Кривой мир. Второй курс.

***Гермиона Грейнджер***

Поезд Хогвартс-Экспресс катился на юг, и за окном плыли зелёные просторы, уже не казавшиеся волшебными. Гермиона смотрела на них и думала о самом простом и самом невозможном: хотелось, чтобы этот год — нет, весь этот мир — просто не существовал.

«Зачем? — стучало в висках. — Зачем он мне, если я в нём чужая?»

Она не просилась в него. Её мир был другим: там правила были написаны в учебниках, а уважение зарабатывалось оценками. Там она была своей.

А здесь всё криво и неправильно. И лишь одна вещь в этом кривом мире обрела вдруг жёсткую, почти математическую ясность. Она видела не два мира — старый и новый. Она видела три.

Первый мир — её собственный, прежний. Мир родителей, библиотек, железной логики. Дом. Но обратного пути нет. Письмо из Хогвартса сожгло мосты.

Второй мир — мир магии. Древний, роскошный, жестокий. Мир, где её знания — всего лишь красивая обёртка для ярлыка «грязнокровка». Здесь она навсегда пришелец.

И был третий мир. Мир Лины Поттер.

Гермиона осознала это с ледяной ясностью: она, Гермиона, могла существовать в первых двух мирах. Пусть и с трудом, пусть на птичьих правах. Но в мир Лины ей входа не было. Это была отдельная, замкнутая вселенная, выстроенная на законах, которых Гермиона не понимала: на грязи, голоде, доверии только к собственному кулаку и вечном расчёте цены. В мире Лины не было места ни детским сказкам о магии, ни её, Гермионы, книжной, наивной вере в справедливость.

Получался страшный баланс: Гермионе было плохо в мире магии. Но Лине Поттер было не просто «плохо» — она была чужой везде. Даже в Хогвартсе, этом убежище, она была лишь временным, подозрительным гостем, «девочкой-крысой из приюта». Её одиночество было абсолютным, фундаментальным.

И из этого осознания родилась не жалость, а новая, трезвая логика. Если тебя отовсюду отторгают, нужно искать точку опоры не среди тех, кто тебя презирает, а среди тех, кто силён в своём изгнанничестве. Лина была сильна. Не титулами, не богатством, а умением выживать в мире, который не щадит никого. Этому нельзя научиться по учебникам «Тысячи магических трав и грибов». Этому можно только… подсобить.

Идея оформилась в твёрдое решение: Гермиона готова помочь. Не из сострадания, а из стратегической необходимости выживания. Из потребности построить мост между своим шатким положением и её неприкаянностью. Она могла предложить знания, порядок, упрямую лояльность. А в обмен — получить бесценное: урок настоящей реальности. И, возможно, шанс перестать быть просто чужой, а стать… полезной. Нужной.

Если, конечно, Лина примет эту руку. Если сможет увидеть в ней не «домашнюю заучку», а потенциального союзника. Пока это была лишь тихая, но упрямая надежда, стучавшая в такт колёсам, увозившим её прочь от замка, где она впервые поняла, что значит быть по-настоящему одинокой, и где она, возможно, нашла единственного человека, который поймёт это чувство лучше неё.

***Лина Клэр Поттер***

После той нелепости с камнем, Квирреллом и всем прочим, Дамблдор, разумеется, вызвал меня к себе.

Его кабинет был таким, каким должен был быть: вращающиеся серебряные приборы тихо позванивали, феникс дремал на насесте, а сам директор сидел за массивным столом, заваленным пергаментами, и источал беспокойство, мудрость и озабоченность с такой интенсивностью, что воздух казался густым от них. Он весь был — воплощённое участие. Прямо-таки излучал его каждым морщинистым сантиметром своей бороды.

— Лина, девочка моя,— начал он, и его голубые глаза, обычно мерцавшие весельем, сейчас смотрели на меня с неподдельной, тяжёлой печалью. — Присаживайся. Позволь предложить тебе чаю? Лимонную дольку? Он просто волшебен сегодня.

Он настойчиво сунул мне в руки фарфоровую чашку, не отрывая взгляда. Он всё время пытался заглянуть мне в глаза, поймать взгляд, прочитать что-то. И всё время говорил. Нёс такую околесицу, что даже у меня, видавшей виды, слегка зависало сознание.

Оказывается, профессор Квиррелл, несмотря на то, что был одержим Темным Лордом и пил кровь единорога — а Дамблдор здесь внимательно наблюдал за моей реакцией, ища подтверждение, знаю ли я про это, — был «трагической, глубоко несчастной душой, зашедшей не туда». И что любое убийство, даже если это акт самообороны, «отрывает кусочек твоей души, Лина». Он произнёс это с таким сокрушённым видом, словно лично присутствовал при этом отрыве. «Иногда, — прошептал он, и в его глазах мелькнуло что-то древнее и ужасное, — лучше бы пасть жертвой, чем стать палачом. Целостность души — величайшая ценность».

Вот так. По его словам, лучше бы я тогда самоубилась. Ну уж извините, господин директор, это не про меня. Зря что ли я выживала в том аду, в который, как я теперь понимала всё яснее, меня загнал отчасти и он, «самый светлый волшебник современности», со своими играми в кошки-мышки с Волан-де-Мортом, использующими детей в качестве приманки.

Я нацепила свою лучшую маску — маску недалёкой, напуганной девицы. Тупо блеяла, глядя в коленки: «Я не знала… я не хотела… я очень сожалею…» Бее-ее. Внутри же холодно соображала: и что теперь, всегда, когда меня будут пытаться убить, я должна буду сначала советоваться со Светочем в лице Дамблдора? «Простите, профессор, тут ко мне в подземелье пришёл человек с лицом на затылке, можно мне защищаться или лучше покорно дать ему свернуть шею, чтобы душа не пострадала?»

Дамблдор потом сокрушённо вздохнул, сказал, что я его разочаровала, но у меня, к счастью, есть шанс. Шанс вообще. Если я буду вести себя так, как рекомендует он, мой законный опекун. От слова «опекун» меня всего передернуло. Если я, мол, свяжу свою жизнь с добром и светом и буду «искать дружбы и поддержки среди тех, кто твёрдо стоит на позициях Общего Блага». Это он, что ли, на рыжее семейство Уизли намекал? Всё отпустил меня с видом усталого, но не сдавшегося пастуха, который не оставит заблудшую овечку во тьме, как бы та ни брыкалась.

Потом я пошла к себе в спальню. Вернее, попыталась. В гостиной меня, как стервятники, перехватили рыжие братья-ублюдки — двое старших, с вечными глупыми ухмылками, и их тупой шестой братец, Рон, который обычно делал вид, что я невидима. И начали лить в уши сироп.

Оказывается,«то, что было — прошло» (спасибо, кэп), и они меня, сиротку, уважают за то, что мои родители «всегда были на светлой стороне». И, о чудо, их родители были лучшими друзьями Поттеров! И их мама, Молли Уизли, всегда будет рада видеть меня, сиротку, в их Норе. «У нас всегда есть место за столом для ещё одного!» — сиял один из близнецов. А тупой шестой всё хмурился и, в конце концов, буркнул: «Да и вообще, почему ты всё время игнорируешь меня?»

Я стояла посреди этого театра абсурда с каменным лицом,ощущая, как нарастает тихое, чистое бешенство. Пока один из них не попытался панибратски ткнуть меня в плечо. Я даже не дрогнула, просто медленно перевела на его руку ледяной, безразличный взгляд. Рука замерла в воздухе. Этого момента неловкости хватило, чтобы я, не сказав ни слова, просто развернулась и ушла, оставив их давить своё рыжее братство без меня.

В спальне был бедлам, но другого рода — счастливый и шумный. Девочки — Парвати Патил, Лаванда Браун и Фэй Данбар — с визгом и смехом совали в сундуки платья, книги и безделушки.

—Я проведу первую неделю у бабушки в Девоне, а потом мы с мамой поедем в Париж! — щебетала Фэй, пытаясь закрыть переполненный чемодан.

— Мы с Терри поедем на две недели на север, в его фамильное поместье, — сказала Лаванда, стараясь говорить небрежно, но не скрывая лёгкого волнения. — Там будут его родители, конечно. Нужно привыкать. А потом у меня будут уроки… — она понизила голос до доверительного шёпота, — подготовки к официальной помолвке. Мама нашла ведьму из хорошей семьи, которая учит, как вести себя в светском обществе уже как невеста.

Парвати, аккуратно укладывая шёлковые шарфы, обменялась с Лавандой смущённым, но гордым взглядом.

—А я… я проведу неделю в поместье Пью, — тихо сказала Парвати. — С Эдрианом.

—Мой Эдриан уже на третьем курсе, — пояснила она, поправляя изящный браслетик на запястье. — Как закончит Хогвартс и пройдёт стажировку в министерстве, сразу будет наша помолвка объявлена официально.

—А мой Терри — на втором, в Пуффендуе, — добавила Лаванда, и в её голосе тоже звучала спокойная, взрослая уверенность. — Наши семьи договорились ещё когда нам было по семь. На следующее лето, скорее всего, обручимся.

Я молча собирала свои жалкие пожитки в потрёпанную сумку. Сундука у меня не было. Его разбили нищие под мостом в последние дни августа, перед самым первым сентября.

Меня выдернули из этих воспоминаний. В дверь постучала староста Гриффиндора, Элинор Бранстон, та самая, что вместе с занудой Перси Уизли всем заправляла. Её лицо было бесстрастным.

—Поттер, с тобой хочет поговорить профессор МакГонагалл. Немедленно.

В кабинете декана не было ни двусмысленностей, ни сладких речей. Воздух пах пылью, пергаментом и строгостью.

—Садись, — сказала МакГонагалл, не поднимая глаз от бумаг. Когда она наконец посмотрела на меня, в её взгляде не было ни злобы, ни участия. Была холодная, бесстрастная деловитость.

—Решение о твоей летней… занятости, — она произнесла это слово с ледяной, ядовитой отчётливостью, — утверждено. Ты отправишься не в Святой Мунго. Ты будешь прикомандирована в качестве санитарки низшего разряда в одно из вспомогательных лечебных заведений для хронически больных магами или слабоумных волшебников.

Она сделала паузу, давая словам осесть.

—Твои обязанности будут включать уборку нечистот, смену испачканного белья и удержание буйных пациентов во время процедур. Это не наказание. Это — благотворительная стажировка для учеников, испытывающих… трудности с интеграцией в магическое общество. Она займёт два летних месяца. После чего ты вольна отправиться куда пожелаешь. Вернуться в приют для девочек, к примеру.

Она протянула мне конверт из грубого пергамента.

—Это письмо к главному целителю лечебницы «Приют волшебника» в Вулверхэмптоне. Можешь направляться туда прямо с вокзала, там извещены. А теперь можешь идти.

Угроза была не абстрактной. Она была грязной, вонючей и унизительной. Но пока я шла обратно, сквозь дрожь в коленках, в голове что-то щёлкнуло. На фоне леденящего ужаса от «аренды тела», который в ужасе обсуждали старшекурсницы, эта картина, нарисованная МакГонагалл, внезапно предстала в ином свете. Не доброта, нет. Но и не личная месть. Конкретика. Место. Работа. Пусть отвратительная. Но — место. И два месяца, а не вечность. После — свобода. Пусть и свобода нищенки. Это была сделка. Скверная, но честная.

Вечером был «праздничный» пир по случаю окончания года. И тут случилось то самое, последнее блядство. Дамблдор встал, чтобы объявить итоги факультетского кубка.

Он, конечно, устроил целое представление. С драматическими паузами, с взглядами, полными значимости. Говорил о храбрости, находчивости, верности друзьям. Потом начал начислять баллы.

За «хладнокровие перед лицом невероятной опасности» — пятьдесят баллов Гриффиндору, мисс Поттер. Зал ахнул.

За «проявление истинного милосердия, даже к тому, кто его, казалось бы, не заслуживает» (это он, видимо, про то, что я не добила Квиррелла) — ещё шестьдесят.

За «сохранение в тайне жизненно важной информации ради высшего блага» (то есть за то, что я не стала кричать на всё школу, что директор подложил меня, первокурсницу, под Темного Лорда) — семьдесят пять.

Итог был предсказуем. Алые и золотые флаги Гриффиндора взмыли под потолок, заглушая ропот Слизерина и недоумённый шум других столов. Наш стол ревел. Ко мне тянулись десятки рук, хлопали по спине, кричали что-то. Я сидела, ощущая на своём лице кривую, натянутую улыбку, которую сочли бы скромной. Внутри была только пустота и острый, знакомый холод. Меня только что публично купили. Оптом. За баллы, за славу факультета, за аплодисменты. Сделали из меня удобную сказочку, символ. И похоронили под этим всё, что было на самом деле: страх, грязь, расчёт и тот тихий ужас один на один с тем, у чего не было даже собственного лица.

Утро было серым и дождливым. Из окон карет, везущих нас к «Хогвартс-Экспрессу», Хогвартс казался мрачным силуэтом в тумане. Платформа «Хогсмид» кишела учениками, родителями, совиной почтой и сумятицей прощаний. Я пробиралась сквозь эту толпу, прижимая к груди свою тощую сумку, стараясь быть невидимой. Моя цель было самое дальнее купе в хвосте поезда, где, как я помнила, обычно никого не было.

Я уже открывала дверь, когда услышала сзади робкий голос:

—Лина?

Обернулась. Гермиона Грейнджер стояла, теребя ручку своей новенькой, явно купленной родителями, кожаной сумки. На её плече сидел рыжий кот. Она выглядела потерянной, как щенок, отбившийся от стаи.

—Можно… мне с тобой? — она не смотрела в глаза, её взгляд скользил по стене вагона. — Там везде… они все…

Она не договорила. Не нужно было. «Они все» означало семьи, встречи, обсуждение каникул, к которым у неё, маглорождённой выскочки, не было ключа. Как и у меня.

Я молча кивнула, отодвинулась, пропуская её внутрь. Разговора не получилось бы. Не было смысла начинать то, что через несколько часов улетучится, как пар на холодном стекле. Мы были просто двумя случайными попутчиками, которых вытолкнул в этот вагон один и тот же ветер одиночества. Она устроилась у окна, я — напротив, у коридора. Поезд тронулся, увозя нас прочь от замка, который для одной так и не стал домом, а для другой оказался ложным обещанием.

Когда показались пригород Лондона Гермиона нарушила молчание:

- Лина , запиши мой номер телефона.

Молчание, потом, хмурый взгляд, - Запишу.

Шуршание бумаги.

- Позвонишь?

- Не знаю.