Кривой мир. Третий курс

Мы сидели в купе вдвоём, тихо, не разговаривая, лишь прижавшись лбами к холодному, слегка вибрирующему стеклу. За ним мелькали, уплывая назад, зелёные поля, тёмные перелески, одинокие фермы — картинки из уходящего времени. То, что мы видели сейчас, завтра уже не будет существовать. Всё станет другим. Мы сами станем другими.

Я закрыла глаза, позволяя воспоминаниям проступать сквозь усталость. Мои страхи — острые, живые, что сжимали горло в подземелье, — поблекли, отступили на задний план, но никуда не исчезли. Они затаились, как тени в углах сознания, напоминая, что всё хорошее, что со мной случилось в этом году, было словно взято в кредит. И скоро — очень скоро — может прийти тот, кто потребует расплаты. Не сожаления, нет. Раскаяния я не чувствовала. Не чувствовала его и сейчас. Три жизни на мне… Они были жизнями уродов. Уродов моральных, духовных, тех, кто в будущем непременно породил бы ещё больше уродства, боли и подлости. Уничтожив их, я совершила не убийство. Я совершила превентивный аборт. Хирургическое удаление гниющей ткани, пока заражение не расползлось дальше.

— Леди?

Голос Гермионы вывел меня из размышлений. Я открыла глаза. Она смотрела на меня, хитро улыбаясь уголком губ.

— Гермиона, — предупредительно протянула я. — Сейчас как ударю.

— Перестань хмуриться, — парировала она, не моргнув глазом. — А то буду так тебя и называть: «леди печального образа». Сидишь, насупилась, будто мир кончился. А он, между прочим, только начался.

Я невольно фыркнула.

— Ладно, ладно, — смахнула я с лица невидимую паутину грусти, словно стряхивая оцепенение. — Ты права. Чего это я?.. Где там наша корзина? — оживилась я, оглядывая полку. — Мне кажется, или там действительно звякают бутылки? Сливочного пива?

На её лице расцвела настоящая, победная улыбка. Я засмеялась, лёгкий, почти невесомый смех, вырвавшийся вопреки всему. Всё-таки я приняла верное решение тогда, взяла у нее номер телефона. Самое верное в своей жизни. Я не осталась одна.

И вот мы уже не сидели, прижавшись к стеклу. Мы возились с плетёной корзиной, извлекая оттуда завёрнутые в пергамент бутерброды с ветчиной и сыром, и те самые бутылки, которые так соблазнительно позвякивали. Смех звучал уже свободнее, снимая напряжение последних недель. Мы, как маленькие, кормили друг друга, откусывая по кусочку и запивая холодным, сладким, слегка пенистым пивом. Вкус был утешительным. В голове от него начинало приятно шуметь, приглушая назойливый шёпот страхов и смывая остатки леденящей серьёзности. В этом купе, мчащемся в неизвестное лето, пахло едой, пивом и свободой. Временной, хрупкой, но нашей.

В окне замелькали первые, недвусмысленные признаки большого города. Сменяя зелёные поля, потянулись длинные ряды кирпичных складов, гигантские ангары с логотипами торговых фирм, приземистые промышленные здания и развязки пригородных дорог, по которым, словно игрушечные, катились машины. Хогвартс и его тайны оставались где-то позади, растворяясь в дымке.

Гермиона, наблюдавшая за этим же пейзажем, вдруг умолкла. Помолчала, глядя на мелькающие за окном черепичные крыши, и спросила, не поворачивая головы:

— Ты как, моя железная леди?

— Нормально, — так же тихо ответила я, чувствуя, как привычная маска холодной собранности вновь облекает меня, как вторая кожа. Путешествие заканчивалось.

Паровоз издал протяжный, тоскливый гудок, эхом отозвавшийся под высокими сводами. Прибыли. Вокзал «Кингс-Кросс» встретил нас привычным гомоном, смешанным с запахом угольной пыли, пота и надежд. Вот и дверной проём вагона — уже не убежище, а окно в другой мир, чётко очерченный и полный ожиданий. На платформе виднелись фигуры встречающих: чопорные лорды и леди в дорогих, хоть и несколько старомодных, пальто, сдержанно кивающие своим отпрыскам; взволнованные семьи, обнимающие детей; одинокие слуги с табличками.

Мы с Гермионой, придерживая подолы мантий, чтобы не запнуться, спрыгнули на плиты платформы. Следом за нами плавно выплыл и мягко опустился наш багаж. Мы отошли от вагона в сторону, подальше от потока спешащих людей. Летнее лондонское солнце, пробивающееся сквозь стеклянную крышу, слепило глаза, норовило залезть под веки.

Я взяла Гермиону за рукав её мантии.

— Ну что, подруга, — сказала я, — Жду тебя в июле, в мэноре. Багаж оставь — Бодрик заберёт.

— Хорошо, Лина, — Гермиона улыбнулась в ответ, но в её глазах читалась та же сосредоточенная серьёзность, что была и у меня. Она добавила чуть тише: — До встречи?

— Ага. Давай.

Она кивнула, поправила сумку на плече и пошла уверенным шагом в сторону арки, ведущей на магловскую часть вокзала. Её фигура на мгновение затерялась в толпе, мелькнула у самого портала и скрылась. Теперь мы были каждая в своём мире. Но ненадолго.

Я отступила ещё дальше в сторону, в тень у массивной чугунной колонны, подальше от суеты встречающих и счастливых возгласов. Убедившись, что на меня никто не обращает особого внимания, я произнесла чётко и негромко:

— Бодрик.

Воздух с тихим хлопком сжался передо мной, и возник знакомый тощий силуэт с огромными ушами, одетыми в аккуратно отутюженную наволочку с вышитым гербом Поттеров.

— Леди, с прибытием, — проскрипел его хрипловатый, почтительный голос. Большие, влажные глаза смотрели на меня с преданностью и готовностью.

— Здравствуй, Бодрик, — кивнула я. — Захвати весь багаж. — Я указала жестом на свой кожаный чемодан и вещи Гермионы. — И… наверное, давай домой.

Я протянула руку. Его сухая, жилистая лапка с острыми ногтями осторожно ухватила мои пальцы.

— Да, леди.

Знакомое ощущение тошноты, мощный рывок под ложечкой — и мир завертелся в вихре аппариции. Давило на уши, выворачивало внутренности. Резкий толчок в ноги, я сделала шаг, чтобы удержать равновесие, и… всё стихло.

Я стояла уже не на шумной платформе, а на идеально ухоженной гравийной дорожке перед главным входом в мэнор Поттеров. Высокое, строгое здание из красного кирпича с высокими окнами, увитое плющом, возвышалось передо мной. Воздух пах свежескошенной травой, розой и тишиной.

— Леди изволит принять ванну или сначала завтрак? — почтительно проскрипел Бодрик, уже водворивший наш багаж у крыльца. — И то и другое готово.

Я взглянула на тяжёлые дубовые двери, за которыми меня ждало отдых, но и лето подготовки и новых битв. Смыть дорожную пыль и напряжение было необходимо.

— Сначала ванна, Бодрик, — сказала я, поднимаясь по ступеням. — Накрывай через полчаса в малой гостиной.

— Слушаюсь, леди, — эльф поклонился и исчез.

Я постояла ещё с минуту у массивной дубовой двери, впитывая в себя ощущение возвращения. Воздух здесь был другим — не сыроватым и пахнущим камнем, как в Хогвартсе, а тёплым, напоённым ароматами старого дерева, сушёной лаванды и летнего сада, доносившегося из-за дома. Лёгкий ветерок шелестел листьями магнолии. Я вздохнула, глубоко и осознанно, сбрасывая с плеч невидимый груз дороги, и толкнула тяжёлую дверь.

Она беззвучно распахнулась, приветствуя хозяйку. Я переступила порог холла особняка Поттеров. Прохлада полумрака после яркого солнца обволокла кожу. Лёгким, привычным движением я скинула дорожную мантию и шляпку. Домашняя магия, древняя и чуткая, мягко подхватила их, и они, подхваченные едва ощутимым дуновением, поплыли к высокой резной вешалке у стены, заняв своё место.

С удовольствием провела ладонью по гладкой, тёмной поверхности дубовой панели. Древесина была тёплой, почти живой. И дом отозвался — не звуком, а еле уловимой дрожью, прошедшей по стенам, лёгким, радостным гулом в самой сердцевине. Как верный пёс, давно не видевший хозяина, скуливший от счастья где-то в глубине своей собачьей души.

— Здравствуйте все, — воскликнула я в тишину холла, и голос мой прозвучал громче, чем я планировала. — Я вернулась!

Невольная, широкая улыбка расцвела на моём лице. Здесь не нужно было играть, скрывать или рассчитывать. Здесь можно было просто быть.

Придерживаясь рукой за тёплые, отполированные поколениями рук дубовые перила, я стала подниматься по широкой лестнице на второй этаж, в свою комнату. Всё в ней осталось точно таким, каким я оставила на зимних каникулах: высокий балдахин над кроватью, тяжёлые портьеры на окнах, приглушающие свет, книжные полки, заставленные не только учебниками, но и старыми семейными фолиантами. Тишина здесь была уютной, обволакивающей. Я быстро переоделась в мягкий шёлковый халат и прошла в смежную ванную комнату, где уже струился в огромной мраморной чаше ароматный пар.

После долгой, расслабляющей ванны и лёгкого, но сытного завтрака, который Бодрик с искусством истинного мажордома подал в уютной малой гостиной, я направилась в кабинет. Это было сердце дома — комната, где хранилась память рода. Воздух здесь пах старым пергаментом, дорогим коньяком и легчайшей пылью веков.

Я подошла к каминной полке, над которой в тяжёлых, золочёных рамах висели два больших портрета. На них смотрели мои близкие. Не живые, но всё же родные.

— Здравствуй, Дедушка, здравствуй, Бабушка, — тихо поприветствовала я их.

На портретах ожило движение. Бабушка Юфимия, изящная дама с серебристыми волосами, уложенными в сложную причёску, и умными, добрыми глазами, озарилась лучезарной улыбкой. Дед Флимонт, чьё лицо с седыми баками и пронзительным, оценивающим взглядом обычно выражало суровость, сейчас смягчился, и уголки его глаз собрались в мелкие морщинки от улыбки. Он ласково мне кивнул.

— Здравствуй, дорогая внучка, — мягко сказала бабушка, и её голос, хоть и идущий словно из-за стекла, звучал тёпло и реально. — Ну, рассказывай скорее! Мы скучали по твоим историям.

— Ну, хорошо, — устроилась я в глубоком кресле напротив камина, поджав под себя ноги. — Садитесь поудобнее. В этот раз история будет… длинной.

И я начала свой рассказ. О возвращении в Хогвартс, о чёрной тетради у туалета, о нагнетаемой атмосфере страха, об интригах, о Локонсе, который оказался вовсе не тем, кем казался… Я опускала самые мрачные и кровавые детали, те, что были связаны со мной лично, но даже очищенная версия событий звучала как захватывающий и опасный роман. Я рассказывала о подозрениях, о Тайной Комнате, о нашей с Гермионой «победе» и об официальной версии, которую теперь принимал весь магический мир.

Рассказ и вправду получился долгим. За время повествования солнце за окном успело сместиться, окрасив комнату в золотистые тона. Бодрик дважды появлялся бесшумно, как тень, — сначала с подносом, на котором дымился фарфоровый чайник и лежало печенье, а потом, чтобы сменить остывший чай на свежий. Дедушка Флимонт временами хмурил седые брови, внимательно слушая, а бабушка Юфимия ахала и хлопала в ладоши в особенно драматичных местах, словно наблюдала за спектаклем. И в этой комнате, полной теней прошлого и портретной магии, среди самых преданных (хоть и нарисованных) слушателей, я наконец-то позволила себе ощутить что-то вроде покоя. Здесь, дома, я была не «девочкой-которая-выжила», не подозреваемой в некромантии, не игроком в опасные игры. Я была просто Линой. Их внучкой. И это, пожалуй, было самым ценным ощущением за весь этот долгий, страшный и невероятный год.

Полмесяца пролетело, как лёгкая птичка над садом моей жизни, — я едва успела это заметить. Дни были заполнены до краёв. Я усердно занималась с дедушкой и бабушкой магией, точнее — её теорией. Они, разумеется, не могли помочь мне с практическими занятиями, будучи запертыми в золочёных рамках портретов, но теорию, древнюю и глубокую, доносили безупречно. Их объяснения были кристально ясны, подкреплены примерами из давно ушедшей эпохи, когда магия была иной — более грубой, более сильной, менее стеснённой условностями. Я старалась изо всех сил. Зубрила толстые фолианты с потрескавшимися переплётами, вникала в запутанные схемы заклинательных жестов, разбирала этимологию заклинаний на древних наречиях. Сидела за столом в библиотеке до позднего вечера, при свете плавающей магической сферы, пока буквы не начинали расплываться перед глазами. Я понимала с холодной, отчётливой ясностью: кроме как на себя, на собственные силы и накопленные знания, мне надеяться не на кого. Если я не выложусь полностью, если дам себе слабину, мой род прервётся на мне. По крайней мере, его главная, английская ветвь. А сейчас, в этих стенах, среди призраков прошлого и магии предков, я впервые за долгое время чувствовала себя частью чего-то большего. Не просто нищей, одинокой сиротой, за которой охотятся, а наследницей, хранительницей. И я внутренне пообещала себе, что вцеплюсь в эту возможность зубами и не разожму челюстей. Переступлю через любого, кто встанет на пути. И никакая затхлая, лицемерная мораль этого гниющего общества меня не остановит.

Так и проходили мои дни в июне: утренние часы за книгами с дедушкой Флимонтом, обсуждавшим тонкости управления магическими потоками; послеобеденные беседы с бабушкой Юфимией о свойствах редких ингредиентов и этикете древних родов; вечера за самостоятельной практикой в отведённой для этого комнате на третьем этаже, где стены были покрыты рунической защитой. Снаружи цвёл сад, пахло скошенной травой и розами, но я почти не выходила.

И вот, в самом конце месяца, моё размеренное, почти монастырское утро было нарушено. Я наслаждалась тихим солнечным утром на террасе, выходящей в сад. Завтрак — свежие круассаны, малиновое варенье, ветчина и обладавший чудесным ароматом чай «Ассам» — подходил к концу. Я как раз раздумывала, не налить ли себе ещё одну чашечку, наблюдая, как пчёлы ворожат над лавандой, когда над столом закружила тёмная, стремительная тень.

Огромный чёрный филин, величественный и бесшумный, плавно спустился, взметнув лёгкую пыльцу с цветков, и сел на резную каменную балюстраду террасы. Он вцепился в неё мощными лапами с блестящими когтями, нетерпеливо ухнул, повернул кованую голову и протянул ко мне лапу. К ней был привязан изящный, но прочный конверт из плотной, дорогой бумаги цвета слоновой кости. На лицевой стороне алым сургучом горделиво красовалась печать с гербом рода Малфоев — стилизованный дракон.

Я кивнула, и Бодрик, появившийся как по волшебству, осторожно снял конверт с лапы птицы. Домовой эльф впился в послание своими огромными, выразительными глазами, совершил несколько быстрых, почти незаметных пассов длинными пальцами, ощупывая невидимые магические поля. Затем, удовлетворённо кивнув, протянул конверт мне, всем своим видом показывая: послание чисто, ловушек нет.

— Покорми посланника и отпусти, Бодрик, — попросила я, уже разламывая сургуч.

Пока филин с достоинством клевал предложенные ему кусочки отборной говядины, я вскрыла конверт и извлекла сложенный втрое лист тонкого, чуть шершавого пергамента. Это было, как и ожидалось, приглашение. Но не просто вежливая просьба провести неделю в гостях у дальних знакомых. Это был официальный вызов. Текст был выведен чётким, каллиграфическим почерком чернилами с серебряным отливом.

Леди Лина Поттер,

Имею честь пригласить Вас 5 июля в поместье Рода Малфоев, Малфой-мэнор, на торжественный вечер и бал, посвящённый успешному окончанию наследниками избранных Родов второго курса Школы Чародейства и Волшебства «Хогвартс».

Приём начнётся в восемь часов вечера.

С глубочайшим почтением,

Наследник Рода Малфоев,

Драко Люциус Малфой.

P.S. Вас может сопровождать одна особа по Вашему выбору.

Филин, закончив трапезу, громко ухнул, взмахнул мощными крыльями, поднял с террасы лёгкий вихрь из крошек и лепестков, и, набрав высоту, скрылся в безоблачном летнем небе.

Я ещё раз перечитала пергамент, пальцы слегка похрустывали на дорогой бумаге. Бал. «Для избранных». Это был не просто светский раут. Это была заявка на выход, на признание, на вступление в игру на новой, более опасной площадке. И Драко, что характерно, предоставлял мне право привести союзника. Одна особа. Выбор был очевиден.

Что ж… Пора звать в мэнор Гермиону.

Я вернулась в кабинет, взяла лист своего, чуть менее роскошного, пергамента и набросала короткое, но ёмкое приглашение для подруги, вложив в конверт и официальное приглашение от Малфоев. Потом позвала Бодрика.

— Отнеси это мисс Грейнджер, — сказала я, вручая ему оба конверта. — Устно передай, что на сборы и улаживание дел у неё есть пара дней. И что я жду её здесь послезавтра к ужину.

— Слушаюсь, леди, — эльф почтительно склонил голову, взял письма и с тихим хлопком исчез.

В воздухе повисло ожидание. Спокойные учебные дни заканчивались. Впереди был бал, Малфой-мэнор и новый виток этой сложной, опасной партии. Я взглянула на портрет деда Флимонта, который наблюдал за мной с каминной полки. Он молча поднял бокал с нарисованным виски — тост за предстоящую битву. Я едва заметно кивнула в ответ. Пора готовиться.