Криминальные каникулы-1. Под знаком орла.

Пролог (Брянщина, декабрь 1942 года).

Зима в этом году выдалась холодная и снежная. С белого, словно вымороженного неба, падал редкий снег. Ветер подхватывал его и острыми колючими иглами бросал в лицо. Не защищали даже деревья.

Соломон Файшер брёл по лесу уже второй день. Он замёрз так сильно, что ног уже давно не чувствовал, пальцы на руках невыносимо кололо, а тело била бесконечная мелкая дрожь.

Не раз появлялась предательская мысль улечься в снег - и будь что будет. Но поступить так было не просто. Соломон ясно осознавал, что он трус. Для совершения самоубийства нужна была решительность и смелость - а именно их как раз недоставало.

Это и вынуждало его брести вперёд.

Последние четыре года Файшер только и делал, что бегал. Сначала - от европейской полиции, которой не очень нравились методы, с помощью которых зарабатывал на жизнь правоверный польский еврей, потом - от немцев, которые называли его не иначе как "юде" и перед которыми, как он сразу же понял, стояла задача под корень извести весь иудейский род. Затем, проведя несколько месяцев в варшавском гетто, - вообще от всех.

В Советском Союзе война началась летом сорок первого и застигла Соломона под Киевом, где тот решил обосноваться хоть на какое-то время. Деревня Балкино, несмотря на близость к украинской столице, была тихим пасторальным местечком, и лежало, окружённое лесом и многочисленными сельскохозяйственными угодьями, в стороне от больших трасс.

Соломон решил устроиться здесь надолго. Он начал даже подумывать об открытии крохотного магазинчика, но столкнулся с серьёзными трудностями: времена НЭПа уже прошли, а советские власти противились любой частной деятельности.

В лучшие времена Файшер получил аттестат юриста и даже успел поработать несколько лет помощником нотариуса в захудалой варшавской конторе. Практика у него была не богатая, тем не менее, он успел уяснить, что любой закон можно обойти.

Пока он искал способы это сделать, наступила война - и все планы пошли псу под хвост. У избранного Иеговой народа, к которому имел несчастье принадлежать достопочтенный Соломон, наступили тяжёлые времена. Точнее, плохие времена наступили у всех, но именно на евреях это отразилось в первую очередь.

Из Балкино пришлось спешно уезжать - тамошний нарком воспылал желанием упечь товарища Файшера в армию. На уверения потенциального бойца, что возраст тому не позволит в должной степени справляться с требованиями Устава, нарком толкнул прочувственную речь о долге каждого гражданина защищать свою родину и, если потребуется, отдать за неё жизнь. На этом месте монолога Файшеру резко поплохело. Недолго думая, он собрал свой нехитрый скарб и на следующее утро, ещё не успело развиднеться, покинул негостеприимные балкинские пенаты.

Начались дни скитаний.

Летом ещё можно было как-то прокормиться, с ночёвкой тоже особых проблем не возникало. Зато осенью приходилось искать лежбище на несколько месяцев вперёд. Он его отыскал, но прожил в нём меньше недели – линия фронта подошла совсем близко.

Сорок второй год Соломон Файшер встретил под Тулой. До того места война ещё не добралась, хотя гитлеровские войска были уже на подходе, и лунными зимними вечерами, когда воздух был чистый и прозрачный, под горизонтом слышались звуки канонады и сухой треск пулемётных очередей.

Файшер кочевал по деревням и небольшим посёлкам, кое-как перебиваясь найденными крохами продуктов. Но надолго он нигде задержаться не мог: по местному радио истерили по поводу иностранных шпионов, поэтому насельники настороженно относились к каждому появлявшемуся в их населённом пункте незнакомцу, особенно нерусской внешности.

Так проходили дни за днями. Соломон вконец одичал. После того, как в одной из деревень на него спустили собак, он стал сторониться обитаемых мест и принялся промышлять по заброшенным селениям, там ещё можно было расжиться какими-нибудь объедками.

Начало смеркаться.

С подветренной стороны потянуло дымом, и Файшер ускорил шаги.

Запах гари с некоторых пор уже стал привычным. Узнавая о скором приходе немцев, жители сжигали свои дома и забивали скот, а если кто не соглашался этого делать, тем помогали власти - cовсем недавно вышел указ Верховного главнокомандующего, в соответствии с которым нельзя было оставлять оккупантам никаких материальных ценностей.

Однако Файшер знал на собственном опыте, что даже в дотла сгоревшем доме при известной сноровке можно отыскать годные к употреблению остатки съестного, а в любой деревне обязательно остаётся какая-нибудь развалюха из разряда хозпостроек, в которой можно пересидеть день-другой.

Эта деревня была похожа на сотню таких же искалеченных войной селений: на месте дорог, тропинок и улиц - девственно белые снежные равнины; поваленные навзничь изгороди; запущенные, поросшие неопрятной высокой травой огороды; остовы сгоревших домов с обугленными квадратами печей, из которых нелепо торчали покос ившиеся трубы.

Дом, который он облюбовал, стоял в самом центре деревни. В лучшие времена это было красивое строение из силикатного кирпича. Похоже, здесь жил староста или председатель - простые люди обитали в деревянных хибарах. Каменная часть дома выгорела полностью, но деревянная пристройка, как это ни странно, осталась практически целой, даже стёкла на единственном окне были почти целыми.

Сначала Файшер внимательно исследовал сугробы в окрестностях деревни (жизнь научила его быть осторожным) - никаких следов ни человеческих, ни звериных, видно не было. Снег закончился три дня назад. Это значило, что как минимум, несколько суток к селению никто не подходил.

Соломон, спрятавшись за двумя близко растущими соснами, снова обозрел окрестности, теперь уже чутко прислушиваясь к звукам. Он старался уловить любые, даже самые тихие.

Где-то за деревней, в лесу, каркала одинокая ворона. Она хлопала крыльями и сбрасывала снег с дерева. В полной тишине казалось, будто даже отсюда слышно, как ледяная крупа с мягким хрустальным звуком ударяется об твёрдую корку наста. Файшер даже помотал головой, отгоняя наваждение, а потом неверными шагами направился в сторону будущего пристанища.

На самом же деле, чтобы убедиться, что тут точно никого нет, подождать нужно было пару часов, издали понаблюдать домами, но сил на это уже не оставалось.

Оставляя за собой цепочку неопрятных глубоких следов, Соломон добрался до крыльца, поднялся на высокое крыльцо, двумя руками схватился за вычурную медную ручку двери и с усилием потянул на её себя.

Раздавшийся скрип заставил Соломона пригнуться и испуганно замереть. Несколько минут он провёл в довольно неудобной позе, потом с облегчением разогнулся и даже нашёл в себе силы несмело хмыкнуть. Уж если после такого вселенского скрежета сюда никто не примчался, можно быть уверенным, что деревня пуста.

(Ну, если не вся деревня, то несколько ближайших домов – это уж точно)

Перед Соломоном оказалось маленькое помещение, захламлённое хозяйственными мелочами – тут были веники, тазы, черенки от лопат, старые матрацы, какие-то кастрюльки - в общем, всего понемногу, как в любом доме, где жили не первым поколением.

Вдоль одной стены стояла большая скамья, а другую закрывали самодельные полки. В полутьме таинственно поблёскивали аккуратно расставленные затейливые металлические штуковины. Наверное, это были запчасти от каких-нибудь плугов и всяких сельскохозяйственных приспособлений.

Хотя крыша пристройки наполовину сгорела, воздух здесь всё ещё был затхлым, и сильно пахло горелыми тряпками.

Файшер прикрыл за собой дверь и потёр руки. Тут было не теплее, чем на улице, но хотя бы не дул пронизывающий ветер и в лицо не били иглы снега.

А главное, тут лежало тряпьё, в которое можно было закутаться и хоть немного согреться.

- Будем обживаться, - сказал Соломон, и от звуков своего голоса почувствовал воодушевление.

Дверь он решил не открывать, чтобы не намело позёмки, и в полутьме принялся наводить некое подобие порядка. Сначала нужно было освободить место около дальней стены, затем положить туда матрац поновее и после этого, собрав более-менее чистое тряпьё, постелить его на образовавшееся ложе.

Глаза привыкли к полумраку – и работать стало повеселее. Соломон перенёс в угол один матрац, под ним обнаружился второй, ниже – ещё один.

Это был целый Клондайк – из этих матрацев можно было соорудить надёжное пристанище ни на один день и даже ни на два – как минимум, на пару недель. Ещё бы боевые действия не продвигались именно в эту сторону, было бы совсем хорошо.

Кстати, а вот под ногами хорошее деревянное корыто. Много ли человеку нужно для счастья? Файшер растянул пересохшие губы в улыбке. Это было очень большое корыто. Пожалуй, если матрацы уложить в него, то спать можно будет прямо в нём, это по-любому лучше, чем на голом полу.

Неожиданно из дальнего угла комнаты донёсся слабый звук. Соломон застыл в неудобной позе и наклонил голову, прислушиваясь.

Крысы?

Соседство крыс не предвещало ничего хорошего, тем более здесь, в заброшенной деревне. Даже при нормальной жизни эти твари не гнушались человеческим мясом, теперь же существовала реальная опасность во сне лишиться нескольких пальцев.

Но - вроде бы тихо.

Значит послышалось?

Человеческое удивление имеет предел. Когда происходит нечто такое, что не вписывается в привычное мировосприятие, человек не испытывает ровным счётом ничего - психика, чтобы предотвратить себя от выгорания, блокирует эмоциональное осознание происходящего. Точно так же, как у человека с оторванной на станке рукой блокируется восприятие боли, в первые минуты он может ходить, говорить, улыбаться, и даже не замечать, что конечности у него больше нет, в противном случае он бы скончался от болевого шока.

С Соломоном произошло нечто похожее. Раздался короткий сухой треск пистолетного выстрела - и нежданный гость, не испытывая лишних эмоций, распластавшись, упал на пол.

Он оказался вровень за корытом, высоты которого как раз хватало, чтобы наружу не высовывалась макушка. Было чёткое осознание, что, стоит только чуть-чуть приподнять голову, это будет последнее, что он сделает в своей жизни.

Голова заработала чётко и быстро. Итак, стреляют откуда-то из дальнего угла дома, из-за печки. Лёжа за этим монструозным корытом можно не беспокоится за свою собственную жизнь, вряд ли пуля мелкого калибра сможет пробить две дюймовых джоски. Но это - пока. Когда-нибудь ему нужно будет отсюда выбиратся.

Одна из дверей, что ведёт в другую часть дома, слишком далеко, да и стреляющий залёг где-то неподалёку от неё. Остаётся вторая дверь, на улицу, которая чуть ближе первой, но между ним и этой дверью - открытое, хорошо простреливаемое пространство. Живым через него не пробраться. Значит этот выход тоже отпадает.

Тогда - что?

Окно?

Соломон, продолжая прижимать голову к полу, поднял глаза и не смог сдержать горькой усмешки. Вот в южной Европе умели строить окна: саданёшь локтём - и оно вылетает наружу вместе с рамой. А это окно было очень русским - совсем крохотное, вряд ли в него при всём своём желании можно будет протиснуться; мутное, настолько, что за стеклом нельзя было различить даже времени суток; с двойным оконным переплётом, с перекрестьями рам, крепкими, словно прутья металлической решётки; всё это было добротно сбито в одно целое кованными дюймовыми гвоздями.

Осознание происшедшего приходило медленно, и лоб запоздало покрывала испарина.

Как такое может быть?!

Кто стрелял?!

Неужели его сумели выследить?!

Но каким образом?!

Снежный наст не тронут, следов вокруг - никаких, это значит, что стрелявший, чтобы устроить на него засаду, пришёл в эту избу три дня назад и засел за печкой…

Не может этого быть! Три дня назад он сам не знал, что окажется именно здесь, в этой деревне, в этом доме, за этим чёртовым корытом!

Файшер осмелился на секунду выглянуть наружу, кинуть быстрый взгляд в сторону печки, и снова опустил голову в пол.

Итак, печка, как это было положено в русских домах, стоит в углу. Между печкой и стеной пространство в добрых пару футов, там вполне может спрятаться человек обычной комплекции. Горнило печки, закрытое заслонкой лишь наполовину, тоже внушает опасение, что внутри может кто-то сидеть. Одно лишь хорошо - сверху этой печки нет лежака, её стены упираются срав потолок, никакой опасности оттуда исходить не может.

Минуты тянулись, словно часы. Дыхание постепенно успокаивалось. Слух - это единственное, на что можно было рассчитывать в данной конкретной ситуации, но, сколько Файшер не прислушивался, больше он не слышал ничего. Ровным счётом - ни-че-го.

Потом его мысли потекли по совсем уже неожиданному руслу. Ведь бывает же такое, что у человека возникают галлюцинации, когда он видит и слышит то, чего на самом деле нет? Бывает, кто же спорит. Вот и с ним произошло нечто подобное. Немудрено: в последнее время с ним столько всего приключилось, что и головой можно было слегка подвинуться. Действительно: кому тут в него стрелять? Кто здесь может быть, в этом насквозь промёрзшем пустом доме?

Прошло не меньше часа, прежде чем Соломон сумел убедить себя в правильности своей теории и понемногу выползти из своего укрытия.

Это было жутское ощущение: каждое мгновение ожидать выстрела. Но прошла секунда, две, три, десять секунд, минута. За это время Файшер успел подняться, покачиваясь на одеревеневших ногах, и сделать пару шагов.

Тишина, только изо рта с шумом вырываются облачка пара от дыхания.

- Ничего не было! - Шёпотом уверил себя Соломон и всхлипнул от жалости к себе.

Ну что за дьявольские времена наступили! Другие люди живут, ходят по магазинам, женяться, рожают детей, умирают в своих постелях, окружённые сонмами любящих родственников, всё у них размеренно и хорошо. - а он вынужден прятаться в какой-то русской избе посреди пустой деревни, без всяких жизненных перспектив, пусть даже на ближайшие несколько дней, голодный, оборванный, без крошки еды или капли питья. Почему всё это происходит именно с ним? Чем он прогневил Всевышнего? Тем, что не всегда исполнял его заповеди? Но ведь он не один такой, что не чтит субботы и не выполняет остальных шестисот двенадцати правил, предписанных сынам Авраама. А все беды и несчастья сыпляться именно на него!

Продолжая что-то бормотать, он готовился к ночёвке, не первой и не последней в чужом доме: бродил по скрипучим половицам, собирал тряпки, матрацы, стаскивал их в одно место, к старому корыту, где твёрдо вознамерился устроить себе кровать. К печке он не подходил, старался даже не смотреть в её сторону, наверное, подсознательно боялся кого-то или что-то там обнаружить.

Когда импровизированное ложе было устроено, Файшер всё-таки осмелился встретиться с загадкой лицом к лицу. Он на цыпочках (что было довольно глупо) выбрался на середину хаты, остановился, набрал полную грудь воздуха, развернулся в сторону печки и мрачно уставился в жерло горнила. Оно было наполовину закрыто заслонкой и почему-то казалось, что именно там скрывается самое страшное.

Ухват - металлический полукруг на длинной ручке - валяющийся под ногами, показался очень удобным орудием, которым можно было не только пошурудить в тёмном зеве печи, но и прихлопнуть, если изнутри кто-нибудь полезет наружу.

Следующая минута была одна из самых ужасных в его жизни. Едва только Соломон ткнул ухватом в зияющий провал горнила, раздался такой ужасный грохот, что недавно прозвучавший в этом доме выстрел показался просто негромким хлопком.

Файшер умирал долго и мучительно. Он лежал навзничь на грязном полу, сморел в потолок и чувствовал, что жизнь медленно, по капле, уходит из него.

Вскоре начали замерзать ноги. Холод неуклонно поднимался всё выше, добрался до коленей и пополз по бёдрам.

Соломон смирился с неизбежным. А потом неожиданно для себя уснул. Точнее, это правильнее было назвать кратковременной потерей сознания - он забылся на каких-то пару минут, а потом, тяжело поднявшись, долго бессмысленными глазами озирался по сторонам. Когда его взгляд наткнулся на ржавый металлический полукруг, валяющийся на полу рядом с печью, он вдруг вспомнил, что произошло. Вспомнил - и его словно обухом по голове ударило. Он сообразил, что случилось.

Соломон опустился на пол и расплакался, горько, как-то совсем по-детски, неловко утирая мокрые щёки. Неужели он испугался просто того, что на пол упала печная заслонка?

Он радыл долго и самозабвенно, а, когда сил уже не осталось, всё ещё продолжая всхлипывать, добрался-таки до этой дурацкой печи и хлопнул кулаком по каменной кладке - это было всё, на что хватило его злости.

За последние несколько лет Файшер пережил многое, но столь много потрясений за один-единственный день он не испытывал никогда. Именно поэтому очередное открытие не вызвало у него особенных эмоций: случившееся в следующую минуту он воспринял как должное, напротив, подсознательно осознавал, что, если он просто так уляжется спать в свою самодельную колыбельку, а завтра проснётся и побредёт из этого чёртова дома дальше - это будет как-то неправильно, против всех правил бытия.

С ним обязательно что-то должно было случится - и это “что-то” не замедлило произойти.

Даже в мирное время у Соломона всегда были проблемы с обувью. То ли из-за нестандартного подьёма ноги, то ли из-за каких-то других физиологических особенностей организма, ботинки ему приходилось менять гораздо чаще, чем другим людям.

Когда же наступило время скитаний, обувка стала самой большой и самой насущной проблемой, перед которой прочие жизненные неудобства отступали на второй план. Стоило только натянуть на ноги что-нибудь на размер больше или меньше требуемого, а то и просто не настолько удобное, насколько это нужно было, следующие несколько дней приходилось ходить с палочкой, болезненно морщась при каждом шаге.

Именно поэтому первое, что заметил Соломон, когда смог адекватно воспринимать окружающую действительность - это сапог, торчащий каблуком наружу из промежутка между печью и стеной.

Файшер наклонился и сощурился, пытаясь в полутьме разглядеть находку. Точно - солдатский керзовый сапог, даже вроде бы его размера.

Он даже потёр руки от удовольствия. Вот оно как, оказывается: Всевышний не просто дал ему это испытание, он решил его вознаградить за то, что все переживания его верный раб с честью перенёс. Если рядом окажется второй сапог, если они окажуться недостаточно сношены и, если вдобавок к этому, они будут его размера, значит так оно и есть. И не нужно было роптать на горькую судьбину!

Рассуждая о неисповедимости путей господних, новоявленный мародёр потянул сапог на себя. Тот не поддавался. Он потянул ещё сильней - и чуть не оказался на полу, когда сапог оказался у него в руке.

Соломон даже не сразу понял, что сапог снялся с ноги, и когда осознал это, обрадовался. Если в наличии имеется одна нога, то должна быть и вторая, и тоже, похоже, в сапоге.

Вторая нога отыскалась тут же. Уже через минуту Файшер, радостно притоптывал по скрипучему деревянному полу, едва удерживаясь от того, чтобы не пуститься в пляс. Сапоги оказались настолько хороши, насколько вообще могли быть: новенькие, его размера, словно он сам их выбирал в магазине; а то, что они оказались не керзовыми, а кожанными - это было даже лучше.

Соломон настолько расчуствовался, что совершил то, что делал только пару раз в далёком детстве: он упал на колени и принёс горячую благодарственую молитву на родном иврите.

Когда эмоции поутихли он вспомнил про ноги и, чуть поколебавшись, принялся вытаскивать наружу лежащего за печкой человека. Пока он это делал, стало понятно, что именно в этом незнакомце кроется разгадка всех происходящих в этом доме в последнее время событий.

Мужчина был безнадёжно мёртв, это было ясно по мышцам - они не могли быть настолько расслаблены у живого человека. Но живым он всё-таки был несколько минут назад - кожа ещё не успела остыть.

Вот, оказывается, кто в него стрелял! Но как этот тип оказался за печкой? Был только один логичный ответ: абсолютно случайно. И сам Файшер оказался в этой избе тоже по странному совпадению. Тем не менее, оставалось непонятным, что именно делал этот парень в таком странном месте, тем более, три дня подряд.

Соломон даже начал испытывать к своему найдёнышу жалость, это было вровень до тех пор, пока труп не был извлечён наружу.

Коротко стриженому белобрысому парню было около тридцати. Белесые белки его глаз, словно у птицы затянутые плёнкой, слепо таращились в потолок, ссадина на лбу только недавно перестала кровоточить - лицо было измезано в грязе и крови.

Мужчина, вне всяких сомнений был немецким солдатом, можно даже сказать больше - эсесовцем. Это было ясно по знакам отличия на форме. Уж таких-то ребят Соломон научился отличать от прочих.

Он выругался и плюнул на пол. Отсюда нужно уходить, понял он, и как можно быстрее. Ещё не хватало, чтобы сюда пожаловали приятели этого гада. С другой стороны, если он просидел за печкой три дня (а может и больше) - чего же его приятели медлили? Может потому, что вряд ли кто-то знает, что он тут.

Обыск трупа только подтвердил догадки. Морщась от отвращения, Файшер вытащил из нагрудного кармана покойника удостоверение офицера 5-й танковой дивизии Вермахта на имя Жозефа… Жозефа… зараза, фамилия оказалась залита кровью. Впрочем, это не существенно - какая ему разница, что за фамилия была у этого эсесовкого гадёныша. Не могилу же он собирается ему рыть, с крестом и памятником?!

Он с силой зашвырнул удостоверение в зев печи. Кстати - кровь. Откуда на этом прямоугольнике картона кровь? Едва сдерживая рвотные позывы, Соломон склонился над покойником и распахнул ворот гимнастёрки. Он всё-таки не сдержался, и его вырвало. Тошнило его долго: горькой желчью, какими-то кровяными сгустками, потом просто происходили позывы к рвоте вообще без всего.

Немудрено: грудь этого гадского Жозефа представляла собой одну большую открытую рану, в которой только червей, пожалуй не было, но и это вряд ли надолго.

Вот, значит, от чего он умер. Ранение в грудную полость, затем заражение, инфекция - и, как следствие этого, медленная и мучительная смерть.

Поделом!

Ночевать в одном доме с гниющим покойником - это была идея так себе. Соломон принялся быстро собираться. Вполне возможно, в другом конце этой деревни есть ещё какой-нибудь пустующий дом.

Уже на пороге, остановившись, чтобы бросить прощальный взгляд на негостеприимную хату, Файшер вдруг вспомнил странное ощущение, которое несколько последних минут не давало ему покоя. Когда он вытаскивал из кармана удостоверение, в кармане оставалось что-то ещё. Он точно помнил ощущение чего-то плотного, похожего на конверт, обёрнутого целлулоидной плёнкой.

Что там могло быть?

Время ли проявлять любопытство?

Файшер захлопнул дверь и заторопился прочь.

Не прошло и четверти часа, он мелкими семенящими шажками возвращался обратно, в душе проклиная себя за своё вечное еврейское любопытство.

В кармане эсесовца в самом деле оказался плотно набитый бумагами конверт.

Бумагами?

В самом деле, что там могло быть кроме бумаги?

Какие-нибудь штабные карты или донесения с полей боёв?

Соломон быстро терял интерес к конверту. В самом деле, с чего это он так разволновался?

Некоторое время он раздумывал, выкинуть ли конверт или всё-таки оставить его себе. Так и не придя ни к какому определённому выводу, он сунул конверт в запазуху и заторопился прочь. Сумерки уже сгустились настолько, что скоро, того и гляди, будет ничего не видно, а ему нужно успеть найти пристанище на эту ночь.

А конверт… - что “конверт”? Его можно будет выкинуть в любой момент, а то и просто разжечь им костерок. Пятьдесят грамм бумаги сильно карман не утянут, а пользу могут принести немалую.