Критика VIXI

Вантуз пах старой, прелой резиной и оставлял послевкусие безнадежности на корне языка. Рутра методично пробивал заплесневелым краем инструмента промозглые дырки в полу, которые местные по привычке называли забавным словом «латрина». Каждый удар отзывался эхом в пустоте под ногами. Фасад Министерства Контроля Над Реальностью Сознания (МКНРС) возвышался над ним, как гигантский стеклянный домик, собранный из осколков грязной пивной бутылки. На табло ядовитым светом пульсировали слоновьи цифры: 2025.

— Черт тебя подери, Рупор, где тебя носит?! — доносился голос начальника отдела, сухой и ломкий, как старый пергамент.

— Я здесь, — глухо отозвался Рутра, вытирая руки о подол форменного плаща, впитавшего в себя сырость веков. — Реальность на окраинах сегодня особенно жидкая, господин де Вуд. Течет сквозь пальцы...

— Мать твою, Рутрань! Я тебя куда послал, сукин ты сын? Чтобы ты вантузом латринные нежности вылизывал? Ты что, гурман девиаций? Скажи мне, Групер... — Арнольд де Вуд выплыл из тени, его слюнотворные брыли подергивались в такт гневу.

— Там была утечка подлинности, — сказал Рутра, стараясь смотреть не в глаза, а в пористую, похожую на пемзу переносицу де Вуда. — Люди начали чувствовать запах непотребства. Пришлось... уплотнять субстанцию.

Де Вуд брызнул липкой, сладковатой слюной:

— Уплотнять?! Ты... пузырь грыжевой! Ты забыл, куда я выписал тебе предписание? Так скажи мне на ушко, мой маленький лизоблюд: какого хрена ты забыл в этом отстойнике? — голос Арнольда стал ласковым, как прикосновение сырой печени.

— Я... я... — Рутра застыл, чувствуя, как в спине что-то хрустнуло, словно сухая ветка в болоте.

— Ja, ja, слушай, фриц недобитый: или ты сейчас же хватаешь свою сортирную зубочистку и выметаешься, или я тебе запрещу левым локтем по воскресеньям пользоваться, шнурок!

— Слушаюсь, господин Арнольд из леса, — промычал Рутра.

Старые морщинистые волосы на ушах Арнольда де Вуда дрогнули, но он сделал вид, что не смог уловить издевку «туалетного мальчика». Тень Арнольда поспешно удалилась.

Рутра методично поднял сначала первое колено — артрозное, затем второе — уже гемартрозное. Скрипя сухожилиями, которые будто веками жили без смазки, он направился в Место Счастья И Радости Для Работников Министерства (МСИРДРМ). Место, казавшееся веселым, на деле было потной комнатой без окон и дверей. И нет, буквально без дверей: сотрудники проходили через собачий лаз. Дверь заменили по распоряжению «Деревянного Арни» — он считал, что, проползая сквозь прелые, как усы самого Арнольда, собачьи дверки, работники будут повышать свой КПД. Пф. Ну и чушь.

Чуть не порвав задний карман и без того исхудавших рабочих брюк, Рутра по-кошачьи заполз в МСИРДРМ. Комната, больше похожая на глубокий подвал, в действительности напоминала собачью будку: шкафчики размером с кукольный домик и скамьи толщиной с вафельную трубочку со вкусом горелого пенопласта — точь-в-точь как те, что подавали на праздничный стол.

Вкус конденсата с мужских складок витал в воздухе этой ужасной будки. Стянув липкую спецовку, Рутра натянул костюм и начал рутинно затягивать синий галстук — так, будто он отправлялся в Северную Контумелию в сотый, нет, в тысячный раз. Обратную дорогу псиный проход встретил с особой «теплотой», порвав и так обветшалую штанину.

Отправляться в Северную Контумелию надлежало сегодня вечером с ржавого, как столбняковый гвоздь, железнодорожного вокзала «Фастидиум».

«Наверное, от английского слова fast. Что ж, многообещающее название», — подумал Рутра.

Черепашьими пальцами достав картавый мобильник, он начал набирать знакомые цифры: 17-17-17. Длинный гудок сменялся насиженным хрипом. Прогремел короткий ответ, будто вердикт:

— Вехикулум в пути. Ожидайте.

Он выплыл из тумана бесшумно, как гной из раны. Это был седан неопределенного цвета — то ли запекшейся крови, то ли облеванного линолеума. Кузов местами вздулся пузырями, похожими на грыжи, а вместо фар тускло горели желтые, подернутые катарактой линзы.

Дверь открылась с хлюпающим звуком. Салон встретил Рутру запахом старой парикмахерской и лишайной крысы. Сиденья, обтянутые потрескавшимся дерматином, были липкими — казалось, они пытаются присосаться к его порванной штанине, впитать в себя остатки тепла. Под ногами хлюпала мутная жижа, в которой плавали обрывки старых газет и чьи-то золотые ногти. Водитель — существо с затылком, похожим на стопку туалетных газет, не оборачивался. Его руки вросли в руль, покрытый слоем многолетнего жира. Из хриплой радиолы доносилось невнятное бормотание — смесь помех и предсмертных вздохов.

Машина тронулась, и Рутру подбросило на кочке. Артрозное колено взвыло матом, а гемартрозное ответило тупой, пульсирующей благодарностью. За окном проносились декорации Министерства: стеклянные бутылочные стены плавились, превращаясь в грязные песочные полосы. Казалось, Вехикулум едет не по асфальту, а по слою сырого фарша, закатывая его в уже разваренные пельмени.

Открыв дверь адской повозки, Рутра вляпался в грязь. При попытке вытянуть ногу гнилая ткань не выдержала: обветшалая штанина с сухим позором и треском лопнула по самый пах. На фоне серой жижи и ржавого металла издевательски вспыхнул розовый ситец в мелкий цветочек — единственная чистая вещь в этом мире выглядела как личное оскорбление Министерству.

— Какой хороший день, — промолвил Рутра, скрывая гримасу печали и сверкая розовым задом.

Вокзал Фастидиум злорадно улыбнулся, царапая ороговевшими губами щеки Рутры. Сахарный состав цвета терпкого чая, от которого сводит живот так, что тот вот-вот треснет, уже прибыл на перрон.

— Отправление через час, — объявил циничный голос из громкоговорителя. Было неясно, принадлежит этот хрип женщине или мужчине, но сути это не имело.

Рутра поправил синий галстук, прикрыл рукой розовые цветы на бедре и захромал к вагону. Шаг нерасторопный, колени подают голос. Путь был не вековой, буквально две минуты, но у ног Рутры были на него другие планы. Пока дряблые рабочие ботинки разносили грязь по сакральному битуму, косые глаза Рутры были зациклены на рыжем дурачке, который бился лбом в кирпичный столб и кричал, что он друг некоего Гарри и пытается попасть в какой-то Гриффиндор.

«Что ж, увлекательно. Было бы неплохо написать на эту тему диссертацию», — подумал Рутра.

Полуживые штаны окончательно поцеловали пол петлями для ремня.

— Дальше придётся так, — проскрипел внутренний голос.

Наконец он добрался до заветных дверей стальной громадины, от которой веяло ароматом мертвых рыбьих глаз. Когда он наступил на первую ступень, колени сказали «раз». Поднявшись на вторую, они выдохнули «два».

— Три, — лязгнула третья ступень и обвалилась.

И вот в клоповничьем коридоре, посреди щелей и личинок мух, распластался Рутра. Поезд тронулся, окончательно сбивая его с ритма жизни. Он лежал на полу, чувствуя, как состав набирает скорость, вбивая его артроз в гнилые доски. Над ним нависла проводница — существо с лицом, затянутым серой марлей вместо кожи. Она молча поставила рядом с его головой стакан с чаем. Жидкость внутри пульсировала, как живая вена.

— Пей, — прохрипел вагон.

Рутра глотнул. Сахар взорвался в крови миллионом иголок. Мир поплыл, розовые цветы на трусах зашевелились, превращаясь в настоящие плотоядные бутоны...

Северная Контумелия встретила Рутру тишиной, которая звенела в ушах громче, чем крики де Вуда. Здесь даже снег не таял на ладони — он просто лежал, равнодушный и пластмассовый.