Кристаллизация

Поезд мерно покачивался, словно убаюкивая пассажиров, а за окном, подчиняясь неумолимому ритму, проплывали бескрайние золотые поля, сменяемые изредка темно-зелеными островками лесов. Солнечный свет, играя в стекле, отбрасывал на стены купе прыгающие зайчики. Воздух был густым и насыщенным — пахло свежей краской, сладкой пылью от старых книг, лежащих на столике, и едва уловимым ароматом яблок из распакованного кем-то рюкзака.

Рома, совсем не похожий на человека, которого можно убаюкать, уже полчаса как впился лицом в холодное стекло, словно пытался пропечатать на нем свои восторженные мысли. Внезапно он оторвался от созерцания мелькающего пейзажа и повернулся к своему спутнику. Его глаза, обычно такие насмешливые, сейчас горели искренним, почти детским восторгом.

—Слышишь, Антон? — прошептал он, но в шепоте этом слышалось напряжение сорвавшегося с цепи барабанной дроби. — Это же он. Самый что ни на есть настоящий звук свободы. Никаких родительских нотаций, своя, пусть и общажная, хата… Полный, понимаешь ли, карт-бланш на всю оставшуюся жизнь!

Антон, уткнувшийся в книгу, даже не пошевелился. Текст о теоремах был сухим и строгим, и эта строгость ему нравилась, она была отражением его собственного внутреннего состояния. Он мысленно уже составлял расписание на семестр, подсчитывал баллы и строил планы. Он приехал сюда не для праздного времяпрепровождения, а для того, чтобы заложить прочный фундамент под свое будущее, кирпичик за кирпичиком.

—Карт-бланш, — его голос прозвучал ровно, без единой эмоциональной ноты, — на сессию, бессонные ночи перед экзаменами и вечные дедлайны. Мы сюда учиться приехали, Рома. Строить карьеру.

— Да брось ты! — Рома махнул рукой, словно отмахиваясь от надоедливой мухи и от скучных мыслей друга одновременно. — Учиться, гулять, влюбляться — все сразу, понимаешь? Говорят, в нашем универе просто аншлаг от красоток. Особенно одна, с арт-фака… Рыжая, говорят, просто бестия, с характером.

Антон на секунду оторвался от мелкого шрифта. Слово «бестия» прозвучало для него как вызов, как странный, незнакомый код, который его мозг отказался обрабатывать. Оно вызвало смутный, почти мистический образ — клубящегося пламени, неподконтрольного и опасного. Он тут же поймал себя на этой ненаучной, иррациональной мысли и с легким усилием воли, словно возвращая на место выпавший кирпичик, вернулся к чтению.

— Ладно, мечтать, как известно, не вредно, — выдохнул Рома, и его взгляд упал на нетронутую коробку с пиццей, которую Антон держал в руках, абсолютно забыв о ней. — Ты хоть доешь свой строительный материал? Подкрепись для будущих свершений.

— Не хочу. Не лезет.

— Что ж, не пропадать же добру, — с легкостью профессионального спасателя еды Рома извлек коробку из недвижимых пальцев друга. — Значит, определяю свою миссию на ближайшие годы. Я, как добрый ангел-искуситель, обязан расколотить твою гранитную скорлупу, товарищ интроверт. Вытащить тебя в мир живых людей.

Уголок губ Антона дрогнул, вычертив на его лице подобие улыбки, настолько мимолетное, что можно было бы принять его за игру света.

—Ну что ж, — сказал он почти беззвучно. — Пожелаю тебе удачи в этой титанической борьбе с ветряными мельницами.