знаем, что ты рисовал. Знаем, для кого. Вопрос сейчас один.

Пауза. Вессон смотрел на меня серыми, широко раскрытыми, неподвижными глазами.

— Ты знал, что Рейн умрет?

Несколько мгновений стояла тишина. За окном на Гарден-стрит проехал грузовик, задребезжали стекла.

Вессон опустился на край кровати. Медленно, как человек, у которого отказали ноги. Положил руки на колени. Посмотрел на собственные пальцы, тонкие, длинные, испачканные краской, кадмиевый желтый под ногтем большого пальца, ультрамарин на костяшках.

— Нет, — сказал он тихо. — Клянусь. Я не знал ничего про это.

От автора

Попаданец-бизнесмен в древнем Вавилоне. Без денег, без связей. Только торговля, психология и наглость. Путь от нищего до вершины империи: https://author.today/work/547790