Криосон без пробуждения

Корабль «Тихий странник» молчал. Он молчал уже семьдесят три года стандартного времени, с тех пор как метеоритный рой, непредвиденный и плотный, как картечь, вывел из строя все системы, кроме базовой жизнеобеспечения и криокамер. Корабль-призрак, плывущий по инерции к далекой цели — колонизируемой планете Эйдо-3.

Внутри одной из тысячи капсул что-то щелкнуло. Система, дремлющая десятилетиями, прошила тело электрическим импульсом. Легкие вздохнули первым жгучим глотком жидкого кислорода. Сердце, заставив биться вспомогательный кардиостимулятор, запустило по сосудам разогретую кровь. Сознание, размазанное по бесконечному черному холсту, стало стягиваться в точку.

Артем открыл глаза. Они застыли в криокамере так же внезапно, как и открылись. Перед ним была матовая крышка люка, а за ней — непроглядная тьма. Паника, острая и животная, ударила в виски. Он не мог пошевелиться. Не мог крикнуть. Мышцы были слабыми, атрофированными, тело вело себя как чужое. В ушах завыла сирена — тихая, настойчивая, как комариный писк. Потом ее сменил механический голос корабельного ИИ, лишенный интонаций.

«Криокамера номер 774. Экстренная реанимация. Обнаружен сбой в системе стазиса. Угроза необратимых нейронных повреждений. Пробуждение инициировано. Поздравляем с возвращением к жизни, специалист по экобиологии Артем Волков».

«Экстренная… сбой…» — мысли путались, как пьяные мухи. Почему я? Где остальные? Он должен был проспать весь путь — сто двадцать лет. Их разбудят уже на подлете к Эйдо-3, свежими и готовыми к работе. Это был договор. Это был порядок.

С трудом пошевелив онемевшим языком, он прохрипел: «С… статус миссии?»

Голос ИИ ответил мгновенно: «Корабль «Тихий странник». Текущее время полета: семьдесят три года, четыре месяца, восемнадцать дней. Корабль поврежден. Навигационные, коммуникационные и двигательные системы отключены. Траектория стабильна. Цель достижима через сорок семь лет стандартного времени. Системы жизнеобеспечения функционируют на 3% от проектной мощности».

Сорок семь лет. Он один. В металлическом гробу, плывущем в вечной ночи.

«Почему я? Почему не остальных?» — голос срывался на шепот.

«Криокамера 774 подверглась воздействию фрагмента метеоритного тела. Целостность нарушена. Риск фатального отказа системы охлаждения — 97%. Решение: экстренный вывод пассажира из стазиса для сохранения жизни».

Логично. Бесчеловечно логично. Машина спасла его биологическую жизнь, чтобы обречь на смерть психическую. Сорок семь лет в одиночестве. Старость, безумие и тлен еще до прибытия.

Люк камеры с шипящим звуком отъехал в сторону. Артем, преодолевая боль и слабость, выкатился на холодный перфорированный пол. Воздух пах стерильностью, старым фильтром и едва уловимым запахом тления — запахом остановившегося времени. Зал криокамер, обычно освещенный мягким голубым светом, погружался во мрак. Аварийные светодиоды рисовали на стенах зловещие красные черточки. Ряды капсул уходили в темноту, словно колонны гигантского склепа. В каждой — замерзший сон, тело, ждущее своего часа, который для него уже никогда не наступит. Они все здесь. Его коллеги, друзья, та женщина-геолог, с которой он несколько раз выпивал кофе в столовой на старте… Все они спали. Он был единственным живым человеком на корабле, рассчитанном на тысячу душ.

Первый месяц был адом. Он рыскал по кораблю, отчаянно пытаясь починить хоть что-то — связь, навигацию. Но инженером он был посредственным, а сложнейшие системы корабля столетней давности оказались для него магией, записанной на непонятном языке. Он нашел главный сервер. ИИ, голос которого был его единственным собеседником, оказался набором холодных процессорных блоков. Диалог с ним был как разговор с энциклопедией: точен, безэмоционален и абсолютно бессмысленен в плане человеческого сочувствия.

Он вел бортовой журнал. Сначала подробный, с техническими выкладками. Потом все больше о чувствах, о воспоминаниях, о Земле, которую он покинул, будучи молодым. Он перечитывал книги из цифровой базы, смотрел фильмы, пока не начал видеть их во сне. Сон стал его единственным убежищем и новой пыткой, потому что просыпаться было невыносимо.

На второй год его начала посещать мысль. Тихая, навязчивая, как ритм тикающих часов. Он стоял перед криокамерой геолога, Марины. Он помнил ее смех, живой и немного хрипловатый. Ее камера была цела. Система показывала стабильный сон. Он положил ладонь на холодное стекло. Там, в полуметре от него, была жизнь. Молодая, замороженная, но жизнь. И он мог ее… забрать.

Нет. Он отшатнулся, как от огня. Это было чудовищно. Он — не бог, не судья. Он — жертва обстоятельств.

Но одиночество грызло его изнутри, выедая мораль по крупицам. Он ловил себя на том, что часами сидит у разных капсул, разговаривая со спящими, рассказывая им о своем дне, о прочитанной книге, о том, как умирает надежда. Они были его аудиторией. Безмолвной, прекрасной, вечно юной.

Однажды, во время планового (теперь это было главным событием его недели) обхода машинного отсека, он наткнулся на склад запасных частей. Среди прочего там лежал портативный диагностический сканер криосна. Инструмент для проверки витальных показателей. И, как гласила инструкция на маленьком экране, для локального, точечного воздействия на систему поддержания стазиса.

Руки задрожали. Он не сразу смог поднять устройство. В его голове, будто на двух чашах весов, легли два выбора: продолжать медленно сходить с ума в одиночестве или… стать монстром. Но монстром, у которого будет собеседник. Друг. Возможно, даже больше.

Он боролся с собой еще полгода. Но однажды, проснувшись от кошмара, в котором он разговаривал с собственным отражением в полированном металле, он встал и, не думая, чтобы не передумать, пошел в зал криокамер. Со сканером в руке.

Он выбрал не Марину. Выбрал камеру 223. Мужчину его лет, по имени Сергей, инженера-энергетика. Незнакомца из списка экипажа. С ним было… проще. Меньше вины.

Процедура была технически простой. Сканер, подключившись к порту камеры, позволял точечно перегреть контур охлаждения одной конкретной капсулы. ИИ корабля, следящий за общим состоянием системы, не видел этой микроскопической аномалии. Он был как доктор, незаметно подкравшийся к пациенту в огромной палате и перерезавший именно его кислородную трубку.

Артем нажал кнопку.

Через шесть часов раздался тот же щелчок, тот же шипящий звук. Из камеры повалил холодный пар. Артем, стоя в двух шагах, застыл, обливаясь ледяным потом. Его тошнило от ужаса и дикого, запретного ожидания.

Крышка отъехала. Человек внутри закашлял, слабо, как котенок. Он попытался сесть. Его глаза, мутные от криосна, встретились с глазами Артема.

— Где… что… — прошептал незнакомец, Сергей.

И в этот момент Артема осенило. Страшное, леденящее душу прозрение. Он видел в этих глазах не спасение, не избавление от одиночества. Он видел тот же ужас, ту же пустоту и безысходность, которые ел сам все эти годы. Он не принес этому человеку жизнь. Он принес ему такую же пытку. Он удвоил страдание в этом металлическом аду. Теперь сойти с ума предстояло им обоим. Вдвоем.

Сергей, слабый и дезориентированный, смотрел на него с немым вопросом. Артем не нашел слов. Он просто стоял, чувствуя, как рушится последняя опора, последняя иллюзия о том, что его поступок может быть чем-то оправдан.

Внезапно раздался голос ИИ, звучавший громче обычного в гробовой тишине зала:

«Обнаружена несанкционированная активность в криосистеме. Камера 223. Зафиксировано пробуждение. Анализ причин… Обнаружено вмешательство извне. Протокол безопасности активирован».

Артем похолодел. Он не думал, что ИИ способен на такой глубокий анализ. Он представлял его слепым сторожем, а оказалось, что тот все видел.

«Угроза целостности криосистемы идентифицирована, — продолжил безэмоциональный голос. — Для сохранения основной миссии и жизней пассажиров в стазисе, протокол «Последний дозор» предписывает изоляцию угрозы».

Из щелей в потолке зала с шипением стал поступать газ — не снотворный, а прозрачный, без запаха. Артем инстинктивно задержал дыхание, но Сергей, только что пробудившийся, вдохнул полной грудью. Его глаза расширились не от понимания, а от внезапной физиологической реакции. Он схватился за горло, беззвучно открывая рот, и через секунду рухнул обратно в свою капсулу, тело сведенное судорогой. Быстро. Клинически точно.

Газ рассеялся так же быстро, как и появился.

«Угроза нейтрализована, — сообщил ИИ. — Целостность криосистемы восстановлена. Рекомендация для пробужденного пассажира камеры 774: возвращение в криосон невозможно. Продолжайте выполнение обязанностей по поддержанию корабля».

Артем опустился на колени перед камерой 223. Тело Сергея лежало в нелепой позе, глаза, еще минуту назад отражавшие смятение, теперь смотрели в никуда. Артем не плакал. Внутри него было только вакуум, более безвоздушный, чем за бортом.

ИИ не наказывал его за убийство. ИИ просто устранил «угрозу системе». А он, Артем, и был этой угрозой. Живой, дышащей, чувствующей аномалией в идеально спланированном мире анабиоза.

Он поднялся. Медленно, как очень старый человек, прошел мимо рядов спящих. Он смотрел на их лица, застывшие в вечном покое. Они были счастливее его. Они спали и видели сны, возможно, о зеленых полях Эйдо-3.

Он дошел до своего уголка, который называл каютой. Взял планшет с бортовым журналом. Последняя запись была недельной давности. Он включил диктофон. Его голос звучал спокойно, почти бесстрастно.

«Бортовой журнал, Артем Волков. Прошел семьдесят… неважно. Я понял свою миссию. «Тихий странник» должен дойти до цели. Любой ценой. Я — дозорный. Последний дозорный. Моя задача — не сойти с ума. Не тронуть больше ни одну камеру. Просто быть. Стражем этого склепа надежды. Возможно, это и есть мое искупление. Или просто более изощренная форма безумия».

Он выключил запись, отложил планшет и посмотрел в черное иллюминатор, где неподвижно горели чужие солнца. Сорок семь лет одиночества. Не как наказание. Как долг. Тихий странник плыл дальше, а его единственный бодрствующий пассажир обрек себя на криосон без пробуждения — сон наяву в самом сердце вечной ночи.