Криос: Язык холода

Сознание Алексея Волкова возвращалось не из снов — оно собиралось из хаоса белых шумов. Не резко, а как медленное всплытие со дна ледяного океана. Первым вернулось обоняние: стерильный металлический запах криогенного геля сменился едкой химической гарью перегретой пластмассы. Потом слух: вместо мерного гудения систем жизнеобеспечения — прерывистый, хриплый всхлип его собственных лёгких и далёкий, но настойчивый вой сирены. Двухтональный, как в старых фильмах про ядерную тревогу.

Веки оказались свинцовыми. Он попытался их открыть и увидел только угольную темень. Паника, холодная и острая, кольнула под ребро. «Слепота? Последствие анабиоза?» Человек скомандовал пальцам пошевелиться. Отклик пришёл с задержкой в секунду — тупая, отдалённая боль, будто конечности были отрублены и прикручены на место. Язык прилип к нёбу, во рту — вкус меди и ржавчины.

С шипением и скрежетом, которого он никогда не слышал при штатной работе, крышка капсулы отъехала. Давление геля ослабло, и его тело, забывшее о гравитации за десятилетия пути, бесформенной массой рухнуло на перфорированный пол. Удар отозвался эхом во всём теле. Холод металла обжёг кожу сквозь тонкую ткань комбинезона.

«Анабиозная лихорадка. Дезориентация. Стандартно», — попытался он успокоить себя, но внутренний голос трезво парировал: «Вой сирены. И этот запах…». Он пополз, цепляясь онемевшими пальцами за выступы на стене, судорожно пытаясь собрать разрозненные клочки памяти в единое целое.

Вспомнил, что его зовут Алексей Волков, ему тридцать пять лет. Биологических, так как уже десять лет экипаж корабля находился в криосне. Именно он был командиром космического корабля, носящего имя первого космонавта — «Гагарин». Бывший пилот-испытатель, офицер Космических сил России. За три года до старта «Гагарина» Алексей Волков был старшим пилотом орбитального челнока «Орион-12», выполнявшего рутинные миссии по доставке грузов на окололунную станцию.

Это была обычная, почти скучная работа для пилота его уровня. Но во время очередной стыковки со станцией произошла катастрофа. Из-за фатального сбоя в программном обеспечении её двигатели ориентации дали несанкционированный импульс. «Орион-12» получил удар, его стыковочный узел был серьёзно повреждён, а сама станция начала неконтролируемое вращение. На борту челнока кроме Волкова и второго пилота находились три инженера. Система выдавала сигналы о критическом повреждении стыковочного кольца и риске разгерметизации. Протокол предписывал немедленно отстыковаться и отойти на безопасное расстояние, бросив станцию на произвол судьбы (на ней оставались пять человек). Волков тогда понял, что отход может окончательно разрушить и без того повреждённый узел станции. Вопреки прямым приказам с Земли и протестам второго пилота он вручную заблокировал механизм расстыковки и, используя двигатели челнока, стабилизировал связку «станция-челнок». Это дало экипажу станции время перейти в челнок через аварийный переход. На Земле действия Волкова вызвали тогда настоящую бурю. Его обвиняли в самоуправстве, в потере окололунной станции, риске потерять экипаж челнока, сам челнок и в неподчинении приказу. Но спасённые члены экипажа челнока, экипаж станции, эксперты и часть командования встали на его защиту. Решение было признано единственно верным по факту, но крайне опасным по методике.

Вывод комиссии в отношении тогда ещё капитана Волкова был однозначным: «Капитан Волков проявил выдающуюся хладнокровность, нестандартное мышление и готовность принять на себя ответственность за жизни других людей, выходящую за рамки стандартных протоколов. Его качества требуют применения в проектах, где гибкость ума ценнее слепого следования инструкциям».

А потом, когда страсти улеглись, ему позвонили. Приглашение пройти отбор в новый амбициозный проект было заманчивым. Отбор оказался жёстким. Сотни претендентов. Физические нагрузки первого этапа были запредельными. Впрочем, высокий, подтянутый и крепкий Алексей прошёл отбор в числе первых. Физическая подготовка у нынешнего майора в те времена была отменной. Однако следующий этап отбора стал для него сложнейшим испытанием. Под маской хладнокровного прагматика скрывался глубокий идеалист, почти романтик, и это мешало пройти задания, связанные с психоэмоциональным состоянием. Психологический портрет будущего командира корабля вырисовывался противоречивый. Он хотел верить в великие цели, быть частью чего-то важного, великого, но его профессия и опыт заставляли ожидать от Вселенной только подвохов. За годы службы он научился видеть людей и ситуации как ресурсы и переменные в уравнении выживания. Это не было бесчеловечностью, а скорее механизмом психологической защиты. Принятие решений, от которых зависят жизни, требовало определённого эмоционального отстранения. Он без колебания мог приказать закрыть аварийный отсек с раненым, если это спасло бы корабль. Но после жил бы с этим кошмаром всю жизнь, в молчании. Его самым большим страхом была не смерть, а принятие неверного решения. Ошибиться в расчётах, поддаться эмоциям и погубить вверенный ему экипаж — вот чего боялся безэмоциональный командир. Это делало его в глазах некоторых излишне осторожным и медлительным. Его глубокие переживания были вывернуты наизнанку во время отборочного испытания. Эти противоречия заметили. Для Алексея Волкова вся эта история могла на этом и закончиться. Но его заметил генеральный директор проекта, академик Марк Евгеньевич Орлов. Именно он настоял на допуске офицера Космических сил России к финальному собеседованию, которое проводил лично.

Академик смоделировал для Волкова абстрактную ситуацию: «Вы обнаружили форму жизни, не представляющую непосредственной угрозы, но контакт с которой может разрушить ваш корабль. Ваши действия?» Большинство кандидатов отвечали шаблонно: «Отойти на безопасное расстояние, наблюдать, докладывать на Землю». Волков, помолчав, задал встречный вопрос: «А что ценнее: целостность корабля или знание о том, что мы не одиноки во Вселенной?» Затем он добавил: «Мой ответ будет зависеть от сотни факторов, которые нельзя смоделировать в кабинете. Но если эта жизнь разумна… я попробую поговорить. Пусть даже ценой риска».

Именно этот ответ, демонстрирующий готовность к диалогу и принятию нестандартных решений, в конечном счёте и стал решающим. Для самого же Волкова попадание в проект было не наградой, а скорее искуплением. Несмотря на все почести, после инцидента с окололунной станцией его отстранили от полётов, завалили бумажной работой. Космос, его единственный настоящий дом, был для него закрыт. Проект «Гагарин» стал билетом назад, к звёздам, но уже на качественно новом уровне. Глубоко внутри он чувствовал, что человечество зашло в тупик в бесконечных земных конфликтах. Ему нужна была Большая Цель, которая оправдала бы все предыдущие жертвы и дала надежду на будущее. Покорение другой звёздной системы было именно такой целью. В голове Алексея не к месту всплыли слова Марка Орлова перед стартом: «Вы не самый удобный офицер, Волков. Вы — мыслитель. А в дальнем космосе нам нужны именно мыслители, потому что все инструкции, которые мы вам дали, устарели ещё вчера».

Однако именно инструкциями сейчас и руководствовался командир корабля «Гагарин». Он продолжал движение к ближайшей аварийной панели. Его движения были уродливыми, похожими на движения новорождённого телёнка. Нашёл шершавую поверхность аварийной панели, нащупал знакомую выпуклость кнопки и вдавил её.

Загорелись красные лампы, раз в три секунды озаряя длинный коридор капсульного отсека. В их кровавом свете замёрзшие капли конденсата на стенах блестели, как алмазные россыпи. Тени от капсул вытягивались и сжимались, танцуя на стенах зловещий танец. Воздух был холодным и густым. Корабль был в ужасном состоянии. Алексей Волков, майор, командир первого российского корабля дальнего космоса тяжёлого класса, чувствовал это каждой клеткой своего пробуждающегося тела.

Сознание командира цеплялось за реальность, как раненый зверь за кромку льда. Аварийные огни бросали на стены рубки багровые, пульсирующие тени, и с каждой вспышкой казалось, что он видит призраков. Но призраком здесь был он сам, затерянный в металлическом склепе, плывущем в абсолютной черноте.

Шаг. Его нога, одеревеневшая и непослушная от криосна, подкосилась. Он рухнул на колени, упёршись ладонями в ледяной пол. Боль, острая и ясная, пронзила суставы. «Хорошо. Боль — это жизнь. Это реальность». Он заставил себя подняться, опираясь на ближайшую криокапсулу. Сквозь покрытое инеем стекло на него смотрело лицо Анны Соколовой. Молодой девушки, по биологическому возрасту — двадцати восьми лет. Она была специалистом по экзобиологии и ксеноконтакту. Удивительно, что человечество до сих пор не встретило никакой разумной цивилизации на просторах космического пространства, но специалисты по данному направлению уже были. Худая, жилистая, с выразительными зелёными глазами, в которых всегда горел огонь неуёмного любопытства, девушка сейчас была не похожа на тот образ, который помнил Алексей. Он задавался вопросом: «Где та девушка с огненно-рыжими волосами, полная энергии, которая всегда тараторила без умолку и всячески раздражала своей эмоциональностью, активностью и подвижностью?»

Невероятно живое некогда лицо сейчас было не просто бледным. Оно было пустым. Кожа — фарфоровой маской, лишённой малейшего намёка на кровь. Ресницы покрыты микроскопическими кристалликами льда. Она не казалась спящей. Она выглядела как изваяние, как прекрасный труп, сохранённый в вечной мерзлоте. Сердце Волкова сжалось от щемящего ужаса, холоднее криогеля: «А если я ошибусь? Если это уже не сон, а смерть, и я лишь нарушу её покой?»

Его пальцы, непослушные и чужие, нашли на панели капсулы серию кнопок. Протокол пробуждения он знал наизусть, но сейчас каждая буква в инструкции, прокручивающаяся в голове, казалась иероглифом. Он повернул массивный красный рычаг аварийной разморозки на задней стенке криокапсулы. Послышался негромкий щелчок, а затем — долгий, шипящий вздох. Это стравливало давление. Из-под уплотнителей вырвалась струйка пара, которая тут же осела на металле инеем. Загорелся индикатор: «КАМЕРА ДЕПРЕССУРИЗИРОВАНА». Теперь между ним и Анной была не просто броня, а вакуум, который предстояло преодолеть.

Волков набрал код на клавиатуре. Внутри капсулы что-то щёлкнуло, и густой, обволакивающий гель, похожий на жидкий опал, начал медленно отступать. Он не стекал, а буквально отползал от тела, как живое существо, обнажая шею, грудь, тело. Кожа Анны там, где её касался гель, была покрыта тончайшей серебристой плёнкой. Когда гель отхлынул от её губ, из них вырвался маленький, застывший пузырёк воздуха — последний воздух, который она вдохнула полвека назад. Тело, лишённое поддержки, с тихим стуком осело на ложемент. Это был жуткий звук — звук предельной хрупкости.

Офицер активировал систему. Капсула стремительно заполнилась воздухом. Это было похоже на пытку, и он это знал. Сначала по контуру ложемента пробежала оранжевая полоса света. Тело Анны выгнулось в неестественной судороге. Рот открылся в беззвучном крике. Это был контролируемый ожог, шоковая терапия для замёрзшего метаболизма. Термический импульс пронизывал тело молодой девушки.

Следом на груди и запястьях сжались манжеты с глухим утробным звуком. «Шш-хмпф. Шш-хмпф». Грудная клетка дёргалась в такт этим искусственным ударам. Безжалостная кардиостимуляция делала своё дело. Волков видел, как на шее у Анны пульсирует яремная вена — первый признак того, что машина побеждает смерть.

В завершение этого процесса к электродам на висках подали разряд. Всё тело Анны затряслось в мелкой, унизительной дрожи. Её веки задёргались, как у спящего в агонии, которому снится самый страшный кошмар. И тут раздался звук. Не крик. Даже не стон. Это был хриплый, разорванный звук, когда лёгкие, забывшие, что такое воздух, с огромным трудом пропустили через себя первую порцию кислорода. Он был похож на скрип ржавой двери в склепе.

— Анна? — его собственный голос показался ему чужим. — Соколова? Дыши. Медленно. Дыши.

Её глаза открылись.

Но это были не глаза проснувшегося человека. Зрачки были огромными, чёрными, бездонными, в них не было ни мысли, ни узнавания. Она смотрела сквозь него, в какой-то свой внутренний ад, в воспоминание о собственном замораживании. По щеке из угла её глаза медленно поползла слеза. Она не плакала. Это тело плакало за неё, отдавая последнюю влагу, сохранённую криогелем.

Волков не стал ждать. Каждая секунда была на счету. Он перешёл к капсуле Игоря Петрова. Бортинженера, сорока двух лет, Алексей знал хорошо. Он уважал главного инженера корабля, специалиста по энергетическим установкам и системам жизнеобеспечения. Коренастый и сильный, с грубоватыми чертами лица, Игорь верил, что любую проблему можно решить с помощью гаечного ключа, смекалки и какой-то известной только ему «матери». Общался он всегда немногосложно, часто ворчал, но его ворчание было некой формой заботы о «своих» системах. Корабль для него был не машиной, а живым организмом, который он чувствовал и понимал на интуитивном уровне. Скептик, не доверяющий тому, что нельзя пощупать или измерить, Волков знал, что бортинженером двигала внутренняя потребность быть нужным, быть тем, кто вечно всё «чинит» и «спасает», несмотря на своё собственное ворчание.

Процедура повторилась. Но Петров проснулся иначе. Его тело также содрогнулось от импульсов, но когда его глаза открылись, в них не было ужаса. Был мгновенный, острый, как скальпель, взгляд. Он не смотрел по сторонам с паникой. Его взор сразу же устремился на потолок, отслеживая частоту мигания аварийных ламп, его слух ловил каждый звук: скрежет генератора, прерывистый гул вентиляции, завывание сирены. Главный инженер уже работал. Он пытался диагностировать корабль ещё до того, как его собственное тело начало слушаться. Для него космический корабль «Гагарин» являлся высшим творением человеческой мысли, вручённым в его заботливые руки. И сейчас лицо, покрытое сетью морщин у глаз от постоянного прищура, выражало крайнюю степень недовольства происходящим с его кораблём.

— Молчи, — бросил ему Волков, помогая выбраться. — Экономь кислород. Корабль… в аварии.

Петров лишь кивнул, коротко и чётко. Его пальцы схватились за поручень капсулы, и он попытался встать. Ноги его подкосились, но он не упал, а повис на руках, сжав зубы от боли в атрофированных мышцах. Упрямство. Чистое, необузданное упрямство.

В этом всём и был Игорь Петров. Простой трудяга с русского Урала. Он с детства пропадал на заводе, где работал его отец. Не по книгам, а на практике научился понимать язык металла, скрип шестерёнок и запах смазки. Университет он так и не окончил — ему было скучно от теории. Его карьера в космонавтике началась с должности техника на орбитальной станции, куда он попал по целевому набору от предприятия. Стал известен после случая, когда в условиях аварии и полного отказа компьютеров он вручную, с помощью аварийных инструментов и куска проволоки, сумел восстановить подачу кислорода в жилой модуль, пока экипаж был в панике. Его не наказали, но перевели в отряд инженеров на Лунную станцию, где он в очередной раз умудрился отличиться. Станция была стареющей, её системы постоянно выходили из строя, а Земля присылала всё меньше запчастей. Петров был там местным Кулибиным, который поддерживал жизнь в станции буквально на скотче и паяльнике. Долго так продолжаться не могло, и в один прекрасный день из-за скачка напряжения вышел из строя основной реактор, а резервный не запустился из-за фатальной ошибки в прошивке, которую пропустили при последнем обновлении. Станция осталась без энергии. Системы жизнеобеспечения перешли на 32-часовой запас батарей. Температура начала падать. Экипаж из двенадцати человек оказался в ледяной ловушке. Центр управления полётами с Земли разрабатывал планы экстренной эвакуации, но шансы были призрачными. Пока шли совещания, Петров, не дожидаясь команд, взял ответственность на себя. Он вручную, с фонариком проверил «мёртвый» реактор и обнаружил, что физически он цел. Проблема была в сгоревшем контроллере, который нельзя было заменить. Петров совершил, как тогда говорили, немыслимое. Главный инженер разобрал несколько неиспользуемых научных приборов, серверные стойки и, используя их компоненты, в обход всех протоколов и систем безопасности, собрал прямо на корпусе реактора примитивную схему управления. А через 28 часов непрерывной работы, когда батареи были уже на исходе, он вручную, с помощью самодельного пульта, подал напряжение. Реактор запустился. ЦУП только и услышал тогда с Лунной станции короткий доклад: «Работает, ядрёна вошь». Станция была спасена.

На Земле его поступок вызвал шок. С одной стороны — герой, спасший жизни. С другой — страшный сон любого инженера по безопасности: он в одиночку переписал архитектуру энергосистемы сверхсложного объекта, рискуя как минимум уничтожить станцию малейшей ошибкой.

Формально он получил строгий выговор за «самоуправство и грубейшее нарушение техники безопасности». Неформально его имя стало легендой в узких кругах. Тогда о нём и узнал Марк Евгеньевич Орлов. На одном из закрытых заседаний он выразился о Петрове следующим образом: «Этот человек не знает слова „невозможно“. Он знает слова „нестандартное решение“. На корабле дальнего космоса тяжёлого класса, который мы не сможем починить с Земли, нам нужен именно он. Пусть даже с выговором в личном деле. Хоть силком, но доставьте его сюда!»

Так, собственно, и произошло. Его отозвали с Лунной станции. Прямо в космическом порту его встретили люди в штатском и доставили в кабинет особого отдела. Без лишних слов перед ним положили папку с грифом «Совершенно секретно». В отличие от Алексея Волкова, с Петровым не проводили никаких отборочных испытаний и тем более психологических тестов. С ним говорили на языке фактов. Бортинженер как сейчас помнил те слова: «Игорь Сергеевич, „Гагарин“ — это не станция на Луне. Это замкнутый мир. Через несколько лет полёта мы уже не сможем вам помочь ничем. Любая поломка может стать фатальной. Мы изучили ваше дело. Вы единственный, кто способен не просто чинить, а перепроектировать системы на лету. Вы нам нужны». Петров не спросил тогда о славе или деньгах. Он спросил о другом: «А чертежи будут? Полные схемы? Доступ к ядру инженерного ИИ?»

На удивление, ответ был категоричным и ёмким: «Будет всё. Всё, что у нас есть. И ещё тонна того, что мы не успели или не смогли понять. Корабль построен на грани возможного российской, да и общемировой науки. Вы будете его личным доктором». Главному инженеру корабля «Гагарин» поставили лишь одно условие: полная секретность, никакой связи с Землёй на время подготовки к полёту. Единственное, что ему предложили, — это гарантии для его дочери. Её обучение, полное финансовое обеспечение, безопасность. Это было больной темой, но в особом отделе знали во все времена, на какие мозоли давить. Дочь-подросток, которую главный инженер воспитывал один после смерти жены, была его единственной радостью и разочарованием. Их отношения были сложными. Он, человек дела, не понимал её увлечения искусством и философией. Да и сложно было воспитывать подростка с Луны или в периоды коротких отпусков на Земле. Для Петрова, который чувствовал себя виноватым перед дочерью за своё вечное отсутствие, это стало решающим аргументом. Это был его шанс обеспечить её будущее, совершив то, что он умеет лучше всего.

Когда ему вручили жетон главного инженера проекта «Гагарин», он не улыбался. Он тяжело вздохнул и спросил: «Когда можно будет начать осмотр магистральных контуров?» Для него это была не церемония, а первый рабочий день.

Вот и сейчас, отходя от криосна, он приступал к работе. Самостоятельно выбрался из капсулы и, бормоча, побрёл шатающейся походкой к инженерным блокам управления: «Хм… Выведен из строя… Частичный отказ контура жизнеобеспечения… главного… или вторичного? Надо проверить… да, да…»

Командир корабля проводил его взглядом, словно хотел убедиться, что разуму главного инженера ничто не угрожает, но решил, что на это нет времени, и отправился к следующей криокапсуле. Здесь лежал последний член экипажа — Егор Лебедев. Второй пилот, специалист по навигации и связи, тридцати лет. Подтянутый, аккуратный, с внимательным, немного тревожным лицом. Это было заметно даже сейчас, когда лицо было погружено в глубокий криосон.

Лебедев не был знаменитым пилотом-испытателем, как Волков, или гением-самоучкой, как Петров. Он был ведущим инструктором на ультрасовременном симуляторе полётов. Его задача была не летать, а моделировать самые немыслимые сценарии катастроф и учить других пилотов из них выходить. Именно там он разработал свою «Теорию тотального сценария». Пока другие инструкторы гоняли пилотов на скорость и точность, Лебедев заставлял их проходить полёты в условиях, когда отказывало большинство систем, навигационные карты намеренно искажались, а компьютер выдавал заведомо ложные данные.

Его коллеги считали это избыточным педантизмом. «Космос не настолько жесток», — говорили они. Егор молчал. Он помнил историю своей семьи. Вырос Лебедев в семье, где оба деда и отец были военными лётчиками. С детства слышал рассказы о подвигах, но также и о трагедиях. Его отец, герой войны, был человеком железной воли и безумной отваги. Но он погиб не в бою, а во время рутинного тренировочного полёта из-за стечения маловероятных обстоятельств и мелкой неисправности, которую проигнорировал. Жестокость Вселенной заключалась в одной-единственной непредусмотренной мелочи. Эта смерть стала ключевым событием для юного Егора. Он сделал парадоксальный вывод, что его отец погиб не вопреки, а из-за своей храбрости, из-за готовности идти на риск. С тех пор Егор решил, что его щитом будет не отвага, а предусмотрительность. Он пошёл в космонавты, чтобы превзойти отца, но сделать это своим путём, не покоряя вершины риска, а исключая их. Исключая саму возможность риска.

Когда проект «Гагарин» вышел на финальную стадию, потребовалось выбрать второго пилота-штурмана. Кандидаты были самые «звёздные»: асы дальних рейсов, пилоты-первопроходцы. Каждого из них ждало решающее испытание — три часа на самом совершенном симуляторе под наблюдением комиссии во главе с Марком Орловым. Сценарий был сложным, но стандартным. Все кандидаты успешно с ним справлялись. Орлов оставался недоволен. Он ругался: «Они хорошие пилоты, но они летают по учебнику. В дальнем космосе учебников не будет». Тогда кто-то из помощников в шутку предложил: «А давайте запустим для них сценарий Лебедева? Тот, что он называет „Адская карусель“».

И Лебедеву, как старшему инструктору, поручили провести этот «экзамен». Он загрузил свой авторский сценарий. В течение следующих шести часов он «убил» на симуляторе пятерых лучших пилотов страны. Они теряли ориентацию, сталкивались с несуществующими астероидами, перегружали двигатели, пытаясь действовать по стандартным схемам. Они пытались быть героями и проигрывали. Марк Евгеньевич, наблюдая за этим, хмурился всё мрачнее. Наконец, когда оказалось, что никто из кандидатов не может пройти симулятор, он обернулся к самому Лебедеву: «А вы сами-то прошли бы свой сценарий?»

Егор, не говоря ни слова, сел в кресло пилота. То, что произошло дальше, было не полётом, а квинтэссенцией его философии. В итоге решение комиссии было единогласным. Лебедев был включён в команду космического корабля «Гагарин». И уже в команде, когда познакомился с Алексеем Волковым, он нашёл себе второго отца.

Командир корабля это чувствовал: второй пилот бессознательно ищет у Волкова одобрения и чётких приказов, как когда-то искал у родного отца. Волков, в свою очередь, видел в нём не труса, а незащищённого профессионала, которого нужно жёстко направлять.

Волков ещё раз повторил процедуру разморозки. Когда гель отступил и тело Егора упало на ложемент, Волков понял, что здесь будет хуже всего. Лицо Лебедева исказила гримаса чистого, животного страха ещё до того, как он пришёл в сознание. Его тело выгибалось не в судорогах, а в паническом спазме. Нейроимпульс вызвал не пробуждение, а агонию. Он забился, его конечности беспорядочно задёргались, ударяясь о стенки капсулы. Из его горла вырывались не хрипы, а сдавленные, детские всхлипы, стоны.

— Лебедев! — резко крикнул Волков, хватая его за плечи, пытаясь удержать. — Егор! Это я, Волков! Ты на «Гагарине»! Дыши! Слышишь меня? Дыши!

Но Лебедев не слышал. Его сознание, запертое в темноте, билось о стенки черепа. Волкову пришлось почти силой ввести ему трикофазин — лёгкий седативный препарат из аварийного набора капсулы. Только после этого судороги стали слабеть, сменившись мелкой, беспомощной дрожью. Лебедев обмяк, и по его лицу потекли слёзы — тихие, бесконечные, от бессилия и ужаса. Волков оставил его, давая препарату подействовать. Командир вернулся к Анне. Она сидела на краю своей капсулы, обхватив себя за плечи, вся дрожа. Но в её глазах уже появилась осознанность. Она смотрела на него, и в её взгляде был не просто вопрос. Был вызов.

— Что… — её голос был шёпотом, царапающим горло. — Что произошло, Алексей? Мы на месте?

Офицер Космических сил помог ей подняться. Её тело было холодным и влажным, как у только что вынутого из воды утопленника. Он обвёл взглядом свою команду: Анна, почти стоящая на ногах; Петров, уже доползающий до ближайшего интерфейса; Лебедев, съёжившийся в комок в своей капсуле.

Они были живы. Они дышали. Но в этом холодном, алом, мигающем аду, под аккомпанемент сирены и предсмертных скрипов корабля, это воскрешение было похоже не на чудо. Оно было похоже на кощунство. Они были словно ожившими мертвецами, которых вытащили обратно в ад, чтобы они успели умереть ещё раз. И взгляд Анны спрашивал его об одном: зачем? Команда нуждалась в командире, а командир боялся ошибиться. Впрочем, никто из экипажа, кроме него самого, об этом не догадывался. Он встал ровнее и с уверенностью произнёс.

— Нет. С кораблём произошла нештатная ситуация. Возможно, авария. Приводите себя в порядок. Лебедев, на мостик. Немедленно! Остальным тоже подняться на мостик — нужно провести диагностику корабля.