Кристальная гора

Дождь барабанит по стеклянной стенке лифта, сквозь которую

открывается панорама города. Мои старые часы с циферблатом

показывают 3:56. С первым движением дверей в пространство

врывается музыка. Невозможно сказать, откуда исходит звук —

ритм просто заполняет пространство, словно второй воздух. Туфли

стучат по кафелю, когда из поворота возникает девушка. На ней

белоснежное старомодное платье в горошек, а миловидное лицо

обрамляют тёмные волосы стрижкой под каре. С добрейшей на вид

улыбкой она протягивает мне руку.

— Мой господин...

Мой господин? Что это значит?

Когда мои пальцы дотягиваются до неё, голограмма с

синтезированным вздохом исчезает. Пугающая реалистичность

образа ввела меня в ступор на несколько секунд. Казалось, музыка

в этот момент усилилась в несколько раз.

Давит на перепонки. Будто каждый герц, как маленький паразит,

грызёт мозг.

Оцепенение отпустило. Я прохожу по широкому коридору и захожу

за поворот, где меня встречает дверь. От её металлической

поверхности руку обдаёт холодом.

Помещение встретило меня настоящим адом для эпилептика.

Это место не для расслабления после тяжёлого рабочего дня —

искусственный свет настолько сильный, что слезятся глаза, а

музыка... словно попал на сталелитейный завод, и качаешь

головой в такт работы станков.

В остальном клуб ничем не выделяется — та же барная стойка, те

же столы и стулья. Вот только светомузыка рисует на них

причудливые узоры, часть из которых ближе к зрительным

галлюцинациям, нежели к умелой работе светорежиссёра.

Я пробираюсь через толпу, сажусь за стойку и подзываю бармена.

Ко мне подлетает тип и... молча смотрит на меня. Сверлит взглядом.

В его глазах словно отражается весь видимый спектр света. Сначала

они прыгают по моему лицу, а затем осматривают руки и торс. Я

смотрю на него в ответ и прошу налить мне водки.

Но ничего.

Я не слышу свой собственный голос. Музыка поглощает остальные

звуки так, что голосовые связки становятся просто бесполезными.

При виде моего замешательства на лице бармена растягивается

улыбка, полная удовольствия. Его рука залезает под стойку, откуда

он вытягивает моток кабеля.

Решение залезть в самое логово в поисках ублюдка не было

одобрено начальством, так что страховать меня никто не

будет. Плевать, даже если придётся расследовать с

нейровирусом в башке — риски уже приняты.

Немного помедлив, я беру провод, вытягиваю пальцами веко и тем

самым открываю «ЗНИ». В нижней части глазного яблока

выпрыгивает пластиковый разъём. Я направляю туда кабель и с

нажимом вставляю его. Левый глаз на время слепнет, когда поток

данных наряду с мурашками вливается по телу сверху вниз. Как

только загрузка завершается, я отключаю провод. Зрение

возвращается.

— Ну как? — раздаётся в моём сознании голос бармена. За ним

врываются и десятки других голосов.

Все они сливаются в практически неразличимую общую массу.

Крики, смех, обсуждение новой закусочной в нескольких кварталах

отсюда, три женских голоса хором поют какой-то хит-однодневку.

Мозг кипит, когда мои слова, громче грома, резонируют в

пространстве моего черепа:

— Что происходит?

Голоса вмиг исчезли.

Словно бы я потревожил амбар с овцами — десятки пар глаз в

молчаливом вопросе таращились на меня. Тишина продолжалась

всего несколько секунд, но ощущалась вечно гнетущей.

В конце концов обсуждение моды начала XX века снова становится

интереснее моего присутствия, и мозг заполняет белый шум

диалогов.

— Кажется, незнакомцев здесь не особо любят, — говорю я,

стараясь привыкнуть к шуму в голове.

— Не совсем, — на лице бармена снова возникает улыбка, а каждое

слово он смакует с наслаждением. — Просто обычно сюда приходят

за услугами особого характера и заранее знают, что их ждёт. — С

этими словами он поворачивается к стойке со спиртным и ловким

движением наливает мне рюмку водки.

Разве я говорил ему о водке?

— Добро пожаловать в «Кристальную гору». Ритуал будет в пять. У

тебя ещё есть время освоиться.

Освоиться.

Я хватаю рюмку, залпом вливаю в себя водку и решаю пройтись. От

недавнего подключения и голосов голова идёт кругом, а ноги

подкашиваются. Сам того не осознавая, я выхожу на крытый балкон,

где по потолку выстукивают ритм дождевые капли. Музыка и голоса

здесь ощущаются словно в тумане — отдалённо и менее

раздражающе. Будто выйдя за дверь, я снял наушники,

поставленные на полную громкость.

— Если бы не та война, мы бы не находились в этом прекрасном

здании, разве не так? — доносится со стороны компании, стоящей

поодаль. Никто из них не обращает на меня внимания, кроме

девушки, которая тут же повернулась в мою сторону. Волосы,

собранные в длинный хвост, ровные брови, лёгкая подводка на

глазах и... полное отсутствие нижней части лица. На месте губ,

подбородка и челюсти зияет дыра, заполненная блестящим

чёрным имплантом, утыканным проводами. Ещё больше в ступор

вводит украшенная стикером с изображением зайчика трубка,

вставленная в её шею. Она подносит к ней сигарету и с характерным

звуком затягивается напрямую через трахею.

— Здравствуйте. Как приятно увидеть новые лица в нашей обители,

— она делает театральный поклон, когда замечает моё

недоумение. — Говоря о лицах: вас, видимо, испугала моя

особенность?

— Скорее удивила. К чему такая вычурность?

Кажется, её задело моё недопонимание. Её глаза загорелись. Она

казалась ребёнком, готовящимся рассказывать о своей любимой

игрушке.

— Понимаете, в какой-то момент я осознала, что мой рот слишком

бесполезен. Какой смысл мне напрягать голосовые связки, если я

могу говорить с вами напрямую через мозг, как сейчас?

Ненормальная. А голос — словно станции метро объявляет —

неестественно ровный и чистый.

— Вы, наверное, считаете меня безумной, но послушайте.

Механизм искусственной эволюции был уже запущен в двадцать

шестом году, а рот — первое препятствие человека в полной

капитуляции сознания.

— Как вы можете говорить о тех событиях как об эволюции? Полное

уничтожение экосферы планеты, по-вашему, эволюция?

— Скорее не уничтожение, а акселерация процесса. Арктика бы и

так растопилась. Человечество лишь подстегнуло планету на это. И

разве это не прекрасно? Не прекрасно ли то, что мы и есть творцы

своей судьбы?

Пол-штаба погибло на спасательной операции, а она несёт эту

чушь. Спокойно, Грей, ты здесь не ради конфликтов с

имплицидистами.

Промолчав в ответ, я ухожу в дальнюю часть балкона и закуриваю

сигарету. Компашка продолжает обсуждать то меня (игнорируя то,

что я их слышу), то Ледяную войну. Мелькает и имя той девушки —

Люси. Однако о Голографисте ни слова.

Изначально клуб хотели брать облавой — нужная информация

была нарыта, подготовка велась полным ходом. Но одна бумажка

— и дело сошло на нет. Забыли в долгий ящик. А я не забыл.

Как только сигарета окончательно истлела, я возвратился обратно в

клуб.

Контраст внезапной плотности пространства от музыки и света

мгновенно ударил по нейронам, однако не с той же силой, как в

первый раз.

И к такому человек способен привыкнуть.

Я проверяю часы — ещё пятнадцать минут до ритуала, чем бы он ни

являлся. «ЗНИ» помогает в точности воспроизвести в памяти

портрет Голографиста. Искусанные губы, мешки под глазами и

гнездо волос на голове. По нему видно, что он редко выходит из

дома, питается чем попало и мало спит. Однако, для того кто знает,

сколько девушек погубил ублюдок, его взгляд приобретает иной,

более пугающий подтекст.

Он ведёт с жертвами долгие переписки, выпрашивает даже

самые мелкие подробности об их жизни и только потом

решается на встречи, где всё и вытворяет.

Я продвигаюсь ближе к основной толпе клуба, пестрящей своими

вычурными попытками выделиться, однако его лица нигде не

видно.

Неужели он получает особое наслаждение от того, что узнаёт

жертву как личность?

К пяти часам большая часть людей начинает собираться в центре

клуба. Шум голосов становится всё гуще и плотнее. Стена звука

близка к шуму водопада, где невозможно узнать плеск отдельной

капли.

В дверях возникает несколько людей — все они в очках-визорах. С

профессиональной точностью (и усталостью) они расставляют

оборудование. Я отхожу в сторону, наблюдая за тем, как

устанавливаются свет и микрофоны. Помещение клуба начинает

походить на место съёмок ток- шоу.

Толпа расходится по углам, и на импровизированную сцену

выходит высокого роста Ведущий. Половина его тела закрыта белой

рясой, украшенной узорами. Из неё высовывается бледная рука, и

он показывает знак, при котором весь свет концентрируется на его

силуэте. Едва попав на руку, лучи света будто проходят её насквозь.

Течение крови в сосудах, сокращения мышц, тонкая сетка нервов —

всё это движется и, словно бы, живёт под невидимым слоем кожи.

Музыка затихает. Остаётся лишь низкий, дроновый бас, слышимый

не ушами, а телом, вибрирующим от него.

— Я по-настоящему счастлив приветствовать вас здесь! — его голос

медленный, с хрипотой, по ощущениям исходит со стороны

каждого участника — даже с моей.

— Перед тем как приступить к главному событию этого вечера,

позвольте перечислить и поблагодарить наших спонсоров, без

которых это событие было бы невозможно.

В поле зрения с чудовищной скоростью начинают мелькать пёстрые

лозунги и марки миллионов компаний. Словно пытаясь

перекричать друг друга, их кислотные цвета въедаются в сетчатку

глаза. Ведущий же на манер скороговорки перечисляет имена

спонсоров так, что невозможно извлечь оттуда вразумительную

информацию. Словесный поток превращается в плотную стену

звука. Кажется, барабанные перепонки вот-вот лопнут, и боль от

напряжения вытечет из ушей вместе с кровью. Наконец

когнитивное насилие над мозгом прекращается.

В центр выводят мужчину. На нём халат, украшенный наподобие

рясы ведущего. Он молча садится на вынесенный подиум,

утыканный датчиками и проводами. На его лице нет особых эмоций

— кажется, он сконцентрирован на чём-то внутреннем.

Ведущий достаёт из-под рясы причудливое устройство, которое

насаживает на руку. Серебристый металл обрамляет её до локтя,

когда из неё поочерёдно выходят пять технических инструментов.

Шум толпы снова врывается в сознание, а мозг гудит. Попытаться

расчленить какую-либо информацию из этого бульона невозможно.

Мужчину подключают к платформе, датчики на которой загораются

красным.

Его лицо морщится, корёжится, а мимика дрожит, словно он

переживает весь спектр возможных чувств.

Ведущий переключает рубильник.

— МЕНЯ ЗДЕСЬ НЕ-Е-Е-ЕТ! — Неистовый, полусинтетический крик

врывается в моё сознание, за которым начинается полная

какофония. Остальные участники начинают рвать на себе волосы и

кататься по полу, пытаясь унять или, наоборот, перевозбудить свои

истерические эмоции.

Постороннее вмешательство. Что это за чувство? Словно мне

раскрыли черепную коробку и залезли внутрь...

Я падаю на колени, когда инструменты ведущего начинают

действовать. Бритая голова мужчины на наших глазах начинает

имплантироваться жутким шлемом, провода которого, как змеи,

обвивают его и с силой стягивают.

Он смотрит на меня. Мы смотрим на нас. Его глаза... мои глаза...

Наши глаза.

Обморочное состояние приходит, когда мы вместе разглядываем

тарелочку с аппетитным мисо- супом.

— Вкуснятина. — говорим мы.

— Ага. — отвечаем мы.